![]() Главная страница Случайная страница КАТЕГОРИИ: АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника |
Глава 12. Дон Педро Сангре
Обменявшись приветственными сигналами, «Синко Льягас» и «Энкарнасион» легли в дрейф на расстоянии четверти мили друг от друга. Через это пространство покрытого рябью и залитого солнцем моря от «Синко Льягас» к «Энкарнасиону» направилась шлюпка с шестью гребцами-испанцами. На корме с доном Эстебаном де Эспиноса сидел капитан Блад. На дне шлюпки стояли два железных ящика, хранивших пятьдесят тысяч песо. Золото во все времена было отличным доказательством добросовестности, а Блад считал необходимым произвести самое благоприятное впечатление. Правда, люди Блада пытались доказать ему, что он слишком уж усердствовал в обеспечении обмана, однако он сумел настоять на своём. Он взял с собой также объёмистую посылку с многочисленными печатями герба де Эспиноса-и-Вальдес, адресованную испанскому гранду, – ещё одно «доказательство», поспешно сфабрикованное на «Синко Льягас». В немногие минуты, оставшиеся до прибытия на «Энкарнасион», Блад давал последние указания своему молодому спутнику – дону Эстебану, который, видимо, все ещё колебался в чем-то и не мог решиться высказать вслух свои сомнения. Блад внимательно взглянул на юношу. – А что, если вы сами выдадите себя? – воскликнул тот. – Тогда все закончится крайне печально для… всех. Я просил твоего отца молиться за наш успех, а от тебя жду помощи, – сказал Блад. – Я сделаю все, что смогу. Клянусь богом, я сделаю все! – с юношеской горячностью воскликнул дон Эстебан. Блад задумчиво кивнул головой, и никто уже не произнёс ни слова до тех пор, пока шлюпка не коснулась обшивки плавучей громады «Энкарнасиона». Дон Эстебан в сопровождении Блада поднялся по верёвочному трапу. На шкафуте в ожидании гостей стоял сам адмирал – высокий, надменный человек, весьма похожий на дона Диего, но немного старше его и с сединой на висках. Рядом с ним стояли четыре офицера и монах в черно-белой сутане доминиканского ордена. Испанский адмирал прижал к груди своего племянника, объяснив себе его трепет, бледность и прерывистое дыхание волнением от встречи с дядей. Затем, повернувшись, он приветствовал спутника дона Эстебана. Питер Блад отвесил изящный поклон, вполне владея собой, если судить только по его внешнему виду. – Я – дон Педро Сангре, – объявил он, переводя буквально свою фамилию на испанский язык, – несчастный кабальеро из Леона, освобождённый из плена храбрейшим отцом дона Эстебана. – И в нескольких словах он изложил те воображаемые обстоятельства, при которых он якобы попал в плен к проклятым еретикам с острова Барбадос и как его освободил дон Диего. – Benedicticamus Domino 43, – сказал монах, выслушав эту краткую историю. – Ex hoc nunc et usque in seculum[42], – скромно опустив глаза, ответил Блад, который всегда, когда это было ему нужно, вспоминал о том, что он католик. Адмирал и офицеры, сочувственно выслушав рассказ кабальеро, сердечно его приветствовали. Но вот наконец был задан давно уже ожидаемый вопрос: – А где же мой брат? Почему он не прибыл на корабль, чтобы лично приветствовать меня? Эспиноса-младший ответил так: – Мой отец с огорчением вынужден был лишить себя этой чести и удовольствия. К сожалению, дорогой дядя, он немного нездоров, и это заставляет его не покидать своей каюты… О нет, нет, ничего серьёзного! У него лёгкая лихорадка от небольшой раны, полученной им во время недавнего нападения на остров Барбадос, когда, к счастью, был освобождён из неволи и этот кабальеро. – Позволь, племянник, позволь! – с притворной суровостью запротестовал дон Мигель. – Какое нападение? Мне ничего не известно обо всем этом. Я имею честь представлять здесь его католическое величество короля Испании, а он находится в мире с английским королём. Ты уже и так сообщил мне больше, чем следовало бы… Я попытаюсь забыть все это, о чем попрошу и вас, господа, – добавил он, обращаясь к своим офицерам. При этом он подмигнул улыбающемуся капитану Бладу и добавил: – Ну что ж! Если брат не может приехать ко мне, я сам поеду к нему. Дон Эстебан побледнел, словно мертвец, с лица Блада сбежала улыбка, но он не потерял присутствия духа и конфиденциальным тоном, в котором восхитительно смешивались почтительность, убеждение и ирония, сказал: – С вашего позволения, дон Мигель, осмеливаюсь заметить, что вот именно этого вам не следует делать. И в данном случае я высказываю точку зрения дона Диего. Вы не должны встречаться с ним, пока не заживут его раны. Это не только его желание, но и главная причина, объясняющая его отсутствие на борту «Энкарнасиона». Говоря по правде, раны вашего брата, дон Мигель, не настолько уж серьёзны, чтобы помешать его прибытию сюда. Дона Диего гораздо больше тревожит не его здоровье, а опасность поставить вас в ложное положение, если вы непосредственно от него услышите о том, что произошло несколько дней назад. Как вы изволили сказать, ваше высокопревосходительство, между его католическим величеством королём Испании и английским королём – мир, а дон Диего, ваш брат… – Блад на мгновение запнулся. – Полагаю, у меня нет необходимости что-либо добавлять. То, что вы услыхали о каком-то нападении, только слухи, вздорные слухи, не больше. Ваше высокопревосходительство прекрасно понимает это, не правда ли? Его высокопревосходительство адмирал нахмурился. – Да, я понимаю, но… не все, – сказал он задумчиво. На какую-то долю секунды Бладом овладело беспокойство. Не вызвала ли его личность сомнений у этого испанца? Но разве по одежде и по языку кабальеро Педро Сангре не был настоящим испанцем и разве не стоял рядом с ним дон Эстебан, готовый подтвердить его историю? И прежде чем адмирал успел вымолвить хотя бы слово, Блад поспешил дать дополнительное подтверждение: – А вот здесь в лодке два сундука с пятьюдесятью тысячами песо, которые нам поручено доставить вашему высокопревосходительству. Его высокопревосходительство даже подпрыгнул от восторга, а офицеры его внезапно заволновались. – Это выкуп, полученный доном Диего от губернатора Барба… – Ради бога, ни слова больше! – воскликнул адмирал. – Я ничего не слышал… Мой брат желает, чтобы я доставил для него эти деньги в Испанию? Хорошо! Но это дело семейное. Оно касается только моего брата и меня. Сделать это, конечно, можно. Но я не должен знать… – Он смолк. -Гм! Пока будут поднимать на борт эти сундуки, прошу ко мне на стаканчик малаги, господа. И адмирал в сопровождении четырех офицеров и монаха, специально приглашённых для этого случая, направился в свою каюту, убранную с королевской роскошью. Слуга, разлив по стаканам коричневатое вино, удалился. Дон Мигель, усевшись за стол, погладил свою курчавую острую бородку и, улыбаясь, сказал: – Пресвятая дева! У моего брата, господа, предусмотрительнейший ум. Ведь я мог бы неосторожно посетить его на корабле и увидеть там такие вещи, которые мне, как адмиралу Испании, было бы трудно не заметить. Эстебан и Блад тут же с ним согласились. Затем Блад, подняв стакан, выпил за процветание Испании и за гибель идиота Якова, сидящего на английском престоле. Вторая половина его тоста была вполне искренней. Адмирал рассмеялся: – Синьор! Синьор! Жаль, нет моего брата. Он обуздал бы ваше неблагоразумие. Не забывайте, что его католическое величество и король Яков добрые друзья, и, следовательно, тосты, подобные вашим, в этой каюте, согласитесь, неуместны, но, поскольку такой тост уже произнесён человеком, у которого есть особые причины ненавидеть этих английских собак, мы, конечно, можем выпить, господа, но… неофициально. Все громко рассмеялись и выпили за гибель короля Якова с ещё большим энтузиазмом, поскольку тост был неофициальным. Затем дон Эстебан, беспокоясь за судьбу отца и помня, что страдания его затягивались по мере их задержки здесь, поднялся и объявил, что им пора возвращаться. – Мой отец торопится в Сан-Доминго, – объяснил юноша. – Он просил меня прибыть сюда только для того, чтобы обнять вас, дорогой дядя. Поэтому прошу вашего разрешения откланяться. Адмирал, разумеется, не счёл возможным их задерживать. Подходя к верёвочному трапу, Блад тревожно взглянул на матросов «Энкарнасиона», которые, перегнувшись через борт, болтали с гребцами шлюпки, качавшейся на волнах глубоко внизу. Поведение гребцов, однако, не вызывало оснований для беспокойства. Люди из команды «Синко Льягас», к счастью для себя, держали язык за зубами. Адмирал попрощался с Эстебаном нежно, а с Бладом церемонно: – Весьма сожалею, что нам приходится расставаться с вами так скоро, дон Педро. Мне хотелось бы, чтобы вы провели больше времени на «Энкарнасионе». – Мне, как всегда, не везёт, – вежливо ответил Блад. – Но льщу себя надеждой, что мы вскоре встретимся, кабальеро. – Вы оказываете мне высокую честь, дон Мигель, – церемонно ответил Блад. – Она превышает мои скромные заслуги. Они спустились в шлюпку и, оставляя за собой огромный корабль, с гакаборта которого адмирал махал им рукой, услыхали пронзительный свисток боцмана, приказывающий команде занять свои места. Ещё не дойдя до «Синко Льягас», они увидели, что «Энкарнасион», подняв паруса и делая поворот оверштаг[43], приспустил в знак прощания флаг и отсалютовал им пушечным выстрелом. На борту «Синко Льягас» у кого-то (позже выяснилось, что у Хагторпа) хватило ума ответить тем же. Комедия заканчивалась, но финал её был неожиданно окрашен мрачной краской. Когда они поднялись на борт «Синко Льягас», их встретил Хагторп. Блад обратил внимание на какое-то застывшее, почти испуганное выражение его лица. – Я вижу, что ты уже это заметил, – тихо сказал Блад. Хагторп понимающе взглянул на него и тут же отбросил мелькнувшую в его мозгу мысль: капитан Блад явно не мог знать о том, что он хотел ему сказать. – Дон Диего… – начал было Хагторп, но затем остановился и как-то странно посмотрел на Блада. Дон Эстебан перехватил взгляды, какими обменялись Хагторп и Блад, побледнел как полотно и бросился к ним. – Вы не сдержали слова, собаки? Что вы сделали с отцом? – закричал он, а шестеро испанцев, стоявших позади него, громко зароптали. – Мы не нарушали обещания, – решительно ответил Хагторп, и ропот сразу умолк. – В этом не было никакой необходимости. Дон Диего умер ещё до того, как вы подошли к «Энкарнасиону». Питер Блад продолжал молчать. – Умер? – рыдая, спросил Эстебан. – Ты хочешь сказать, что вы убили его! Отчего он умер? Хагторп посмотрел на юношу. – Насколько я могу судить, – сказал он, – он умер от страха. Услышав такой оскорбительный ответ, дон Эстебан влепил Хагторпу пощёчину, и тот, конечно, ответил бы ему тем же, если бы Блад не стал меж ними и если бы его люди не схватили молодого испанца. – Перестань, – сказал Блад. – Ты сам вызвал мальчишку на это, оскорбив его отца. – Я думаю не об оскорблении, – ответил Хагторп, потирая щеку, – а о том, что произошло. Пойдём посмотрим. – Мне нечего смотреть, – сказал Блад. – Он умер ещё до того, как мы сошли с борта «Синко Льягас», и уже мёртвый висел на верёвках, когда я с ним разговаривал. – Что вы говорите? – закричал Эстебан. Блад печально взглянул на него, чуть-чуть улыбнулся и спокойно спросил: – Ты сожалеешь о том, что не знал об этом раньше? Не так ли? Эстебан недоверчиво смотрел на него широко открытыми глазами. – Я вам не верю, – наконец сказал он. – Это твоё дело, но я врач и не могу ошибиться, когда вижу перед собой умершего. Снова наступила пауза, и юноша медленно начал сознавать, что случилось. – Знай я об этом раньше, ты уже висел бы на нок-рее «Энкарнасиона!» – Несомненно. Вот поэтому я сейчас и думаю о той выгоде, какую человек может извлечь из того, что знает он и чего не знают другие. – Но ты ещё будешь там болтаться! – бушевал Эспиноса-младший. Капитан Блад пожал плечами и отвернулся. Однако слова эти он запомнил, так же как запомнил их Хагторп и все, кто стоял на палубе. Это выяснилось на совете, состоявшемся вечером. Совет собрался для решения дальнейшей судьбы испанских пленников. Всем было ясно, что они не смогут добраться до Кюрасао, так как запасы воды и продовольствия были уже на исходе, а Питт ещё не мог приступить к своим штурманским обязанностям. Обсудив все это, они решили направиться к востоку от острова Гаити и, пройдя вдоль его северного побережья, добраться до острова Тортуга. Там, в порту, принадлежавшем французской Вест-Индской компании, им по крайней мере не угрожала опасность захвата. Сейчас возникал вопрос, должны ли они тащить с собой испанских пленников или же, посадив их в лодку, дать им возможность самим добираться до земли, находившейся всего лишь в десяти милях. Именно это предлагал сделать Блад. – У нас нет иного выхода, – настойчиво доказывал он. – На Тортуге их сожгут живьём. – Эти свиньи заслуживают и худшего! – проворчал Волверстон. – Вспомни, Питер, – вмешался Хагторп, – чем тебе сегодня угрожал мальчишка. Если он спасётся и расскажет дяде-адмиралу о том, что случилось, осуществление его угрозы станет более чем возможным. – Я не боюсь его угроз. – А напрасно, – заметил Волверстон. – Разумнее было бы повесить его вместе с остальными. – Гуманность проявляется не только в разумных поступках, – сказал Блад, размышляя вслух. – Иногда лучше ошибаться во имя гуманности, даже если эта ошибка, пусть даже в виде исключения, объясняется состраданием. Мы пойдём на такое исключение. Я не могу согласиться с таким хладнокровным убийством. На рассвете дайте испанцам шлюпку, бочонок воды, несколько лепёшек, и пусть они убираются к дьяволу! Это было его последнее слово. Люди, наделившие Блада властью, согласились с его решением, и на рассвете дон Эстебан и его соотечественники покинули корабль. Два дня спустя «Синко Льягас» вошёл в окружённую скалами Кайонскую бухту. Эта бухта, созданная природой, представляла собой неприступную цитадель для тех, кому посчастливилось её захватить.
|