:






SIT MIHI CRUX 16






– Верю.

– Я не жалуюсь, – она резко подняла голову. – Прими это к сведению. Я не плачу ни над собою, ни над соплеменниками. Ни над Иерусалимом, ни над храмом. Uwene Jeruszalaim ir harodesz bimhera wejameinu! [221]Слова я знаю, их значение для меня закрыто.

Сидеть и плакать на реках Вавилонских я не собираюсь. Не жду сочувствия от других, не говоря уже о терпимости. Однако, ты спрашивал, имело ли это влияние. Конечно, имело. За некоторые вещи лучше не браться, если тебя парализует страх перед последствиями, перед тем, что может случиться. Я не боюсь. Я поколениями аккумулировала смелость… Нет, не смелость. Сопротивляемость страху. Нет, не сопротивляемость. Нечувствительность.

– Понимаю.

– Сомневаюсь. Давай спать. Если твое снадобье подействует, отправимся на рассвете. Если не подействует – тоже.

 

Семейный съезд в Стерцендорфе проходил на удивление спокойно и слаженно. Благополучно и в темпе, достойном удивления, были улажены все дела, которые предстояло уладить. Заслуга этого, как казалось, полностью принадлежала двум председательствующим съезда, которыми единогласно были избраны Генрик Ландсберг, каноник немодлинской колегиаты, а также рыцарь Апечка, старейшина рода Стерчей. Без ожидаемых ссор был решен спор о меже, который четыре года вели Генрик «журавль» фон Барут и монастырь в Намыслове, который представлял ворчливый монах. Не было всеми ожидаемой дикой авантюры между Морольдом фон Стерчей и Ланцелотом фон ахенау, поссорившихся из-за якобы жульнической сделки закупки скота. Гладко прошло с Грозвитой фон Барут и Беатриче фон Фалькенгайн, которые поссорились в результате взаимного оскорбления непристойными словами. Принял извинения чашник Бертольд де Апольда, много лет сердившийся на Томаса Эйхельборна за несоблюдение договора женитьбы детей. Это последнее дело сильно, очень сильно обеспокоило Парсифаля фон ахенау. Парсифаль прибыл на съезд вместе с отцом, господином Тристрамом фон ахенау, и отец тут же начал любезничать с Альбрехтом Гакеборном, хозяином Пшевоза. Не было секретом, что хозяин Пшевоза хлопотал о родственных связях с семьей ахенау и клонит к тому, чтобы выдать свою дочь Сюзанну именно за Парсифаля.



Самого же Парсифаля Сюзанна Гакеборн нисколько на привлекала. Парсифаль каждый раз, когда имел возможность подумать, думал главным образом о светловолосой Офке, дочери Генрика Барута из Стадзиска. Впрочем, Офка присутствовала на съезде, ее вместе с остальными девушками опекунки посадили в женской светлице и заставили вышивать на пяльцах.



Два дня пролетели незаметно, осталось только одно дело, дело трудное, которое серьезно поссорило роды Бишовсгеймов и Стерчей. О согласии, казалось, нельзя было даже и мечтать. Но председательствующие каноник Генрик и Апечко Стерча имели головы не для украшения. Чтобы успокоить атмосферу каноник прочитал долгую и нудную молитву на латыни, а Апечко предложил отслужить поминальную мессу за упокой душ родственников и друзей, погибших в сражениях за оборону веры с гуситами, в частности, Гейнемана Барута, Гавейна ахенау, ейнхарда Бишовсгейма и Енча Кнобельсдорфа, по прозвищу Пучач. Траурные церемонии продолжались день и ночь. Возобновление совещаний пришлось на время отложить, пока все плакальщики не пришли в себя.

Парсифаль ахенау в попойке участия не принимал, молодым и неопоясанным этого, правда, не запрещали, но и не поощряли. Так что Парсифаль предпочел сделать обход валов и конюшен. Вдруг к огромному изумлению он увидел своего приятеля, Генрика Барута, по прозвищу Скворченок, который резво шел в его сторону и вел…

Свою кузину. Светловолосую Офку фон Барут.

– Представляю, – выдохнул тяжело дышащий Скворчонок, многозначительно при этом подмигивая, – моего приятеля и товарища по оружию Парсифиля фон ахенау, сына господина Тристрама из Букова. Скажу тебе, Офка, нет более отважного, чем он. Скажу, не хвалясь, я тоже против чехов воевал, ба, пришлось иметь дело с чародеями и чародейками… Но он! Не поверишь! Он против орд еретика Амброжа ставал под Находом вдвоем со мной против ста. А на стенах Клодзка, ха, ты не поверишь, девушка! Хоть и раненный и истекающий кровью, он бесстрашно чинил сопротивление кацерам, штурмовавшим Клодзк. Сам пан Пута из Частоловиц потом его обнял.

На щеках выступил карминовый румянец. И дело было даже не в том, что Скворчонок врал, как по нотам. Парсифаль просто не мог не зарумяниться при виде панны, ее больших ореховых глаз и вдернутого, усыпанного веснушками носа. Это были самые прекрасные веснушки, которые Парсифаль видел в жизни.

– Я вас оставлю, – быстро сказал Скворчонок. – Поговорите себе. А меня ждут важные дела.

Они остались сами. А Парсифаль, который еще минуту назад готов был отблагодарить приятеля половиной царства, сейчас чувствовал, что охотно расквасил бы ему нос. Потому что, хотя он сильно хотел, но не мог себя побороть и выдавить из себя какое-нибудь слово. Уверенный, что панны слушают только гладкую речь трубадуров и странствующих рыцарей, он сейчас чувствовал себя последним дураком.

Веял теплый ветер, во рву самозабвенно квакали лягушки.

– Вы были ранены, да? – прервала ужасную тишину Офка, морща веснушчатый нос. – Покажите, где.

– Нет! – Парсифаль аж подскочил.

– Нельзя, – добавил он быстро, – хвастаться. Хвастун не достоин рыцарской перевязи.

– Но вы же бились?

– Бился.

– Тогда вы отважный? Смелый?

– Не годится хва…

– Посмотрим, правда ли вы такой смелый. – Офка наклонилась надо рвом. – О! Поймайте для меня ту лягушку.

– Лягушку?

– Я же сказала. Ту большую. Спасибо. А теперь съешьте ее.

– Что?

– Съешьте ее. Посмотрим, хватит ли у вас смелости.

Парсифаль сжал лягушку в кулаке. Зажмурил глаза. И открыл рот.

Офка фон Барут сватила его за руку, выдрала лягушку и броила ее в воду. И покраснела, как вишня.

– Простите, пожалуйста, – наклонила она голову. – Я не так хотела. Совсем не так. Правду обо мне говорят, что я ветреная…

– Вы не… – проглотил слюну Парсифаль. – Вы не ветреная, пани. Вы…

Офка подняла голову. Ее ореховые глаза сделались еще больше, чем были.

– Вы красивая.

Офка долго смотрела на него. А потом убежала.

Съезд возобновили, неразрешимый, казалось бы, спор Бишофсгеймов со Стерчами закончился наконец соглашением. Парсифаль слушал с пятого на десятое. Он был в ином мире. Видел сны наяву.

– Мы, Генрик Ландсберг, схоластик немодлианской колегиаты, всем верным Христа, к которым дойдет этот документ, удостоверяем, что Бургард Менцелин, управитель принадлежащего господину Гюнтеру фон Бишофсгейму имения в Нивнике, был лишен жизни Дитером Гакстом, аримигером господина Вольфгера фон Стерча. За это преступление господин фон Стерча и Дитер Гакст согласились уплатить в пользу семьи убитого искупительную сумму в утвержденном свидетельствующими господами рыцарями размере сорока гривен. Кроме того, сумму пять гривен получит церковная парафия в Нивнике. Позванный на помощь хирург не получит ничего, поскольку помощь не принесла никакого результата. На знак согласия на месте преступления за счет средств упомянутого армигера Гакста будет воздвигнут искупительный крест, на котором будет выковано орудие преступления, то есть топор. Тем самым достигается соглашение между совершившим преступление и семьей убитого, а также упомянутыми господами рыцарями. Совершено шестого дня июня года Господня тысяча четыреста двадцать девятого.

– Парсифаль! Я к тебе обращаюсь! Ты спишь или что?

Он резко поднял голову, вырванный из глубины мечтаний. И испугался. Явно разгневанный отец был в сопровождении двух рыцарей, старшего и младшего. Младшего, с угловатым лицом, украшенным белым шрамом, Парсифаль не знал. Старший был благородный Альбрехт фон Гакеборн, хозяин Пшевоза, родитель Сюзанны. «Я пропал, – мелькнула в голове Парсифаля трусливая мысль. – Конец мне. Сейчас меня обручат. И тут же женят. Прощай, красивая Офка…»

– Я отдаю тебя, – господин Тристрам ахенау говорил в нос, как всегда, когда был недоволен, – в оруженосцы господину Эгберту де Кассель из Копаньца. Господин Эгберт – человек военный, а война с гуситами на носу. Служи верно, бейся мужественно, береги благородную честь, и даст Бог, заслужишь пояс и шпоры. Только смотри, молокосос, не опозорь меня и род.

Парсифаль сглотнул слюну. Ему давно было обещано, что он будет служить оруженосцем в Клодзке, у пана Путы из Частоловиц, плечом к плечу со своим приятелем Скворчонком Барутом. Однако он слишком хорошо знал отца, чтобы не только словом, но хоть бы дрожанием век выразить возражение. Он низко поклонился рыцарю со шрамом.

– Не позже, чем через пять дней, – сухо сказал Эгберт де Кассель, – явишься в Копанец, конный и вооруженный. Ясно?

– Так точно.

 

– Ооо, – всплеснула руками при его появлении Эленча из Скалки. – Парсифаль! На коне? Вооруженный с ног до головы? На войну едешь, или как?

– А то, – он слегка надулся. – Дан приказ, так что должен ехать. одина в опасности. Говорят, гуситы снова на нападение настроены.

Эленча посмотрела на него из-под век, вздохнула. «Всегда вздыхает, когда вспоминают гуситов. Наверное, не без причины. Слухи ходят, что девушка испытала обиду от гуситов. Пани Дзержка никогда прямо об этом не говорила, но что-то здесь есть».

– Мне выпала дорога через Скалку. – Он выпрямился в седле, поправил изысканный шаперон, – вот я и надумал заглянуть. Справиться о здоровье пани Дзержки…

– Спаси Боже, – сказала Дзержка де Вирсинг. – Благодарю за заботу, молодой господин ахенау.

Она переступила порог с большим трудом, опираясь на костыль, было видно, что каждое движение стоит ей больших усилий. Она, как он заметил, всё еще была не в состоянии выпрямить спину. «Это и так чудо, что она уже подымается с постели, – подумал он. – Ведь с нападения прошло всего лишь два месяца». Скалка попрежнему была в процессе восстановления. Стропила над новой конюшней всё еще не покрывала крыша. Продолжалась работа на новых овинах и сараях.

– Отец велел сказать вам, пани, чтобы вы не боялись, – Парсифаль снова поправил шаперон. Его надела на него мать, а он никак не мог привыкнуть. – Вас охраняет соседский ландфрид, если вас кто-то попробует тронуть, будет иметь дело со всеми местными рыцарями.

– Премного благодарю… – Дзержка выпрямилась насколько могла, закрывая глаза от боли. – А ты служить оруженосцем едешь? Можно спросить, у кого?

– У благородного рыцаря Эгберта де Кассель.

– Хозяина Копаньца, – Дзержка знала в Силезии почти всех. – Это воинственный рыцарь, иногда даже слишком. одственник Гакеборнов из Пшевоза.

«А ведь так, – мысленно охнул Парсифаль. – Ведь эта служба – это ни что иное, как вступление к помолвке».

– Господин де Кассель, – говорила дальше Дзержка, – это также хороший знакомый нашего инквизитора, преподобного Гжегожа Гейнче. Они дружат. Ты не знал об этом? Ну, так уже знаешь. А на чем ты верхом на службу отправляешься, парень? На фризском жеребце? Неплохой скакун, неплохой… Но под вьюки. Сядешь на лучшего.

– Госпожа… Мне не пристало…

– Ни слова. Я вам кое-чем обязана, твоему отцу и тебе. азреши мне хоть лошадкой отблагодарить.

 

Инквизитор Гжегож Гейнче продефилировал вместе с Эгбертом де Кассель перед дружиною, меряя каждого из вооруженных внимательным взглядом. Перед Парсифалем он остановил коня.

– Новичок, – представил его де Кассель. – Молодой ахенау, сын господина Тристрама из Букова.

– Я так и предполагал, – кивнул головой инквизитор. – Потому что сходство поразительное. А конь, ха, превосходный, видно, что настоящей кастильской крови. Держу пари, что из скалецкого табуна. От Дзержки де Вирсинг, вдовы Збылюты Лелевиты.

– Буков ахенау, – пояснил де Кассель, – со Скалкой пососедски. Господин Тристрам ее милости Дзержке пришел на выручку… Когда случилось то нападение, знаете…

– Знаю, – оборвал Гейнче, глядя Парсифалю прямо в глаза. – Дзержка уже дважды смерти избежала… И вот, ты, парень, на коне, полученным от нее… Удивительно сплетаются судьбы, удивительно… Командуй отправление, Эгберт.

– Слушаюсь, ваше преподобие.

 

«Идем, как на войну, – подумал Парсифаль. – Военным строем, в доспехах и со снаряжением, с оружием в руках, под строгим военным командованием и дисциплиной. Достаточно посмотреть на лица рыцаря Эгберта и инквизитора, на лица армигеров, на инквизиторских кнехтов, настраивающих самострелы. Идем в бой. Вчера мне снились кровь и огонь… Наверняка, будем биться. И не где-то на границе, но, скорее, здесь, в самом сердце Силезии, около стшегомского тракта, недалеко от села…»

– Село Хмельно, – показал Эгберт де Кассель. – И корчма. Точно так, как в доносе. Что прикажешь, Гжегож?

– Окружить.

 

Пел петух. Лаяли собаки. Утки крякали, плещась в болоте. Пел дрозд, жужжали пчелы, гудели мухи на гноище, а солнышко светило, аж душа радовалась. Мужик, который только что вышел из уборной, резко попятился при виде вооруженных и скрылся за дверью с вырезанным сердечком. Баба в платке бросила грабли и что есть силы бежала, подбирая бьющую по ногам юбку. Детвора с восторгом пялилась на оружие, обмундирование и снаряжение армигеров и кнехтов из Копаньца, которые окружали дома. Парсифаль занял определенную ему позицию. Он вытер о плащ потные ладони, зря, потому что они тут же вспотели снова.

– Урбан Горн! – громко и звонко закричал инквизитор Гжегож Гейнче. – Выходи!

Никакой реакции. Парсифаль сглотнул слюну, подтянул пояс, нащупал рукоятку меча.

– Урбан Горн! Корчма окружена! У тебя нет никаких шансов. Выходи по доброй воле!

– Кто зовет? – донеслось изнутри, из-за приоткрытого окна.

– Гжегож Гейнче, inquisitor папский! И доблестный рыцарь Эгберт де Кассель из Копаньца!

Двери корчмы скрипнули, приоткрылись. Кнехты подняли самострелы, де Кассель успокоил их жестом и ворчанием.

На пороге стоял мужчина в коротком сером плаще, стянутом блестящей пряжкой, в приталенном, обшитом серебром вамсе, и в высоких сафьяновых сапогах. На голове у мужчины был черный атласный шаперон, еще более замысловатый, чем у Парсифаля, с еще более длинным и изысканней закрученным хвостом.

– Я Урбан Горн, – мужчина в сером плаще осмотрелся. – А где же господа Гейнче и де Кассель? Я вижу вокруг исключительно вооруженных гемайнов с мордами бандитов.

– Я Эгберт де Кассель, – выступил рыцарь. – А окружают вас мои люди, так что свои оскорбления оставьте при себе.

– Не будем тратить на них время, – инквизитор стал рядом. – Ты меня знаешь, Урбан Горн, знаешь, кто я. И прекрасно понимаешь свое положение. Тебя обложили, не вырвешься. Мы достанем тебя живого или мертвого. Наше предложение: давай избежим кровопролития. Мы не варвары, мы люди чести. Сдайся по доброй воле.

Мужчина минуту молчал, кривя губы.

– Мои люди, – сказал он наконец, – это шесть чехов и четыре – местные, силезцы. Все наемники, со мной связаны исключительно денежным контрактом, никаким иным образом. Они ничего не знают и никакого преступления под моим руководством не совершили. Я требую, чтобы их отпустили.

– Ты не можешь требовать, Горн, – обрезал Гейнче. – Но я согласен. Они будут освобождены. Если только на ком-нибудь не висит приговор за давние дела.

– Слово рыцаря?

– Слово священника.

Горн прыснул, но сдержался. Он достал из расписных ножен стилет, взяв за клинок, вручил его инквизитору.

– Я сдаю оружие, – беспечно поклонился он. – А также делаю предложение. Я как раз собирался заказать обед в эркер. Вместо одной утки могут подать три, эти птицы на вертелах выглядели очень аппетитно. Соблаговолите принять приглашение? Мы же люди чести, а не варвары.

 

Обедающую в эркере тройку сопровождали только двое армигеров, господин де Кассель позвал с собой только Яна Карвату и Парсифаля фон ахенау. Карвату – потому что тот был приближенным и пользовался полным доверием. Парсифаля – потому что тот был новичком, зеленым и имел слабое понятие о том, что говорили. У Парсифаля в отношении этого не было ни иллюзий, ни сомнений.

– Хороший у тебя год, – сказал Горн, держа обеими руками утку и отрывая зубами мясо. – В марте арестовал Домараска, теперь меня. А, кстати, Домараск еще жив?

– Не меняйся ролями, Горн, – поднял глаза Гейнче. – Это я допрос буду делать. Мечтаю об этой минуте четыре года, когда ты выскользнул из моих рук во Франкенштейне.

– Когда мне счастье улыбалось, то улыбалось, – покивал головой Горн. – А когда оставило, то уже навсегда. Вчера, зараза, снилась мне дохлая рыба, такой сон всегда предвещает невезение. То, что ты поймал меня именно сейчас, сегодня – это мое невезение, моя неудача. Ты привык видеть во мне гуситского разведчика, удивишься, но на этот раз я прибыл в Силезию в другой роли. Приватно. По личному делу.



mylektsii.su - - 2015-2022 . (0.046 .)