:






SIT MIHI CRUX 22






Стенолаз посмотрел на него косо, он мог бы поклясться, что услышал тон горделивой насмешки. Но лицо Божички было настоящим зеркалом набожности, искренности и смирения, и в этом смешении его физиономия выглядела почти тупоумной.

– Больше ничего не можешь мне сказать? – спросил он, не спуская с дьякона глаз. – Ничего не знаешь? Ничего не подозреваешь? Хоть и был вместе с князьями? И может, даже видел того шпиона?

– Я лицо духовное, – ответил Божичко. – Не пристало мне вмешиваться в дела светские, nemo militans Deo implicat se negotii secularibus .[260]А сейчас, сударь, позвольте мне уйти. Я должен торопиться во Вроцлав. А может, вы тоже туда возвращаетесь? Мы могли бы тогда вместе, было бы веселее, как говорит пословица comes facundus in via …[261]

– Facundia ,[262]– резко оборвал Стенолаз, – в последнее время меня подводит, плохой бы был из меня попутчик в дороге. Кроме того, мне надо уладить здесь пару дел.

– Представляю, – Божичко бросил быстрый взгляд на выстроенные за ним шеренги Черных Всадников. – Ну, тогда кланяюсь, господин Грелленорт. Пусть вам Бог даст… То, чего вы заслуживаете.

– Благодарю тебя за благословление, слуга Божий, – Стенолаз потянулся к вьюкам, достал оттуда походную флягу. – Я тоже желаю тебе счастья… В меру твоей набожности. Давай выпьем за это.



Он сам выпил первым. Божичко внимательно наблюдал за ним. Потом взял поданную фляжку, сделал глоток.

– С Богом, ваша милость Грелленорт.

– Взаимно, ваша милость Божичко.

Дуца фон Пак подъехала рысью, стала возле Стенолаза с копьем поперек седла. Оба смотрели, как дьякон на буланой кобыле исчезает за голым хребтом холма.

– Теперь, – прервал молчание Стенолаз, – остается только дождаться. ано или поздно он поранится железом.

– Ты, наверное, удивляешься, – продолжил он чуть позже, не обращая внимания на молчание девушки, – что я пожертвовал на этого попика последнюю порцию Перферро? Не считая того глотка, который мне пришлось выпить самому, чтоб у него не возникло подозрений. Зачем я это сделал? Назови это предчувствием.

Дуца не ответила. Стенолаз не был уверен, понимает ли она. Это его не волновало.

– Назови это предчувствием, – повторил он, разворачивая коня и подавая Всадникам знак выступать. – Интуицией. Шестым чувством. Называй, как хочешь, но у меня этот Божичко под подозрением. Я подозреваю, что он не тот, за кого себя выдает.



 

Глава шестнадцатая,

 

в которой читатель наконец узнает, что на протяжении последнего года происходило с похищенной злым Мелеагантом Гиневрой, любимой Ланселота. То есть Юттой, любимой ейневана.

В монастыре доминиканок в Кроншвице в это время находились четыре послушницы, две ancillae Dei ,[263]шесть конверс и четыре панны из хороших семей. Количество изменялось, девушки уходили и приходили, а прибытие новенькой каждый раз было сенсацией. Новенькая бросалась в глаза. Лица становились привычными так быстро, что каждое новое мгновенно притягивало взгляд. Новенькую отличала также осанка: она еще не привыкла горбиться и смиренно опускать голову, благодаря чему возвышалась над общим уровнем. Выдавал ее также голос, диссонансом выбивающийся из общего шепота. Естественно, строгая монастырская дисциплина в молниеносном темпе нивелировала различия, раздавливая их, словно каток, но какое-то время новоприбывшая становилась сенсаций сезона.

Девушка, которую подселили в дормиторий[264]в канун Иоанна Крестителя, имела, как оценила Ютта, все качества сенсации сезона. Она была чрезвычайно красива, ее стройную фигуру был не в состоянии испортить даже безобразный мешок, который здесь называли рясой конверсы. Каштановые волосы завивались на лбу в шаловливый локон, а в карих глазах играли плутовские искорки, не соответствующие вроде бы озабоченному приятному овальному лицу.

Девушка села на выделенную ей кровать, единственную свободную в дормитории. Волею случая это была кровать возле кровати Ютты. Которая как раз подметала в дормитории.

– Я Вероника, – представилась новоприбывшая тихо. И робко. Запрет употреблять имена был первой вещью, которую конверсе вбивали в голову. Если голова не была сильным ее местом, то запрет вбивали иногда другим способом.

– Я Ютта. Здравствуй и располагайся.

– Приличная кровать, – оценила Вероника, присев и подпрыгнув несколько раз. – В Вейссенфельсе у меня было намного хуже. Надеюсь, на ней никто не умер?

– В этом месяце? Никто. Не считая Кунегунды.

– Зараза! – Вероника перестала подпрыгивать. – От чего она умерла?

– Говорят, – Ютта улыбнулась уголком губ, – что от легких. Но я думаю, что от тоски.

Вероника долго смотрела на нее, а в ее глазах вспыхивали искорки.

– Ты мне нравишься Ютта, – сказала она наконец. – Мне повезло. Я сегодня помолюсь за покойницу Кунегунду, с благодарностью за то, что она освободила эту кровать. А относительно соседки слева мне также пофартило?

– Если у тебя вкус к кретинкам, то да.

Вероника прыснула. И тут же посерьезнела.

– Ты мне вправду нравишься.

– Ты вправду не теряешь времени.

– Потому что его жалко терять, – Вероника смотрела ей в глаза, – когда встречаешься с родственной душой. Это не каждый день случается. Кроншвиц – не первый мой монастырь. А твой?

– Тоже нет.

– Попрежнему холод, – как бы печально констатировала Вероника. – Попрежнему недоверие и ощетинившиеся иголки. Тебя здесь держат или очень недавно, или очень давно.

– В этом монастыре, – несколько ласковее ответила Ютта, – меня держат с двадцатого мая. А вообще меня держат в заключении с конца декабря прошлого года. Извини, но я не хочу об этом говорить.

 

События декабря 1428 года врезались в память Ютты как последовательность внезапных, но не связанных общим значением образов. Началось в тот день, когда ржание коней, крик и треск взламываемых ворот нарушили сонное спокойствие монастыря кларисок в Белой Церкви. Она была в трапезной, когда туда ворвались вооруженные схватили ее и выволокли во двор. В памяти возникли картинки.

Связанный ейневан, дергающийся в руках кнехтов. Аббатиса с разбитыми в кровь губами, ее книги, ее гордость и слава, пожираемые огнем на огромном костре. Заплаканные монашки и послушницы.

Потом Зембицы, хорошо знакомый ей город, знакомый замок, знакомый рыцарский зал. Знакомый ей князь Зембицкий, одетый – как всегда, модно – в стеганый лентнер,[265]miparti [266]и poulaines [267]с длиннющими носками. Ян Зембицкий, которого называли образцом и зеркалом рыцарства, некогда такой учтивый к ее матери и такой щедрый к ее отцу, который ее саму когда-то удостоил милым комплиментом. И вот внезапно это зеркало рыцарства с пеной на губах рвет на ней одежду, при всех присутствующих в зале мужчинах обнажает ее и бесстыдно касается, мерзко угрожает ей позором и пытками. А всё для того, чтобы шантажировать и запугать ейневана, ее возлюбленного, ее любимого, ее Алькасина, ее Ланселота, ее Тристана, который смотрел на всё это с перекошенным лицом, белым, как рыбье брюхо, с глазами, из которых, казалось, вотвот брызнет кровь, смешанная со слезами ярости и унижения. И вот этот ейневан, тот самый и одновременно словно чужой, абсолютно чужим, никогда не слышанным голосом соглашается на какие-то страшные, ужасные, недостойные, позорные вещи. Соглашается на них, чтобы спасти ее.

На что ейневан тогда согласился, она не узнала. Князь Ян приказал кнехтам вывести ее. Она вырывалась, не помогло. Ее выволокли на крыльцо, потом в коридор. Платье и рубашка на ней были разорваны аж до пояса, грудь на виду. Кнехты, понятное дело, не могли пропустить такой случай. Как только они оказались в уединенном месте, ее приперли к стене. Один зажал ей рот вонючей ладонью, остальные начали ржать и лапать ее. Ее передергивало от отвращения, она спазматически содрогалась, им это нравилось, они удвоили усилия. Их гогот и гнусные комментарии привлекли кого-то из старших, на кнехтов посыпались побои, Ютта слышала звуки пощечин и глухие удары кулака. Ее отпустили, она сползла на пол и потеряла сознание.

Пришла в себя она в темном, пустом, воняющем прокисшим вином погребе. Она вжалась в угол, поджала колени под подбородок и сильно обхватила их руками. В этой позе она замерла. Надолго. Очень надолго.

Когда ее выводили из погреба, она чувствовала боль во всём теле, была окоченевшей и оцепеневшей как труп в rigor mortis .[268]Она абсолютно не знала, что с ней происходит, даже тревога не могла пробиться сквозь туман, который обвил ее чувства, окутал ее толстым слоем чего-то мягкого и непроницаемого.

Был внезапно ночной свежий воздух, холодный, прямо морозный. Сначала показалось, что он приведет ее в чувства, но это были обманчивые впечатления.

Щелкнул кнут. Заржали кони. Мир начал трястись.

Когда он пришла в сознание, был день. Морозный солнечный день. Подворье корчмы или усадьбы, храпящие кони, которых меняют в упряжке, из их ноздрей бьет пар. Каркают вороны. Поет петух.

– Панна де Апольда.

Мужчина, невысокий, быстроглазый. Незнакомый. Совсем чужой.

– Будьте добры, переоденьтесь, – странный акцент. – Прошу прощения, но не пристало вам показываться в такой порванной одежде. Это оскорбление, к тому же слишком притягивает взоры. Наденьте, пожалуйста, вот эти вещи.

Поет петух. Лает пес. Храпит запрягаемый конь.

– Панна, вы меня слышите? Вы меня понимаете?

Стреляет кнут, ржут кони. Телега подскакивает и трясется на мерзлых грудах. Холод отрезвляет. Мысли становятся яснее.

– Панна де Апольда. Мы здесь становимся на привал. Пожалуйста, не делайте…

Она расплакалась. азревелась. аспустила сопли, как ребенок, как дитя дрожащей рукой размазала слезы по лицу. Сквозь слезы видела, как он поморщился. Бросил вожжи слуге, сам взял ее под руку, провел в сторону дома. Что-то говорил. Она не слышала. Была занята планированием.

Она нанесла ему короткий удар локтем в ухо, освободилась от захвата и со всей силы ударила его в пах, когда он согнулся, дала пинка в голову. Слуге она заехала кулаком в глаз, он сел, держась за лицо. В четыре прыжка перебежала двор, мощным толчком повалила второго слугу, вырвала у него вожжи, вскочила в седло, ударами рук и ног пустила коня в галоп. Подковы застучали по мерзлой земле. Она наклонила голову к гриве и стрелой помчалась к воротам. «Я сбежала, – подумала она. – Я свободна…»

Он настиг ее сразу за воротами, резким рывком выбил из седла. Она дернулась, напрасно, хватка у него было словно железная. «Каким чудом, – подумала она, – каким чудом он здесь оказался?»

– Чудо называется транслокация, – прошипел он, больно сжимая ее плечо. – Способность переноситься в пространстве. Я чародей. Для тебя, кажется, тут ничего нового, твой любовничек тоже ведь такой.

– Пусти… Больно…

– Я знаю. Мне тоже больно, там, куда ты ударила. Тебе удалось это, благодаря внезапности. Усыпила мою бдительность, притворяясь плаксой. Это не повторится. Тебе не удастся это повторить. Поверь и больше не пробуй.

Он поднял ее, впихнул в руки слуг. Без излишней грубости.

– Я вытащил тебя из лап князя Яна, – сказал он, отворачиваясь, словно желая продемонстрировать великодушное равнодушие. – Похитил из Зембиц. Везу в место, где какое-то время ты будешь укрыта от мира. Не спрашивай меня, по какому праву.

– По какому праву?

– Укрыться на какое-то время – в твоих интересах. Много шума вокруг монастыря в Белой Церкви, слишком много. Культ Великой Матери, Сестринство Свободного духа, вальденские ритуалы, арадийская магия… Поверь мне, что будет лучше, если ты на какое-то время исчезнешь.

– Кому лучше?

Он не ответил. Махнул рукой, отвернулся и ушел.

 

Вероника не отступила. Очередную попытку поговорить она предприняла спустя три дня, в воскресенье. Когда после мессы Ютта сидела на доске в necessarium , Вероника вошла и беззастенчиво уселась на соседнюю дыру.

– Не сердись, – опередила она реакцию Ютты. – Тебе не нравится, что я ищу с тобой контакта? А с кем я должна его искать? С теми идиотками конверсами?

– Мне неловко, – Ютта старалась не смотреть не нее, а только на царапину на стене. – Мне, правда, очень неловко.

Pardieu ,[269]Ютта, мы с тобой из одного теста. Сидим здесь, голову даю на отсечение, по одной и той же причине. Тебе плохо самой, я же вижу, поэтому ты так реагируешь. Со мной через месяц будет то же самое. Давай поможем друг другу. Ты мне, я тебе.

– О!..

– Ты мне, я тебе, – понизила голос Вероника. – Потому что я… Ютта, это мой третий монастырь. С меня хватит. Я тут сойду с ума. Я хочу смыться. И у меня есть предложение: бежим вместе. Вдвоем.

Ютта попрежнему смотрела на царапину на стене. Но непроизвольно кивнула головой.

Старания Вероники увенчались, надо признать, полным успехом. Ютта перестала сторониться, через четыре дня девушки вместе сели за вышивание салфеток, через неделю они уже были в дружеских отношениях, через две недели начали откровенничать. Вероника носила фамилию фон Эльсниц, у ее родителей было имение возле Галле. Монастырь доминиканок в Кроншвице, как оказалось, был для нее уже третьим, перед тем ее держали у каноничек в Гернроде и у кларисок в Вейссенфельсе. Изолировали ее, как она утверждала, по воле родителей, в наказание за греховную любовь. А когда Ютта решилась в конце концов рассказать свою историю, Вероника даже рот открыла от удивления.

– Святая Вероника, покровительница! – схватилась она за щеки. – Так это же как в романе! Заговоры и шпионаж! Нападения и похищения! Ересь и магия! Принцы, разбойники и чародеи! Твой любимый вправду гусит и маг? Ахах… Ну, тогда я выгляжу бледно. Бледно и тускло, как вчерашняя рыба на обед! Меня, подумать только, засадил сюда придурок, которому захотелось жениться!

– То есть?

– Сын соседей, бедных родственников. Далекий кузен. Мы встречались и… Я была очень разгорячена, ну и… Сама понимаешь. Полгода нам времечко шло приятно, то в стогу, то в конюшне на чердаке, а то, если удавалось, в супружеском ложе родителей. Что касается меня, то, откровенно говоря, само занятие нравилось мне намного больше, чем кузен, я подумывала о замене объекта… Но дурачок кузен не понял, в чем дело, ему показалось, что это большая любовь. И побежал к родителям просить моей руки. Всё раскрылось. О супружестве и речи не было, отец с матерью даже мысли такой не допускали, но прониклись настолько, что засадили меня искупить вину к каноничкам. А кузена его родители послали в Мальборк, в орден Девы Марии, наверное, литвины уже этого размазню схватили и барабан из его шкуры сделали. Так что мне не приходится рассчитывать, что он приедет спасать меня на белом коне. А твой?

– Что – мой?

– Твой возлюбленный, славный медик, чародей и еретик. Приедет на белом коне, чтоб освободить тебя?

– Не знаю.

– Понимаю, – покивала головой Вероника. – Конечно, понимаю. Ты говорила. Гусит, человек идеи. Верный идеалам. Прежде всего идеалам. Значит, белого коня ждать не приходится. Надо будет брать дело в свои руки, потому что я тут до конца жизни вышивать салфетки не собираюсь, уже сейчас при виде салфетки мне тошнит. Ютта? А ты думала…

– Что?

– Думала раньше о бегстве?

– Думала.

 

* * *

 

Первую попытку побега она предприняла уже под конец января. Определила ее вещь весьма прозаическая: холод. Она не переносила холод. Холод делал ее несчастной. В монастыре магдаленок в Новогродце единственным обогреваемым помещением был калефакторий.[270]Тепло было также на кухне. Ютта с радостью встречала дни, когда ей выпадало дежурство на кухне или работа в калефактории, где делались пергамент и чернила. Но это были короткие минуты счастья, надо было возвращаться к молитвам. И к прядению овечьей шерсти, которое в Новогродце было поставлено на промышленную основу, монастырь работал, как мануфактура, в полную силу, в три смены. Прясть было холодно, пол и стены действовали, как холодильник. Ютта не могла больше терпеть. При первом удобном случае она зарылась в куче кухонных отходов, предназначенных для вывоза.

 

Аббатиса закрыла книгу, которую читала. Это была «Liber de cultura hortorum »[271]Валафрида Страбона.

– Ну и как ты теперь себя чувствуешь? – спросила она без гнева, а скорее с укором. – Как ты себя чувствуешь, после того, как тебя выловили из кучи компоста? Оно вправду того стоило?

Ютта вынула из волос лист капусты, стерла с уха и щеки слизь гнилой репы. И горделиво подняла голову. Сестра Леофортис это заметила.

– Не о чем с ней говорить, – решила она. – Позволь, матушка, я возьму ее на конюшню. Двадцать розог хватит, чтобы прошли ее капризы.

– Задумайся, – аббатиса не обратила на монашку внимания. – Что бы было, если бы тебе удалось? Предположим, что тебе удалось. Ночью ты вылазишь из мусорника и свободна, как птица. Куда ты идешь? Ты ведь не знаешь дороги. Кого-то спрашиваешь? Кого? Ты одинокая девушка без опекуна. Ты знаешь, что такое одинокая девушка без опекуна? Сексуальная игрушка для каждого, кто захочет поиграться. Для каждого сельского парня, для каждого сельского жителя, для каждого путешественника. А для каждой банды разбойников, каких тут сотни шастают, ты игрушка на долгое время. Для всех. Пока не надоешь, пока от того, что с тобой будут делать, не превратишься в тряпку в синяках, в уродину, едва влачащую ногами, с лицом черным от побоев и рыданий. Думала ли ты об этом, когда планировала побег? Учитывала такой риск? Отвечай, мне интересно.



mylektsii.su - - 2015-2022 . (0.043 .)