:






SIT MIHI CRUX 24






Беспокойство на лице Лангенройта становилось всё более заметным. Монашки же разомлевали в угрожающем темпе.

– Назову тебя возлюбленной моей, любовь которой слаще вина, а благовония мастей твоих лучше всех ароматов![281]И скажу тебе: Quam pulchrae sunt mammae tuae soror mea …[282]

– Если это devotio moderna ,[283]– шепнула послушница за спиной, то я записываюсь.

– На рассвете поспешите в виноградник, чтоб посмотреть, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, зацвел ли гранат. Там дашь ему любовь твою. А груди твои…

– Святая Вероника, покровительница… Я не выдержу…

– …груди твои, которые mandragorae dederunt odorem ,[284]это плоды, скажешь ты, которые для тебя я сберегла, мой возлюбленный. И совершится commixtio [285]плоти, и сотворитcя unio mystica .[286]Исполнится то, что соответствует природе пред лицом Бога, который есть Природа. Аминь. Мир вам, сестры мои.

Констанция фон Плауэн слышно выдохнула. Тяжело вздохнул Освальд фон Лангенройт. Каноник Хаугвиц вытер обильный пот со лба и с тонзуры.

 

– Это наш шанс, – повторила Вероника. – Мы не можем его упустить.

Они разговаривали, спрятавшись в коморке за пекарней, их привычное место совещаний было занято, у одной из самых младших конверс был понос, и она занимала necessarium непрерывно.

– Не крути головой и не делай мин, – наморщила нос Вероника. – Этот теолог – это наш шанс, повторяю. Ты же слышала, что он говорил и как он говорил. Он, Ютта, думает только об одном, я тебя уверяю. Весь монастырь слушал его речь, все видели, что у него было в глазах. А было именно то, о чем мы обе непрерывно думаем.



– Может, ты!

– Пусть будет так. Может, я. И остальные в монастыре, включая почтенную матушку фон Плауэн. Нет, я не собираюсь ждать, пока кто-то нас опередит и заберется к нему в постель. Страстный теолог поможет нам бежать, Ютта. Надо только пойти к нему, в дом гостей. И склонить его к нашему делу. Вот тут у меня два прутика. Нука тяни. Короткий идет и склоняет.

– Что ты… – Ютта отпрянула, словно ей давали не два прутика, а две змеи. – Надеюсь, ты не…

– Короткий идет, – решительно повторила Вероника, – и склоняет Кузанского к нашему делу. Это не будет трудно. Думаю, что будет достаточно приличного и крепкого fellatio . Плюс груди, которые mandragorae dederunt odorem . Но если окажется, что этого мало, что же, придется пойти на commixtio плоти по полной программе. Нагота пред наготой et cetera . Давай, давай, жалко времени. Короткий прутик бежит в hortus conclusus , а длинный тем временем пакует манатки.



– Нет, – ужаснулась Ютта. – Нет.

– Что нет?

– Я не могу… Я люблю ейневана…

– И поэтому хочешь бежать. Поэтому должна бежать.

«Она права, – подумала Ютта, – она абсолютно права. Проходит год моей неволи, год со дня нападения на Белую Церковь. У доминиканок в Кроншвице я уже седьмой месяц, того и гляди, как снова появятся странные люди, чтобы забрать меня и завезти в другой, еще более отдаленный монастырь. Они разлучат меня с Вероникой, а бежать сама я не сумею. Она права. Сейчас или никогда».

– Давай прутик, Вероника.

– Вот это я понимаю. Какой ты вытащила? Длинный. Значит, короткий мой, послушала мои тяжелые молитвы покровительница. Пакуй вьюки, Ютта. Я же спешу в гостевой дом. К теологу Миколаю, который ждет там suavissimus и полон очарования.

 

Ютта, собранная и переодетая, ожидала в пекарне. Было новолуние, декабрьская ночь была темна, как дно самой геенны.

Вероника вернулась поздно за полночь. Зарумянившаяся, вспотевшая и тяжело дышащая. На ней был подбитый мехом плащ, она несла узелок. «Получилось, – подумала Ютта, – у нее действительно получилось».

Они не тратили времени. Быстренько перебежали двор к гостевому дому и вошли в мрак сеней. Миколай Кузанский ожидал их, пальцем на губах приказал молчать. Он провел их в конюшню, где при тусклом свете ночника слуги седлали двух коней. Ютта надела поданный ей кожушок, натянула капюшон, вскочила в седло.

Миколай Кузанский отправил слуг. После чего обнял Веронику и поцеловал. Поцелуй длился. И длился.

Достаточно долго. Утратив терпение, Ютта многозначительно кашлянула.

– Вам пора, sorores , – опомнился Миколай Кузанский. – Пора. Идемте.

– Кто это там? – заворчал Брюнварт, монастырский servus [287]из мирян, сторож и привратник гостевого дома. Кого там по ночам черти носят? Зараза на ваши…

Он узнал каноника, замолчал, низко поклонился. Кузанский без слов сунул ему в руки звенящий мешочек. Брюнварт согнулся в поклоне.

– Отпирай ворота. Выпусти мою прислугу, я посылаю их по срочному делу. И рот на замок.

– Я ничего не видел… Ваше преподобие…

Ночь темна, как дно геенны. Холодно.

– Эта дорога ведет в Вейд. А эта – в Цвиккау и дальше в Дрезден. Прощайте милые сестры. Пусть вам Бог помогает. И счастливо приведет к вашим близким.

– Прощай… милый Миколай.

Подковы застучали по камням.

 

Глава семнадцатая,

 

в которой описываем Год Господень 1430, а на охваченных пожаром войны землях Саксонии, Тюрингии и Верхней Франконии продолжается великий поиск.

ейневану, Шарлею, Самсону и иксе потребовалось два часа, чтобы от брода в Кессерне выбраться на тракт, на дорогу, которая вела в Альтенбург. Несмотря на то, что начал падать снег, они ехали быстро, ейневан во главе, разгоряченный и возбужденный близостью Ютты. Гуситская армия, разделившись на пять полков, маршировала тем временем в направлении Наумбурга и Ены, методично сжигая каждое село и каждый oppidium [288]на своем пути. Горизонт на западе расцвел султанами дымов, которые рвал ветер.

ейневан торопил, сначала он даже отказывался останавливаться на ночь, хотел ехать даже в темноте; чтобы его остановить, были необходимы действительно убедительные аргументы: кони требовали отдыха и корма, к тому же они были в чужой и враждебной стране, во мраке и вьюге они могли заблудиться, сбиться с пути, следствием могло стать опоздание значительно серьезнее, чем несколько часов ночлега. Таким образом, они остановились в овине на краю селения. Которое тоже выглядело опустевшим.

Горизонт на западе светился заревом. Они сидели вокруг маленького костерка. В полном молчании. До определенного времени.

– ейнмар, – заговорила едва заметная в темноте икса. – Мы должны выяснить одну вещь. Божичко напугал тебя угрозой навредить Ютте и вытянул из тебя информацию о месте переправы. Правда?

– К чему ты клонишь, дорогая икса? – заговорил едва заметный в темноте Шарлей.

– Курфюрст Фридрих ожидал с саксонским войском не там, где надо, ergo :[289]он не знал. Не знал правду. уководствовался ложной информацией. Я клоню к тому, чтобы задать тебе вопрос, ейневан. Он звучит так: какую информацию ты дал Божичке?

– Да ложную же, само собой, что ложную, – заверил из темноты Шарлей. – Какую еще он мог дать?

– Ложь бы раскрылась, – не отступала икса. – А расплатиться за нее должна была бы Ютта. И ты хочешь, ейнмар, чтобы я поверила, будто ты пошел на такой риск?

– Курфюрст саксонский не ожидал нас с армией под Кессерном, – снова ответил за ейневана Шарлей. – Ожидал под Дорнау, то есть в ложно указанном месте. Ты сама это признала. азве тебе этого не достаточно в качестве доказательства?

– Меня интересует не доказательство, а только правда.

– У правды, – Шарлей схватил за плечо ейневана, который уже собирался давать ответ, – бывают разные лица. Какое лицо у твоей правды, икса Картафила? До того, как Божичко заехал тебе кастетом, ты дерзко и настойчиво требовала от ейневана информации о месте переправы. Какую информацию ты ждала, правдивую или ложную? Как ты намеревалась воспользоваться добытыми сведениями, кому их передать? И в какой форме – информации или дезинформации? Стоит ли докапываться?

– Я хочу знать правду.

– Ты упрямая.

– Это у меня наследственное. Докапываюсь дальше: мы направляемся в Кроншвиц, в монастырь доминиканок, потому что именно там Божичко спрятал Ютту де Апольда. Мы знаем об этом, ибо я перехватила его сообщение для ейневана. Когда Божичко отсылал это сообщение, настоящее место переправы было уже известно. Уже тогда было ясно, что Фридриха обвели вокруг пальца, что в результате дезинформации он совершил роковую военную ошибку. Несмотря на это, Божичко отдал ейневану Ютту. Он поступил как добросовестный шантажист. Выполнил свою часть договора, отдал то, чем шантажировал, когда получил то, что хотел шантажом добыть. Что же тогда, спрашиваю в очередной раз, получил Божичко. Информацию или дезинформацию?

– В очередной раз отвечаю: какая разница? Важен результат.

– Не только. Важна также верность принципам.

– Дорогая икса! – заговорил после долой паузы Шарлей. – У меня тоже были предки. И я также имею наследственность. Из поколения в поколение в моем роду передавались разные житейские мудрости и изречения, короткие, длинные, даже рифмованные. Из пустого даже Соломон не нальет. У богатого и вол отелится. Монастырь будет дольше, чем преор. Этих премудростей было несчетное множество, но особенно мне запомнилась одна. Звучит так: верность принципам – это не что иное, как выгодная отговорка для безвольных недотеп, которые пребывают в бездеятельности и маразме, ничего не делая, поскольку любая активность превышает их силы и воображение. Чтобы иметь возможность с этим жить, эти растяпы из своего растяпства сделали добродетель. И гордятся ею.

– Красиво. А правда?

– Что – правда?

– Что такое правда?

– Правда, – спокойным голосом сказал Самсон Медок, – это дочь времени.

– Зачатая, – закончил Шарлей, – от стечения обстоятельств во время случайного и короткого романа.

Было около полудня, когда они прибыли в Кроншвиц. Был полдень, когда они измучились и устали стучать в калитку, а потом колотить в нее. Когда они едва не охрипли от крика. Увенчанная замком монастырская калитка оставалась замкнутой наглухо. А каменная глыба доминиканского cenobium такой, какой и была: холодной, мертвой и безмолвной.

– Мы прибыли за панной Юттой де Апольда! Уполномоченные ее родителями!

Pax vobiscum, sorores! [290]Нас прислал архиепископ магдебургский. Отворите!

– Я священник! In nominee Patris et Filii et Spiritus Sancti! Credo in Deum Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae! [291]

– Мы добрые католики. Клянемся Святым Крестом!

– Жертвуем на монастырь пятьде… сто гульденов!

– Ютта! Отзовись! Ты там? Юююттааааа!

От обитой железом калитки разило холодом и враждебным запахом ржавчины. Монастырь молчал. Как могила. Как камни окружающих его стен.

– Монашки внутри, – сделал вывод Шарлей, когда они сдались и отступили к ближайшему лесочку. – Выход один. Табор действует близко, вот те дымы – это где-то под Герой, кажется, также горит Альтенбург, который мы вчера проезжали. Я сгоняю туда, приведу сотню парней и мы возьмем монастырь штурмом.

– Они ограбят монастырь. Доминиканкам тоже достанется.

– У них был шанс.

– Я пойду еще раз под монастырь, – стиснул губы ейневан. На этот раз сам. Упаду на колени перед калиткой. Буду умолять…

Самсон словно тигр внезапно прыгнул в заросли и выволок за ворот невысокого и взлохмаченного типа.

– Пустите… – застонал тип. – Пустите меня… Я всё скажу…

– Ты кто?

– Брюнварт, господин. Слуга из монастыря… Я слышал, что вы что-то кричали под калиткой… Напрасно, потому что той панны в монастыре уже нету.

– Говори! Говори, что с ней!

– А вы что-то там говорили про деньги…

Они ехали на восток, трактом на Хемниц. Возбужденный полученной информацией ейневан снова был во главе и снова задавал темп.

– Они бежали из монастыря, – неизвестно, в который раз повторял он, когда они поехали чуть медленнее. – Ютта с какой-то другой панной. Бежать им помог какой-то священник, любовник той, другой…

– Допустим, что другой, – скорчила лукавую гримасу икса, но под его злым взглядом затихла.

– Поехали, – продолжал он, – на восток, в направлении Дрездена, на Виа егиа. Мы должны их догнать.

– Они выехали из монастыря более недели тому, – заметил Самсон. – Если верить слуге. У них большое преимущество. А мой конь… Не хочу вас огорчать, но с его ходом что-то не так.

– Не удивительно, – прыснула икса. – Носить такого гиганта – это не шутка. Сколько ты весишь, дибук? Четыре центнера?[292]

– Коня, – Шарлей стал в стременах, – надо будет сменить. У твоего, ейнмар, я слышу, тоже в груди играет, как в кузнечных мехах. Нам нужны новые скакуны. Что вы скажете об этих?

Он показывал на лес, на лесную дорогу, откуда как раз выходила колонна крестьян. Было их около дюжины, и они вели коней.

И одеты, а скорее переодетые, они были очень странно. И как для крестьян очень нетипично.

– Я знаю этих коней, – сказал ейневан. – И эти черные плащи. И эти черные забрала…

Он не успел закончить, как Шарлей и икса уже пришпорили коней.

Хоть и обутые в огромные лапти, крестьяне проявили резвость оленей и прыгучесть косуль. Бросив мешающие им трофеи, они мчались сквозь чащу и заполненные снегом ямы с грацией антилоп, удирали так проворно, что настигнуть их не было никакой возможности. Шарлею и иксе удалось поймать только одного, самого пожилого и, наверное, больного плоскостопием, как определил ейневан, судя по утиной походке.

Мужика притащили за воротник, он плакал, кричал, просил пощады и взывал к Богу, делал всё как-то неуклюже и непонятно. К счастью, Шарлей знал секреты общения с представителями земледелия. Од дал мощного пинка крестьянину под зад, а когда тот резко выпрямился, заехал кулаком по шее. Подействовало мгновенно.

– …не виноваты, мы не виноваты! – речь плоскостопного приобрела человеческие черты. – Не мы их побили, schwцre bei Gott ,[293]не мы… Они среди себя резались, среди себя! Мы только с убитых одёжу сняли… Коней мы похватали и взяли… Um Gottes Willen! [294]Добрый господин… Ведь и у нас неделю тому назад взяли, всё Rittery взяли… Ни одной куры не оставили… Святая Геновефа… Так что, как мы те трупы нашли…

– Трупы? Где? Веди нас.

За лесом раскинулась целинная земля, заснеженная и поросшая кустарником. Снег был срыт копытами и весь красный от крови. На нем чернели трупы. На глаз около двадцати тел.

Мужики не успели обобрать даже половину убитых, поэтому идентифицировать останки не представляло труда. Как минимум четверо убитых носили черные плащи, черные латы и черные хундсгугели, которые всем запомнились как униформа и распознавательный знак Черных Всадников Биркарта Грелленорта. Остальные были похожи на наемников.

икса была единственной, кто выехал на кровавый снег и объехала побоище, внимательно рассматривая все тела, следы и особые приметы.

– Дрались вчера, – сообщила она, вернувшись. – Наемников было пятнадцать, все погибли. Всадников Грелленорта было меньше, погибли трое. Из них двоих добили, закололи мизерикордиями. Грелленорт, видимо, торопился.

– Куда? – спросил Шарлей. – Куда он поехал?

– На юг. К нашему счастью, потому что мы бы на него нарвались.

– Что он, – ейневан успокоил лошадь, – здесь делает? Что он ищет?

– Нас, – сухо ответил Самсон. – Не будем строить иллюзий.

– Господи… – ейневан побледнел. – Приехал с востока… Ютта…

– Нет, – оборвала икса. – Конечно, нет. Поехали отсюда.

Тронулись. Самсон и ейневан на новых вороных конях, став богаче двумя новыми запасными. икса оглянулась еще раз.

– Одного из тех добитых я узнала, – скривилась она. – Он служил во Вроцлаве у Гайна фон Чирне. Бандит, убийца, к тому же любитель маленьких девочек. Это еще раз подтверждает, что отчаявшийся Грелленорт собирает и вербует, кого только сможет, мерзавцев, выродков и последнюю сволочь.

– И еще одно подтверждается, – добавила она. – Слух об уничтожении Инквизицией их легендарного замка, пресловутого Сенсенберга. У Грелленорта уже нет ни штаб-квартиры, ни ассасинских наркотиков для своих любимчиков.

– когда-то, – сплюнула икса, – ночные ужасы. ота Смерти, Демоны полуденной поры, вызывающие суеверный ужас. Сейчас – свора морально разложившихся висельников, проигрывающих в любой схватке. И добивающих собственных раненых. Как по мне, – это упадок.

– Падшие ангелы, – обозвался Самсон, – ничуть не менее опасны.

– Слушай, дибук, ты говоришь, как дибук.

– Он правильно говорит, – оборвал Шарлей. – Как бы низко Грелленорт не пал, я бы предпочел с ним не встречаться. Ни с ним, ни с теми Всадниками. Я уже имел неприятность.

– А кто не имел? – фыркнула икса. – Поехали!

 

ыцарь, к которому их привели, как раз брился перед белоголубым шатром из толстой ткани. Увидев их, он горделиво выпрямился, вытер лицо. Нос, обратил внимание ейневан, у него был опухший, а левый глаз был весь спрятан под большим синяком.



mylektsii.su - - 2015-2021 . (0.043 .)