:






SIT MIHI CRUX 25






– Я Герс фон Штрейтхаген, – кисло сообщил он. – Хозяин Драхенштейна. Местный пфлегер.[295]Стою здесь на страже. Гуситов, если нагрянут от Фрейталя, за реку не пущу, зубы об меня еретики поломают. Что, не верите?

– Верим, – заверил ейневан. – Должны верить.

– Вы кто такие?

– Путники.

– Плата за проезд по мосту составляет три гроша за коня.[296]

– Заплатим, – икса успокоила Шарлея, разозленного вымогательством. – Заплатим, благородный господин.

– Сначала, – вмешался ейневан, – я хочу кое о чем спросить. Это единственный в окрестностях мост. Тот, кто направляется в Хемниц и Виа егиа, не имеет выбора, должен проехать здесь. А вы, господин рыцарь, контролируете всех. Не проезжали ли здесь две молодых женщины? Путешествующие верхом и в одиночку.

ыцарь побледнел, зато его синяк приобрел более темные тон. Это не скрылось от внимания Шарлея.

Герс фон Штрейтхаген вдруг процедил сквозь стиснутые зубы:

– А эти молодицы кто для вас? Подружки? одственники? Может, любовницы?

– Да что вы, – возразил с суровым лицом демерит. – Мы гонимся за ними, чтобы покарать. По распоряжению пробоща из Святого Миколая в Ене. Это развратницы, обокрали преподобного во время служения. Скажите, мы вас просим, проезжали они здесь или нет?



– Ехали. Но… Вернулись.

– Как это? – взорвался ейневан. – Как это – вернулись? Почему вернулись? Да говорите же господин рыцарь, немного внятнее!

– А вы что? Приказывать мне будете? – Герс фон Штрейтхаген стал, подбочась. – Мне, благородному? Слишком гордо, панук, слишком гордо! О паннах вы лжете, я вас раскусил, вы с ними заодно. И на гуситских шпионов смахиваете! Иначе, зачем бы вам нужна была дорога на восток? В сторону Фрейталя и Мариенбурга, где гуситы жгут и разрушают шахты, откуда тянутся беженцы? Те ваши девки, наверняка, тоже шпионки, тоже на восток спешили, прежде, чем бежали в Плауэн. Я – пфлегер, защищаю людей от еретиков…

– Ну да. Взимая с них по три гроша за коня.

– Я вас арестую! – Герс фон Штрейтхаген побледнел еще сильнее. – Арестую, сучьи дети. Сейчас прикажу вас припечь, мигом мне всю правду расскажете. Эй, люди, ко мне! Держите их!

Шарлей потянулся под плащ за предательским ружьем. икса оказалась проворнее. Сделала шаг. Скривилась. Захрипела, закашляла, зашипела, засопела. А потом плюнула, чихнула, сморкнулась, рассеивая дождь крови и слизи. Прямо в лицо рыцаря. На тех, кто его сопровождал. И на сбежавшихся алебардистов.



Heilige Maria! Mutter Gottes! [297]– завыл один из приближенных пфлегера, стирая с лица кровяные сопли. – Это зараза! Чууумааа!

– Спаси, святой ох!

Все, как один, бросились наутек. Мост загромыхал под их ногами.

Остался только один пфлегер Герс фон Штрейтхаген, неподвижный, смотрящий с недоверием. Шарлей подскочил, ударил его ногой под колено. Пфлегер рухнул на колени, а демерит ударом кулака сломал ему опухший нос.

– Ходу! – икса прыжком оказалась в седле. – Ходу, народ!

Вскоре они галопом мчались по тракту. На запад. В том направлении, откуда прибыли.

 

– Перед нами какое-то столпотворение, – предупредила Вероника. – Закрой лицо.

Вероника, как и Ютта, носила callote , шапочку, прикрывающую волосы. Сейчас она натянула еще и капюшон. И наклонила голову. До сих пор переодевание срабатывало, никто не распознал в них девушек, никто им не навязывался, никто к ним не цеплялся. Никто ничего у них не выспрашивал и даже не особенно ими интересовался. Они без проблем путешествовали уже несколько дней, а дороги вовсе не были пустынными, совсем наоборот, временами на них было просто полно народу. Как сейчас, поблизости Цвиккау.

В долине вилась река, дорога вела на мост, заблокированный очередью телег, ожидающих проверки. С недавних пор на тракте движение шло преимущественно с востока на запад. Они знали почему. Им об этом рассказал коробейник из-под Аннаберга, жизнерадостный муж неприметной жены и отец неисчислимого количества детей, которого они встретили днем раньше. Камуфляж коробейника с панталыку не сбил; называя их «благородными барышнями», он пояснил, что исход с востока – это результат гуситского рейда и разговоров о гуситских зверствах, от которых волосы на голове ставали дыбом. «Главные силы гуситов, – объяснил им коробейник, – движутся на Мейсен и Ошац. Но за Фрейбергом гуляют банды, которые жгут и разрушают шахты и заводы, особенно на шахты и заводы взъелись, черти. Сожгли Гермсдорф, Мариенберг, Ленгельдфельд, Гласхутте и Фрейталь…»

– Из чего они пошили эту палатку, – прыснула Вероника. – Из бумазеи для одеял?

Установленный около моста и будки мытаря шатер был сделан из толстой ткани в белоголубую полоску, действительно напоминающий материал для изготовления постелей. На вбитой в землю жерди грустно свисал мокрый от снега флажок. ядом крутились вооруженные, стояли, будто манекены, алебардисты. Они подъехали к мосту, на котором как раз происходил оживленный обмен мнениями. Возле моста, как оказалось, расположился вооруженный отряд, который по праву сильного взимал с путников плату за проезд. Падал снег, было холодно, поэтому большинство беженцев платило безропотно, время от времени попадался кто-то посмелее и ставил под вопрос легальность мыта. Именно так было сейчас. Беженец кричал и сыпал проклятиями. Дети плакали. Вооруженные матерились и угрожали кулаками. Ютта и Вероника въехали на предмостье, склонив головы в капюшонах, стараясь привлекать как можно меньше внимания. К сожалению, в восточном направлении двигалось мало путников. И все обращали на себя внимание. Путь им внезапно преградил большой боевой конь, гнедой копьеносный dextrarius . На нем сидел рыцарь в бобровой шапке и шубе, наброшенной на акетон.

– Стоять! Кто вы? Капюшоны с голов!

Выхода не было.

– Клянусь головой святого Панкратия! – ыцарь оскалил зубы и ударил кулаком по луке. – Так это же молодицы!

Возражать не было смысла.

– Я Герс фон Штрейтхаген, – сообщил рыцарь. – Хозяин замка Драхенштейна. Местный пфлегер. Стою здесь на страже. Гуситов, если нагрянут от Фрейталя, за реку не пущу, зубы об меня еретики поломают. А вы, панны, кем будете? И почему переодетые?

– Не каждый, кто встречается, – покорно ответила Ютта, – является благородным рыцарем, благородный рыцарь. Есть и такие, которые не уважают слабый пол…

– А мы с сестрой торопимся, – дополнила умоляющим тоном Вероника. – Благородный господин, позвольте нам…

– Торопитесь? Наверное, к своим милым, а? Наверное, ждут в тоске? Жаждут поцелуев?

– Мы торопимся к маме и папе… Домой…

Он посмотрел на них с высоты седла копьеносца, на его губы наползла гадкая улыбочка.

– Попрошу панночек за мной. В мой шатер. Я выпишу пропуск. Пригодится, если кто будет приставать.

Внутри белоголубого шатра, кроме полного набора медиоланского оружия на стояке, находился также стол, раскладное кресло и полевая кровать. Хозяин замка Драхенштейна перешел к делу без вступлений.

– Время заплатить за проезд, девочки, – он слащаво скривился, показывая на кровать. – Ты первая. Нука, раздевайся. Снимай тряпки.

– Благородный господин…

– Мне позвать кнехтов, чтобы помогли?

Вероника умоляюще посмотрела на Ютту. Ютта вздохнула, пожала плечами. Вероника дрожащими пальцами начала расстегивать пуговки. Герс фон Штрейтхаген уставился в ее декольте. А Ютта схватила с Медиоланских доспехов зарукавник вместе с рукавицей и заехала ему прямо в нос. А когда он схватился за лицо, со всей силы лягнула его в пах.

Герс фон Штрейтхаген скрючился, тяжело сел на полевую кровать, которая сломалась под его тяжестью. Вероника огрела его раскладным креслом. Ютта же сунула руку в панцирную рукавицу, сжала кулак, размахнулась. И ударила со всех сил, аж что-то у нее хрустнуло в плече.

Они вышли из бумазейного шатра, как ни в чем не бывало, алебардисты, заинтересованные очередной склокой на мосту, на них даже не взглянули.

Через минуту они уже были в седлах. И во всю мочь мчались галопом на запад. В том направлении, откуда прибыли.

 

На следующий день разыгралась метель, сильно их задерживая. ейневан бессильно злился. икса волновалась, подозревала, что пфлегер, униженный на глазах подчиненных, может за ними гнаться. Шарлей считал это маловероятным; вымогательство на мосту было слишком прибыльным делом, чтобы его оставить. А даже если б и так, то вьюга одинаково сдерживала бы и погоню. Итак, они ехали, глотая ветер и снег, или прятались где-нибудь, когда пурга делала дальнейшее продвижение полностью невозможным.

Погода улучшилась только через несколько дней. Шум бури перестал заглушать грохот бомбард, который доносился откудато с запада и раскатывался будто гром.

Они ускорили езду, ориентируясь на всё более отчетливую и громкую канонаду, вскоре перед их глазами уже были стреляющие пушки и их цель.

– Город и замок Плауэн, – показал Шарлей.

– Кто осаждает? Табор или Сиротки?

– Проверим.

Осаждал, как выяснилось, Табор, полевое войско под командованием Прокопа Голого и Якуба Кромешина. Прошло какое-то время, прежде чем они пробрались через пожарище пригорода, постоянно останавливаемые часовыми на постах, чтобы в конце концов добраться к гейтманам. Прокоп, на удивление, не жаловался на боли и не приказывал ейневану лечить его. Не дал также ейневану заговорить.

– Вот Плауэн, – показал он на дымящийся после обстрела город. – езиденция Генриха фон Плауэна, начальника пльзенского ландфрида. Немного есть в Чехии фамилий, более ненавистных, чем эта. Это отсюда организовывались нападения на наше пограничье, во время которых солдаты фон Плауэна творили невообразимые зверства. Это Генрих фон Плауэн придумал определение bellum cottidianum , ежедневная война. И он же это определение воплощал в жизнь, едва ли не ежедневно совершая нападения, паля, грабя и вешая. Он не ожидал, что мы подойдем под эти стены. И не ожидал, что эти стены падут.

Словно подчеркивая важность его слов, из окопов пальнула с оглушительным грохотом тяжелая пушка, снаряд ударил в стену, поднимая пыль. В ту же минуту праща, то есть требуше, махнула плечом и послала в центр города валун весом в пол центнера. Стоявшая на позиции катапульта метнула на город бочку с горящей смолой, прицельно, потому что из крыш мгновенно повалил дым.

– Ибо Господь совершит суд огнем, – сказал полным пафоса голосом присутствующий при разговоре проповедник Маркольт. – И мечом своим покарает каждое тело, и будет много побитых Господом.

– Аминь, – закончил Прокоп. – Слишком дорого обходятся Чехии эти нападения, эти наскоки, эта bellum cottidianum . Фон Плауэн и другие жгут поля и грабят урожай, а Прага голодает. Это должно прекратиться. Я дам пример страха.

– После штурма, – закончил он, покусывая ус, – я отдам город на разграбление, а население на резню. Воины точат ножи.

– Даже, – спросил, улыбаясь, Шарлей, – если б дали выкуп?

– Даже.

– Тем более, – снова встрял Маркольт, – что не дали…

– Я не сдержу вояк, – оборвал Прокоп. – Меня бы, наверное, убили, если б я попытался это сделать. Я знаю, с чем ты пришел, медик. В Плауэне спряталось много беженцев, ты подозреваешь, что среди них есть и твоя панна. Ничего не могу поделать. Это война.

– Гейтман…

– Ни слова больше.

Шарлей и Самсон оттянули ейневана. Остановили его, когда он рвался прокрасться в Плауэн, за стены. С большим трудом переубедили его, что это было бы самоубийством. Вскоре после полудня бомбарды замолчали. Блиды и требуше перестали метать снаряды. Прозвучал громкий сигнал труб. Заплескали развернутые знамена и флажки. Пять тысяч таборитов пошли штурмом на Плауэн.

Через два часа всё было кончено. С помощью лестниц были форсированы стены, таранами развалили ворота. Смяли сопротивление, защитников вырезали под корень. Пощады не давали.

За третий час был взят замок, все защитники пошли под нож. Вскоре после этого пал монастырь доминиканцев, последняя точка сопротивления.

И тогда началась резня.

До того, как стемнело, Плауэн был охвачен пламенем, шипели в огне реки крови, которая текла по улицам. Пожары превратили ночь в день, убийственная работа не прекращалась, крики убиваемых не стихали до рассвета.

ейневан, Шарлей, Самсон и икса ждали за рекой, возле переправы, около дороги, ведущей на юг, в направлении Эльсница и Хеба, предполагая, что беженцы пойдут этой дорогой. Предполагали они верно, очень скоро появились беженцы, закопченные, раненные, охваченные паникой и одуревшие от страха. икса и Шарлей рассматривали, ейневан и Самсон звали. Напрасно. Ютты не было среди тех, кому удалось выйти живым из Плауэна.

ейневан оставался глух к доводам. Он вырвался от товарищей и пошел в город. С твердым решением. Вошел между продолжающих гореть домов, попытался войти в перегороженные улочки. То, что он увидел, заставило его вернуться. Отказаться. Трупов, устилающих город, было слишком много.[298]Большинство уже успело обуглиться, вместе со всем городом превратиться в пепел.

«Ютта, – подумал он с ужасом, – могла быть в этом пепле».

Оставалась надежда, что Ютты там не было.

На следующий день поднялась вьюга, настолько сильная, что практически сделала движение невозможным. Они должны были искать укрытия. То, что они наткнулись на пастуший шалаш, граничило с чудом.

Утром распогодилось. Небо прояснилось. Для того, чтобы они могли увидеть на нем столбы дыма. Почти всё небо на севере и западе было затянуто дымом, таким густым, что скоро темнота покрыла землю. Казалось, что вот исполняется пророчество Апокалипсиса.

– И пятый Ангел вострубил, – прошептала Ютта, – и увидел я звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от колодца бездны. Она отворила колодец бездны, и вышел дым из колодца, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из колодца…[299]

 

Вероника не отвечала.

Не прошло и двух дней, как дороги заполнились беженцами. Сориентироваться в ситуации можно было без проблем. Достаточно было спросить.

– Гуситы идут с севера, – повторила Вероника услышанную от беженцев весть. – Сжигая всё на своем пути, наступают на Наумбург, Ену и Геру, будто бы их видели уже под Альтенбургом. Значит, дошли почти до Лейпцига, там повернули и тронулись на Тюрингию и Фогтланд. Не хочется верить, но всё-таки это правда. Тот горячий пфлегер на мосту под Цвиккау удивится, когда его обойдут с тыла и возьмут за жопу.

– Нам же в этой ситуации, – подытожила она, – надо на север. Под Альтенбург. Навстречу гуситам.

– Поехали.

– Поехали. И давай молиться, чтобы попасть на твоего милого. Либо того, кто его знает.

Чем дальше на север, тем больше было видно дымов, ночью зарева обозначали пылающие села и oppida . Чем дальше на север, тем больше становилось беженцев, тем больше поднималась паника на тракте. Они были свидетелями, как поврежденный и нагруженный воз другие беженцы безжалостно столкнули с дороги, которую он перегородил, не обращая внимания на крики ездового, мольбы его жены и вопли детей. Прошло много времени, пока наконец несколько из тех, что проезжали последними, решили предложить свою помощь.

На свою погибель, как оказалось.

Послышался топот копыт, крик и свист, из-за хребта холма вылетел галопом конный отряд. На яках всадников были нашиты красные Чаши.

– Гуситы! – обрадовалась Вероника. – Ютта, видишь? Это гуси…

Ютта с внезапным предчувствием схватила ее за плечо, сильно сжала. Они отъехали придорожный сосняк. Как раз вовремя.

Всадники с Чашами пришпорили коней и с диким криком набросились на беженцев. Налетели, покололи рогатинами, порубили мечами, не давая пощады никому, придорожный снег мгновенно стал красным. Визжащих раненных добивали. Одного из мужчин, схваченного арканом, волочили туда и обратно по тракту. Одну из женщин, которую пощадили, повалили на землю и сорвали одежду.

– Пресвятая Дева… – шептала Ютта, скрывшись в сосняке. – Матерь Бога предвечного… К Твоей защите прибегаем…

У Вероники дрожали губы. Женщина на земле пронзительно кричала.

Вдруг снова затопали копыта, из-за холма показались следующие всадники. Они, к ужасу Ютты, сидели на вороных конях, а одеты были однообразно в черное, в черные плащи, черные доспехи и шлемы. На полном скаку они налетели на гуситов, которые грабили возы. Звякнули клинки, воздух снова завибрировал от криков.

А Ютта вдруг увидела.

Она знала его по рассказам. Помнила с Белой Церкви, где видела, как он угрожал аббатисе, как измывался над ней, как бил связанного ейневана. Когда по приказу князя Яна Зембицкого ее взяли под стражу в фургоне, он заглядывал к ней несколько раз, она запомнила его жестокую ухмылку. Запомнила черные, до плеч волосы. Птичий нос. И взгляд дьявола.



mylektsii.su - - 2015-2022 . (0.034 .)