:






SIT MIHI CRUX 26






Биркарт Грелленорт.

– Бежим… – выдавила она из себя. – Бежим быстро.

Вероника не возражала.

Убиваемые кричали.

– Перед нами город, – показала Вероника. – Беженцы говорят, что это Плауэн. Большинство бежит именно туда. Говорят, что сейчас безопасно только за стенами. Что ты на это скажешь, Ютта? Ты ведь уже не хочешь ехать на север, на встречу с гуситами. Мы уже не ищем с ними контакта. Может, оно и к лучшему. Я сама видела, к чему приводят такие контакты…

– Я, – Ютта затряслась при воспоминании, – на север не поеду, ни за что, ни за что на свете. Там Грелленорт. Что угодно, только не он. Я хочу быть как можно дальше от него. Как можно дальше…

– Плауэн не достаточно далеко? Мы не останемся здесь?

– Нет, – Ютта вдруг вздрогнула от неясного предчувствия. – Давай не будем здесь оставаться, Вероника. Пожалуйста.

– Твоя воля, твое решение. Будет видно, верно ли оно.

На заснеженном поле когда-то было село, остатки глиняных дымоходов и черные квадраты выжженной земли указывали месторасположение когда-то стоявших здесь хат и сараев. На окраине пожарища сидело несколько оборванных крестьян, разного возраста и пола. Сидели неподвижно, как куклы, как придорожные статуэтки святых. Глаза у них были невидящие и пустые.

– Мерзкое дело, – заговорила среди молчания икса. – Мерзкое дело, война зимой. Der bцse Krieg ,[300]как на это говорят. Летом, если хибару спалят, то хотя бы в лесу можно поживиться, листва от холода укроет, с поля удастся что-то собрать… А зимой это приговор. Ведение войны зимой должно быть запрещено.



– Я за, – кивнул головой Шарлей. – Ненавижу срать на морозе.

 

* * *

 

– Смотри! – закричала Вероника. – Что это такое?

– Где?

Вероника подъехала к часовне, сорвала прибитый к ней листок.

– Нука взгляни!

Fratres et sorores in fide ,[301]ляляля, – прочитала Ютта. – Не верьте ни попам, ни панам… Откажитесь повиноваться вашему королю Сигизмунду, потому что это не король, а негодяй и desolator Christi fidelium, non exstirpator heresum, sed spoliator ecclesiarum omnium, non consolatory, sed depredator monachorum et virginum, non protector, sed oppressor vidua rum et orphanorum omnium [302]… Это гуситская листовка, я уже такие видела. ассчитана на тех, кто умеет читать, поэтому на латыни.

– В этих местах, – с нажимом сказала Вероника, – как видно, шастают гуситские эмиссары. Если мы на такого попадем…

– Понятно, – догадалась Ютта. – Эмиссар должен знать ейневана, должен хотя бы слышать о нём. Если мы попросим, он проведет нас к гуситским командирам, убережет от разбойников… Только где его искать?



– Там, где есть люди. В городе.

Город Байрот, скрытый в живописной котловине среди живописных холмов, издали казался живописным оазисом спокойствия. И действительно он им был. Ворота охранялись, но были открыты, толпы беженцев никто не останавливал и специально не контролировал. Девчата без каких-либо препятствий добрались сначала к ратуши, а потом к приходской церкви Марии Магдалины.

– Если мы даже не найдем в Байроте гуситского эмиссара, – вздохнула Вероника пробивая себе и Ютте дорогу сквозь толпу, – то останемся. Посмотри, сколько здесь ищут убежища. Мне надоело скитаться по большим дорогам, с меня хватит. Я голодная, замерзшая, грязная и не выспавшаяся.

– Я тоже. Не хнычь.

– Я говорю тебе, давай останемся в городе. Даже если не найдем…

– Мы как раз нашли. Наверное, твоя покровительница тебя действительно вдохновила. Посмотри.

На одной из телег, перегородивших небольшую площадь, стоял мужчина в кафтане с вырезанной зубчиками оборкой и в голиардском капюшоне, из-под которого торчали космы седоватых волос. Телегу окружала большая толпа людей, преимущественно беднота: servi ,[303]нищие, калеки, проститутки, люмпены и другие городские paupers ,[304]а также скитальцы, странники, бродяги, в общем шумная, наглая и отвратительная свора.

Голиард в капюшоне выступал, обращая на себя внимание толпы тем, что повышал голос и размахивал руками.

– Много грубой и большой лжи распространяют о правоверных чехах,[305]– кричал он. – Будто бы они убивают и грабят. Это ложь! Они лишь действуют в рамках самообороны, убивают в бою тех, кто нападает на них и хочет их уничтожить. Вот тогда они защищаются, защищают свою веру, свои дома, жён и детей. И каждый, кто посягнет на них, пострадает. Но они горячо желают, чтобы между вами и ними прекратилась вражда, убийство и кровопролитие, чтобы наступила божье и святое согласие. Знайте, что чехи призывают князей, панов, и все императорские города сойтись на мирные переговоры, чтобы положить конец недостойному кровопролитию. Но не хотят ваши князья, паны и прелаты избавиться от высокомерия и чванства. Ведь это не их, а ваша кровь льется!

– Верно говорит, – крикнул кто-то из толпы. Правильно говорит. – Долой панов! Долой попов!

– Где ваш король? Где князья? Сбежали, оставили вас на произвол судьбы. И вы за таких хотите воевать? Погибнуть за их богатства и привилегии? Добрые люди, жители Байрота! Сдайте город! Чехи вам не враги…

– Врешь, безбожный еретик! – крикнул из толпы монах в августинской рясе. – Брешешь, как собака!

– Люди! – поддержал его кто-то из mediokres , горожан среднего класса. – Не слушайте этого продажного! Хватайте его…

Толпа забурлила. Были и другие, которые подхватили призывы монаха и горожанина, но беднота подняла на них крик, отпихнула, не жалея палок, дубинок, кулаков и локтей. Площадь быстро вернулась под власть пролетариата.

– Вы видели, – возобновил речь эмиссар, – как мне хотели рот заткнуть? Как святошам правда глаза колет? Они вам о покорности Церкви и властям болтают! Они чехов кацерами называют! А разве есть большее кацерство, чем извращать слово Божье по своему усмотрению? А ведь прелаты это делают, искажая слово Христа. азве нет? Может, возразите, монахи?

– Не возразят! Правда это! Правда!

На площадь с грохотом и топотом ворвались пешие алебардисты, загремели по брусчатке копыта конницы. Чернь заволновалась и подняла крик. Голиард исчез с телеги, будто его ветром сдуло.

– Там, там, – высмотрела его Вероника. – За ним, быстро…

Эмиссар крадучись проскочил за возами, скрылся в переулке. Они побежали за ним.

Он ждал их, скрывшись за углом. Схватил Ютту за плечо и прижал к стене, приставив нож к горлу. Вероника глухо крикнула, будучи придавленной сзади другим, в серой епанче, который, как из-под земли вырос за ее спиной.

– Девушка? – заглянув под капюшон, эмиссар несколько ослабил хватку. – Черт возьми! Вы девчата?

Он подал знак, тот, что был в епанче, ослабил ремень, которым душил Веронику. Это был совсем юноша, максимум шестнадцать лет.

– Что это вам вздумалось следить за мной? Говори, и быстро!

– Мы ищем… – выдавила из себя Ютта. – Связи с гуситами…

– Что? – Он сжал зубы, а его нож снова оказался возле ее шеи. – Что такое?

– Мы убежали из монастыря, – повторила слабым голосом Ютта, отдавая себе отчет в том, что ее объяснения звучат не очень правдоподобно. – Хотим добраться к гуситам. Мой… Мой жених… Среди гуситов есть мой жених…

Голиард отпустил ее. Отступил на шаг.

– Как его зовут?

– ейне… ейнмар из Белявы.

– Святая Клара, покровительница агитаторов… – глубоко вздохнул эмиссар. И схватился за голову.

– Ты Ютта Апольдовна, – с усилием промолвил он. – Я тебя нашел. Святой Иоанн, Креститель Господа нашего в водах иорданских! Святая Сесилия, покровительница музыкантов! Я нашел тебя! Я, Тибальд абе, наконец нашел тебя!

 

Глава восемнадцатая,

 

в которой не дается пощады, нет сострадания, нет помилования. А лекарства и амулеты оказываются бессильны.

Город Кульмбах горел. Возвышающийся над ним замок Плассенбург, который сироткам взять так и не удалось, был сейчас похож на корабль, плывущий среди моря огня, вздымаясь над порывистыми волнами пламени.

Сначала, когда они подъезжали, ейневан не собирался контактировать с Сиротками, он побаивался, что память о Смиле Пульпане и конфликте с находским контингентом попрежнему среди них жива, что невзирая не благосколонное к нему расположение Прокопа и гейтманов Табора, он может столкнуться с неприязнью со стороны Сироток. Проповедники Сироток во главе с Прокоупеком то и дело обвиняли его в чародействе и распространяли мнение, что он может быть провокатором. Поэтому ейневан решил обойти Кульмбах широкой дугой и ехать прямо на Байрот.

Судьба перечеркнула эти планы. Объезжая город, который штурмовали Сиротки, они нарвались на сильный конный разъезд, которому показались подозрительными. азъяснения не помогли. Их арестовали и под вооруженной охраной доставили в штаб Сироток. К огромному облегчению всей компании они всё-таки попали на знакомых и дружелюбных гейтманов. Встретил их невозмутимый как всегда Ян Колда из Жампаха и их старый товарищ Бразда онович из Клинштейна.

Тем временем штурм закончился, Кульмбах был уже взят и разграблен, сейчас готовились к поджогам, по крышам уже метался красный петух, полз и поднимался в небо густой дым.

– Нет, – ответил на вопрос Колда. – Нет, ейневан, Нет у меня никаких сведений ни о каких паннах. Да и откуда? Это война. То есть один большой кавардак, с которым уже нет возможности совладать. На восток от нас надвигается Табор, значит Прокоп и Кромешин, на запад от нас внутренние войска Краловца и пражское ополчение Зигмунта Манды. А между нами действуют самостоятельные разъезды и отряды, рыщут банды, разрозненные группы, дезертиры…

Шарлей заскрипел зубами. Лицо ейневана покрыла бледность. Бразда это видел.

– Если уж мы заговорили о бандах и разбойниках, быстро вмешался он, – то, может, стоило бы им показать… Что ты скажешь, Ян?

– Можно.

Ближе к краю лагеря, среди доверху нагруженных трофеями телег, на просмоленном покрывале лежали шесть тел. Шесть трупов, очень сильно обезображенных. Пять из них, ейневан просто обмер, были в остатках черных лат и вооружения.

Černi Jezdci ,[306]показал Колда. – Černá Rota .[307]кое-что вам это говорит, не так ли? К нам тоже дошли слухи о них. Но чтобы аж сюда, в Германию, за нами полезли?

Шарлей вопросительно посмотрел, показывая на шестой труп. На нем была обычная одежда. А голова почти полностью сожженная. Как будто бы ее сунули в печь и долго там держали.

– Ну да, конечно, – проглотил слюну Бразда. – Черные, получается, шли за нами почти от переправы. То и дело пропадал какой-то патруль, а потом мы находили их зарезанными. И одного всегда на дереве. Повешенного за ноги. Над огнем. Допрашивали, наверное. А с головой в огне скажешь… Всё скажешь…

Ян Колда харкнул, сплюнул.

– В конце концов нам это надоело, – сказал он. – И мы устроили засаду. Напали на них, но они вырвались, только эти пять нам достались. Что они здесь ищут, ейневан? О чем выспрашивают, паля людей огнем? Что ты об этом можешь нам сказать?

– Ничего. Потому что я очень спешу.

 

Когда перед самими копытами коня Якуба Данцеля прошмыгнул черный кот, Якубу Данцелю следовало бы вернуться в Байрот. Однако Якуб Данцель ограничился тем, что бросил коту вслед грубое слово и продолжал ехать. Если бы он вернулся, Тибальд аабе насмехался бы над ним за суеверие. А прекрасная Вероника фон Эльсниц могла бы, о ужас, пренебречь им как трусом.

Якуб Данцель поехал дальше трактом на Кульмбах, где уже рассчитывал на гуситов. Если бы он этого не сделал, если бы вернулся, у него были бы шансы, несмотря на бушующую войну, дожить до семнадцати лет.

На него набросились внезапно, более дюжины коней, окружили. Девушка с голубыми и нечеловеческими глазами ударом копья выбила его из седла. Когда Якуб попытался встать, она ударила древком, повалила.

У человека, который над ним стоял, были черные, длинные, до плеч волосы. Птичий нос. Злая ухмылка. И взгляд дьявола.

– Я задам тебе вопрос, зашипел он, как змея. – А ты ответишь. Видел ли ты двух панн, которые сами путешествут?

Якуб Данцель поспешно возразил. Черноволосый мерзко улыбнулся.

– Спрошу еще раз. Ты видел?

Якуб Данцель возразил. Сжал веки и губы. Черноволосый выпрямился.

– На дерево его, – приказал он. – И разведите костер.

 

– Я не знаю, где сейчас ейневан, – сказал голиардэмиссар. Он представился девчатам как Тибальд аабе. Его сопровождали два помощника, как первый, так и второй, молоды.

– В Верхнюю Франконию, – пояснил он, – вошло пять гуситских армий. Думаю, что ейневан находится в войске Табора, которое движется сюда через Гоф и Мюнхберг, туда я и пошлю весточку. С этим вот юношей, Якубом Данцелем.

Юноша Якуб Данцель посмотрел на Веронику и зарумянился. Вероника затрепетала ресницами.

– Мы же, – продолжал голиард, – подождем здесь, в Байроте.

– Почему мы должны ждать? – спросила Ютта. – Почему мы не можем ехать вместе с господином Данцелем прямо к гуситам?

– Это слишком опасно. В окрестностях разбойничают банды, разрозненные группы, дезертиры. Ничем не лучше их наемники. Местные рыцари, даже пфлегеры, боятся вступать в бой с чехами, зато скоры пограбить, поизмываться над беззащитными и женщинами…

– Мы знаем.

– А сами чехи, хмм, – Тибальд аабе запнулся. – Некоторые командиры низшего звена… Боже сохрани попасть им в руки… Панна Ютта, ейневан никогда бы мне не простил, если бы я тебя нашел, а потом потерял.

– Подождем здесь, в Байроте, – завершил он дискуссию. – Я уверен, что город сдастся. Я тут уже пару дней действую, бедноту подстрекаю. У патрициата уже портки трясутся от страха перед гуситами с той стороны стен, и перед чернью – с этой стороны. До них дошли слухи из Плауэна, из Гофа… О резне и пожарах… Байрот, увидите, сдастся, заплатит пожеговые. А когда чехи войдут, я отдам вас под опеку гейтманов. Будете в безопасности.

 

Пламя свечи дрожало.

Успокоившись, умывшись и поев, Ютта и Вероника первым делом поплакали, отходя от ужасов бегства. Затем повеселели.

– Были моменты, когда я переставала верить, – со смехом призналась Вероника, подкручивая колки лютни, найденной среди пожиток Тибальда в его конспиративной квартире в подвале. – Переставала верить, что нам удастся. Думала, что мы плохо кончим. Если не изнасилованные и прибитые мародерами, то в какой-нибудь яме от голода и холода. Сознайся…

– Сознаюсь, – призналась Ютта. – У меня тоже были такие моменты.

– Но всё это позади! Ха! Мы всё пережили! Время о себе подумать. Этот Якуб Данцель… Дитё, но хорошенькое дитё. Глаза у него сладкие. Прямо сладкие. Не кривись. Ты своего любимого уже почти отыскала, уже почти в его объятиях. А я что? Попрежнему одна.

 

Seulete sui et seulete vueil estre,

Seulete m’a mon douz ami laissiee;

Seulete sui, sanz compaignon ne maistre,

Seulete sui, dolente et courrouciee,

Seulete sui… [308]

 

Пламя свечи задрожало сильнее.

– Тихо, – Ютта резко подняла голову. – Ты слышала?

– Нет. А что я должна была слышать.

Ютта жестом приказала ей молчать.

 

А в Байроте вдруг забили колокола.

Дверь резко распахнулась, внутрь влетел Тибальд аабе.

– Бежим! – закричал он. – Гуситы в городе! Быстро! Быстро!

На улице их подхватила река бугущих и понесла в направлении центра. С севера уже доносился большой шум и пальба, ночное небо окрасилось заревом в красный цвет. Они бежали, чувствуя уже горячие дуновения и запах горелого. За ними несся крик, дикий и ужасный крик убиваемых.

– Ударили внезапно… – тяжело дышал Тибальд. – Ворвались через стены… Город пропал… Быстро, быстро…

Перед приходской церковью их чуть было не разделили, несущаяся в панике чернь на мгновение разорвала их, понесла в разные стороны. Ютту толкнули, падая, она ударилась об опору, отшибло дыхание, чудом не упала, если бы упала, ее растоптали бы. Тибальд неожиданно оказался возле нее, обнял, заслонил, принимая на себя последующие толчки и удары. Подхваченная толпой, Вероника пронзительно закричала. Эмиссар бросился к ней, вытащил из толчеи, трясущуюся, очумелую, с оторванным рукавом.

– Туда, туда! За ризницу!

ядом повалили женщину с ребенком, затоптали, прежде, чем кто-то успел крикнуть.

 

Веронику толкнули, она упала в болото. Поднялась, кричала, водила вокруг ошалелыми глазами. Едва могла идти, ее пришлось тащить. Над Байротом уже поднимался огонь, с угрожающей скоростью перескакивая с крыши на крышу, с кровли на кровлю. В небо стреляли столбы искр. А над ревом пожара поднимался крик. Из улочек, ведущих на площадь, выбежали последние убегающие, а за ними выскочили гуситы. Пожар вспыхнул в клинках и остриях тысячью красных отблесков. Крик убиваемых засверлил в ушах.

Убивали методично и не спеша, оттесняя толпу в сторону приходской церкви. Когда церковь наполнилась людьми, подложили огонь. Загорелись лавки, переполненные нефы, хор и алтарь охватил пожар, церковь внутри превратилась в гигантскую топку. Пытающихся вырваться из огня закалывали пиками. По улочкам, ведущим к реке, текли густые потоки крови. азбрызгивая кровавое болото, гуситы сгоняли туда людей.



mylektsii.su - - 2015-2021 . (0.019 .)