:






SIT MIHI CRUX 28






 

Последнего из Всадников, разоруженного, без шлема, икса и Тибальд загнали под ворота провалившегося сарая. Всадник упал на колени, моля о пощаде. Но в этот день не щадили. Тибальд схватил Всадника за волосы, а икса коротким движением засадила стилет под подбородок, вгоняя острие по рукоять. Заколотый в конвульсиях рухнул на ворота, отворяя их собою. икса, что-то услышав, заглянула внутрь.

– ейневан! – крикнула она пронзительно. – ейневан! Сюда! Быстро!

– Господи Иисусе! – Тибальд тоже заглянул и попятился. – Господи…

Прибежали Шарлей и Самсон. ейневан их опередил. Ворвался вовнутрь, отпихивая голиарда и едва не сбив с ног иксу. Внутри, на соломе, лежала…

– Ютта!

Он бросился к ней, упал на колени. Схватил за плечи. Первое, что он почувствовал, это мокрый жар. Она была настолько горячей, что едва не пылала огнем. Глаза были закрыты, тряслась, ее била дрожь.

– Ютта! Это я! Я! Ютта!

– ейневан… – Она открыла глаза. – ейневан?

Он обнял ее. И тогда почувствовал страшный, просто ледяной холод ее рук. Он посмотрел и обмер. Кожа на кистях рук была голубого цвета, который переходил к пальцам в синий, а на самих пальцах в глубокий оттенок пурпурного.



Дрожащими пальцами ейневан раздвинул ей рубашку. И, как ни старался, не смог удержать отчаянный вскрик.

Синие плечи, грудь и живот Ютты густо укрывали пузыри и нарывы. Чуть ли не на глазах вырастали новые. Некоторые лопались, из них сочилась кровь. Она начала дрожать, дергаться в судорогах, он накрыл ее и завернул плащом. Она отчаянно посмотрела на него.

– ейневан… Холодно…

Он накрыл ее вторым плащом, который ему подал Самсон. Ютта сильно схватила его руку. Хотела что-то сказать, но чуть не захлебнулась кровью. Он наклонил ей голову, чтобы она могла сплюнуть.

– Что это? – глухо спросил Шарлей. – Чем она больна? Откуда эта страшная синюшность?

ейневан закусил губу, показал на повернутую шею девушки, на раны, на ровные надрезы, уже опухшие и загноившиеся. Он встал, оттянул Шарлея и Самсона в сторону.

– Ее ранили, – выдавил он из себя. – И заразили. Привив…

– Что?

– Это… – слова застряли ему в горле. – Думаю, что… Что заразили ее гнилокровьем, вызванным магическим образом. Согласно Авиценне… Салернцы называют это sepsis … Синева берется от внутренних кровоизлияний. Ее кровь просачивается через жилы и образует тромбы… Это разносится по всему телу… Возникают гнойные очаги… У нее уже признаки гангренозного воспаления…



– Лекарство?

– От гнилокровья нет лекарства… Никто не знает лекарств против этого…

– Не говори так, черт возьми. Ты медик. Пробуй!

«Сначала горячка, – подумал ейневан, ставая на колени. – Я должен снять горячку… Потом необходимо какое-то сильное противоядие… Что-то, что остановит заражение…»

Дрожащими пальцами он расстегнул пряжки сумки, вытряхнул содержимое, лихорадочно начал в нем рыться. С непреодолимым чувством собственного бессилия.

С растущей убежденностью, что ничего из того, что у него есть, не в состоянии вылечить Ютту, помочь ей или хотя бы облегчить ее страдания. Что ни к чему все его remedia conra malum ,[310]ни к чему diacodia и electuaria , ни к чему sotira, antidota и panacea . Ни к чему artmisium, hypericum и serpillum , ни к чему pestwurz , чертополох и все остальные препараты, которые он таскает с собой в сумке.

«Амулеты, – подумал он, – амулеты Телесмы. Их осталось немного… Останавливающая кровотечение gemma rutila. Venim из лапислазури, помогающий при ядовитых укусах… Aquila , орлиный камень, очищающий кровь… Но все должны использоваться немедленно, а ее ранили несколько часов тому… Магическое гнилокровье развивается мгновенно… Но, может, всё-таки, какой-нибудь амулет подействует… Боже, сделай так, чтобы какой-нибудь подействовал…»

Амулеты не действовали. Были слишком слабы. У них не было шанса победить то, чем заразили Ютту.

Заклятия. ейневан знал их несколько. Наклонившись, он проговаривал их по очереди, преодолевая растущую во рту сухость. Он совершал магические движения и знаки, с трудом овладевая дрожанием рук.

Заклятия не действовали. ейневан поднял глаза и руки.

Magna Mater … – пробормотал он. – Матерь богов… Ты, единственная, кто защищает и охраняет нас… Матерь Солнца, тело которой бело от молока звезд! Elementorum omnium domina ,[311]Госпожа Творения, Кормилица Мира! Хранительница неба и моря, всех богов и сил, aeterne caritatis desideratissima filia, aeterne sapientiemater gratissima, sub umbra alarum tuarum protege nos .[312]Дай мне, покорно прошу тебя, силу лечения, приносящего здоровье. Исцели ее, умоляю. Позволь ей жить.

Чудо не произошло.

Ютта начала захлебываться и плевать кровью, кровь также сильно пошла из ее носа. Он поднял и наклонил ей голову. И смотрел бессильно.

– Как… – чуть слышно заговорил Шарлей. – Как она…

– Истощением организма.

– Как долго…

– Очень.

– ейневан… – Ютта внезапно схватила его за руку.

Ее полностью посиневшие пальцы уже не имели силы держать.

– ейневан… – повторила она почти осознанно. – Я хочу… На солнце…

Все поспешили на помощь. Приподняли ее и вынесли из овина, уложили на постель, которую быстро симпровизировали из плащей. Солнца не было. Были низкие серооловянные тучи. У нее снова началось сильное кровотечение из носа, пропитанные кровью штанины свидетельствовали о кровотечении из пищеварительного тракта и детородных органов. Она начала биться в конвульсиях. Долго тряслась.

Все бессильно смотрели.

– ейне… – Она выплюнула кровь. – ейневан…

– Я здесь.

– Ты здесь… – Она взглянула почти осмысленно. – Здесь… Это хорошо…

Она с трудом нащупала его плечо. Потом ладонь. Ее пальцы и ногти были уже совсем черные. Ступни также.

– Пора… Монсегюр…

– Что ты говоришь? Ютта?

– Монсегюр… Продолжается… Endura и consolamentum … Я бы хотела услышать… голос оттуда…

ейневан потряс головой, вопросительно посмотрел на друзей. Шарлей развел руками.

– Позволь, – сказал Самсон.

Он стал на колени возле Ютты, взял ее почерневшую ладонь.

Benedisite , – сказал он тихо. – Benedisite, parsite nobis .

Parcite nobis , – прошептала она в ответ. – Все грехи… Прошу простить…

De Deu e de nos vos perdonatz , – промолвил Самсон. – E nos preguem Deu que les vos perdo .[313]

Ютта, казалось, хотела улыбнуться. Но пароксизм боли обезобразил ее синее лицо ужасной гримасой. Из носа и уголков рта потекла кровь. Кровь просачивалась уже сквозь все плащи, которыми она была укутана.

– ейнмар, – Самсон встал. – Пора. Пусть это произойдет.

– Не понимаю.

– Прежде, чем Ютта умрет, – великан приблизился, понизил голос, – она будет мучиться еще не менее десяти часов. Ты позволишь, чтобы она мучалась?

– Что ты говоришь? Я должен её… Самсон… Я врач! Я христианин!.. Бог запрещает… Закон Божий…

– Закон, который приказывает мучиться? Когда можно мучения уменьшить? Ничего ты не знаешь о Боге, парень, совсем ты его не знаешь. А делаешь из него жестокого фанатика. Ты оскорбляешь его этим. Так не годится.

– Но…

– Ты медик. Избавь ее от страданий.

Шарлей взял иксу под руку, отвел ее в сторону. Тибальд аабе поспешил за ними.

Самсон и ейневан стали на колени возле Ютты. Самсон слева, ейневан справа. Перед тем, как они стали на колени, Ютта была без сознания, теперь она пришла в себя.

– ейнмар…

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо. – Я люблю тебя, Ютта.

– Я тоже тебя люблю. Я готова.

Pater sancte , – тихо промолвил Самсон, – suscipe ancillam Tuam in Tua iusticia et mitte graciam Tuam e Spiritum Sanctum Tuum super eam .[314]

Lux in tenebris lucet , – выразительно прошептала она. – Свет во тьме светит… И тьма не объяла его.

И когда она это сказала, вдруг тучи разошлись. И из-за туч засияло предвечернее солнце. И стало светло.

И стало так, что ейнмар из Белявы, медик, открыл шкатулку с амулетами, подарок Йошта Дуна, по прозвищу Телесма, чародея из Праги. Стало так, что ейнмар достал из шкатулки амулет, тот, что был спрятан глубже всех, один единственный, маленький и неприметный, тот, который не должен был быть употреблен нигде, потому что мог быть использован только в самой крайней ситуации, в безнадежном и безвыходном положении. Стало так, что ейнмар обнял Ютту и приложил ей амулет к виску и промолвил заклятие, и звучало оно: «Spes proxima» .[315]Стало так, что Ютта вздохнула с облегчением, а потом улыбнулась и расслабилась.

И стало так, что Ютты не стало.

Осталось только ее имя, пустой звук, произносить который не было смысла.

 

Глава девятнадцатая,

 

в которой исполняется то, что должно было исполниться. И просятся на язык слова вдохновенного пророка Исайи, сына Амоса: «Ждем света, и вот тьма, светлых лучей, и ходим во мраке».

В первый день развязаны были четыре ветра в их основаниях. Земля сдвинулась со своего места; хляби небесные разверзлись, а дым большого огня заслонил горизонт. Солнце стало черное, как волосяной мешок, а месяц стал, как кровь. Со всех сторон выглядывали отчаяние и ужас. И была скорбь. И были слезы. И было ужасное, мучительное одиночество.

Во второй день была тьма большая. Звезды падали с неба. Застонали глубины земли с четырех концов света. азлилась пучина среди стонов, задрожали земля и море, а вместе с ними горы и холмы. И упали изваяния богов истинных и лживых, а с их падением все люди презрели жизнь мира сего.

аспахнулся небесный свод с востока до запада. И стал вдруг свет, lux perpetua . И вышел из него голос архангела, и услышан он был на самых низких глубинах. Dies irae, dies illa…

 

Mors stupebit et natura,

cum resurget creatura,

iudicanti responsura.

Liber scriptus proferetur,

in quo totum continetur,

unde mundus iudicetur. [316]

 

Третьего дня…

Третьего дня пришел Самсон. А с ним Шарлей, икса и Тибальд.

– Хватит, ейневан. Достаточно, друг. Ты оплакал ее. Оплакал достойно и как подобает. А сейчас встань и возьми себе в руки.

Над страною баварцев поднимались дымы, отовсюду ветер нес смрад горелого. Однако боевые действия преимущественно были остановлены, ходили слухи, что начались переговоры. В захваченный и превращенный в гуситскую штабквартиру замок Бехемштейн под Нюрнбергом якобы прибыл собственной персоной бранденбургский маркграф Фридрих, чтобы договариваться с гуситами. Не исключали, что это конец рейда, что немцы захотят откупиться. Чтобы немного помочь им в принятии решения, Прокоп приказал гуситским колоннам двинуться в направлении Верхнего Палатината, на Сульцбах и Амберг, чем здорово нагнал страху на пфальцграфа Яна из Ноймаркта.

Все слухи оказались правдивыми. Переговоры завершились успешно. Заплатил выкуп маркграф, заплатил пфальцграф, заплатил Нюрнберг. ейд был завершен. Был отданы приказы, гуситская армия, сосредоточившаяся под Пегницом и Ауэрбахом, двумя колоннами начала возвращение домой. По пути однако не собирались тратить время зря. Колонна, идущая южным путем, готовилась к нападению на Кинжварт, еще один город ненавистного Генриха фон Плауэна. Северную колонну Прокоп ускоренным маршем повел на Хеб.

Армия подошла под Хеб в субботу одиннадцатого февраля, поздно после обеда, почти под вечер, сходу налетая на села и поселения, которые окружали город. Всё предместье стояло в огне, а конный отряд Яна Змрзлика побеспокоился о том, чтобы не уцелела ни одна усадьба, находящаяся в округе. ейневан взял себя в руки и пришел в себя, но в поджогах и убийствах участия не принимал. Вместе с Шарлеем, Самсоном и иксой они держалсь около Микулоша Сокола, оставленного в резервном отряде.

Тибальд аабе их оставил, подался на восток, еще до того, как они отправились на Пегниц.

Наступившая вскоре ночь была светла от пожаров, как день. И шумная. Неустанно стучали молотки и топоры плотников, устанавливающих пращи и строящих заграждения. евели и пели пушкари, укрепляя на деревянных помостах бомбарды и мортиры. Кричали под стенами таборитские гарцовники,[317]обещая защитникам Хеба отвратительную смерть, защитники сверху отвечали таборитам обещаниями еще худшей смерти, грязными оскорблениями и пальбой из огнестрельного оружия.

– ейнмар.

– Я здесь, Самсон.

– Ты держишься? Как ты себя чувствуешь?

– Очень гадко.

– Это был лишний вопрос.

Они сидели возле небольшого костра, разложенном за растянутой на колышках плахтой, которая охраняла от февральского ветра. Сидели вдвоем, Шарлей и икса где-то пропали. В последнее время они пропадали часто. икса уже успела попрощаться, она возвращалась в Силезию.

– У меня… – великан неожиданно запнулся, – тоже есть о чем печалиться. В последнее время меня преследуют мысли о настоящем Самсоне, о том, который из монастыря бенедиктинцев. Не могу избавиться от убеждения, что я причинил ему вред. Оставил его… Там…

– В том нет твоей вины, – серьезно ответил ейневан. – Это я и Шарлей, наши дурацкие экзорсизмы, наши игры с вещами, с которыми нельзя было играть. Ты пробовал исправить нашу ошибку, пробовал много раз, никто не имеет права упрекнуть тебя в бездеятельности. Не удалось, что ж, на то воля Божья. А сейчас… Сейчас ситуация изменилась. У тебя есть обязательства. Ты не можешь бросить Маркету. Ты бы разбил девушке сердце, если б оставил ее одну. Я понимаю, что это могло бы быть очень тяжело для тебя, я же знаю, как сильно ты переживаешь за судьбы других. Но сейчас это уже был бы альтернативный выбор: или Маркета, или монастырский кретин. Для меня ясно, кого ты должен выбрать. Это очевидно. И не говори мне, что это безнравственно.

– Это безнравственно, – вздохнул Самсон. – Очень безнравственно. Потому что уже поздно что-то выбирать. После того события прошло более четырех лет. Там… В зоне темноты… Ни один человек не мог этого выдержать, ни одна человеческая психика не могла этого перенести. Настоящий Самсон либо уже не живет, либо полностью сошел с ума. Мы не в состоянии вернуть его в этот мир. Этот факт, к сожалению, тяготит мою совесть.

– Послушай…

– Не говори ничего.

Трескали стропила догорающих хибар предместья, с ветром долетал смрад и горячие дуновения.

– Судьба монастырского дурачка, – прервал молчание Самсон, – вовсе не предрешилась в то мгновение, когда я увидел Маркету. Тогда, под Колином, в игровом трактире…

– Тогда ты сделал то, что должен был сделать. Я помню твои слова. То, чему мы были свидетелями в игровом трактире, исключало безразличие и бездеятельность. Поэтому произошло то, что должно было произойти.

– Это правда. Но попался я уже позже, в Праге. В тот день, когда она впервые мне улыбнулась. Quando mi volsi al suo viso ridente…

 

Все, чем природа или кисть доныне

Пленяли взор, чтоб уловлять сердца,

Иль в смертном теле, или на картине,

 

Казалось бы ничтожным до конца

Пред дивной радостью, что мне блеснула,

Чуть я увидел свет ее лица. [318]

 

– И шло такое от нее свеченье, – Самсон то ли декламировал, то ли говорил, – словно Бог счастливо улыбался на ее лице. И овладела она моей душой… Эх… Извини. Я знаю, что это банально, банальные вещи, но ничего не могу с этим поделать. Но я должен сдержаться и, во всяком случае, не распространяться об этом. А может, оно и к лучшему? Может, это хорошее вступление к тому, что я хочу тебе сказать?

– А что ты хочешь мне сказать?

– Что я ухожу.

– Сейчас?

– Завтра. Это в последний раз. Хеб – последний город, в который я войду вместе с вами. Я ушел бы сегодня… Но что-то меня останавливает. Завтра, однако, определенно кончаю со всем этим. Ухожу. Возвращаюсь в апотин. К ней. Возвращайся со мной.

– Зачем? – горько и с усилием спросил ейневан. – Почему я должен возвращаться? Что или кто там меня ждет? Ютты уже нет в живых. Я любил ее, а ее уже нет. Что мне остается? Я тоже читал Данте Алигьери. Amor condusse noi ad una morte , любовь вдвоем на гибель нас вела.[319]Ничего другого я не жду. С таким же успехом я могу ждать этого здесь, в этой армии. Среди этой резни.

Самсон долго молчал.

– Ты пребываешь во тьме, дружище, – сказал он наконец. – Во тьме намного хуже той, в которую отошел настоящий Самсон. Обоим нам досталось это. Ждали света, и вот тьма, светлых лучей, и ходим во мраке. Как слепые щупаем стену и словно без глаз идем ощупью. В самый полдень спотыкаемся, как ночью, среди здоровых, как мертвые. И тоскуем по свету. По сиянию. Ты взял у Алигьери неподходящую цитату. Я подскажу тебе более подходящую. Sta come torre ferma…

 

Как башня стой, которая вовек

Не дрогнет, сколько ветры ни бушуют! [320]

 

– У меня уже нет сил стоять. Нет силы там, где нет надежды.

– Надежда есть всегда. Надежда – вечный свет. Lux perpetua. La luce etterna.

 

O luce etterna che sola in te sidi,

sola t’intendi, e da te intelletta



mylektsii.su - - 2015-2022 . (0.05 .)