:






SIT MIHI CRUX 29






e intendente tea mi e arridi! [321]

 

– Я слишком измучен, чтобы проявить оптимизм.

– Спокойной ночи, ейнмар.

– Спокойной ночи, Самсон.

С восходом солнца началось. Заревели бомбарды, грохнули foglerze и szlangi,[322]загремели мортиры, заскрипели рычаги пращ, на город Хеб посыпался град ядер. Всё предполье застелила густая пелена белого дыма.

Заслонившись щитами и заграждениями табориты плотным строем приближались к стенам, но Прокоп не давал приказа на штурм. Было известно, что гейтман хотел избежать потерь, предпочитал, чтобы город сдался и откупился, усиленный обстрел должен был только запугать защитников. Поэтому не жалели ни пороха, ни пуль.

Но Микулаш Сокол, воодушевленный вялым сопротивлением с южной стороны, пошел в атаку по собственной инициативе. Под ворота подложили бочку с порохом, а когда она взорвалась, в дым бросился штурмовой отряд.

Внутри, на площади перед воротами, на конце улицы нападающих на месте встретила контратака. С ротой атакующих столкнулась рота защитников. И те и другие были вооружены главным образом древковым оружием: алебардами, гизармами, судлицами, пиками и рогатинами, что дало эффект столкновения двух ежей. Сошлись с ревом и криком, с ревом и криком отступили, оставляя на брусчатке несколько тел. Наклонили древки и сошлись опять, с бряцаньем и скрежетом. Чехи бились с чехами, как вытекало из взаимных оскорблений.

Psi hlavy!

– Zkurvysyni!

ейневан схватил упущенную кем-то судлицу и хотел броситься в эту кучу, но Шарлей сильной хваткой остановил его.



– Не строй из себя героя! – перекричал он шум боя и грохот орудий из предполья. – И не ищи смерти! Назад, назад, к воротам! Сейчас нас отсюда выпрут! Следи за теми, что в окнах! Видишь?

ейневан видел. Он бросил судлицу, схватил самострел, прицелился, выстрелил. Подстреленный арбалетчик вылетел из окна второго этажа. ейневан натянул самострел, положил болт.

– Бей!

– Гыр на них!

Перед воротами, между уже горящими домами, два ощетинившиеся железом отряда сошлись снова, поскальзываясь в крови. Трещали от ударов древка, кричали бьющиеся, выли раненные. Самсон вдруг поднялся, полностью подставляя себы под выстрелы.

– Слышите?

– Что?

– Ничего не слышим! – закричал Шарлей. – Отступаем! Прокоп не даст нам подкрепления! Убираемся отсюда, пока нас не прихлопнули!

– Слышите?

Сначала шум битвы всё заглушал. Но потом их уши уловили то, что услышал Самсон.



Детский плач. Тонкий и беспомощный детский плач. Из ближайшего, уже объятого пламенем дома.

Самсон встал.

– Не делай этого! – крикнул Шарлей, бледнея. – Это смерть!

– Я должен. Иначе нельзя.

Он побежал. Минуту поколебавшись, они бросились за ним. ейневана почти тут же отпихнули и заблокировали отступающие после очередной стычки табориты. Шарлей был вынужден бежать от железного ежа напирающих защитников. Самсон пропал.

Табориты наклонили судлицы и рогатины, с криком набросились на защитников. Две роты сошлись с разгона, коля друг друга. По брусчатке лилась кровь.

И тогда из горящего дома вышел Самсон Медок.

В каждой руке он нес ребенка. Еще с десяток побледневших и тихих шло за ним, прижимаясь к его ногам и хватаясь за полы.

И вдруг шум битвы перед воротами утих, как гаснет факел, воткнутый в снег. Утихли крики. Наступила тишина, даже раненные перестали стонать.

Самсон, ведущий детей, медленно ступил между отрядами.

Он шел, а древка склонялись перед ним, стелились к ногам. Сначала словно нехотя, потом все поспешнее. Склонялись, бряцая о брусчатку, смертоносные лезвия алебард и гизарм, клинки судлиц и партизан, острия рогатин и корсек,[323]наконечники копий и тонкие жала пик. Склонялись пред Самсоном. Кланялись пред ним. Отдавали честь. В полной тишине.

Идя по железному коридору, Самсон дошел до ворот. Шарлей, ейневан и несколько чехов подбежали, забрали и оттащили детей. Самсон выпрямился, глубоко вздохнул, с облегчением.

С противоборствующих отрядов перед воротами как будто спали чары, и они с ревом накинулись друг на друга. А один из стрельцов в окне зацепил крюк ружья за парапет и вставил раскаленный дротик в запал.

Самсон закачался, глухо охнул. И рухнул на землю. Лицом вниз.

ейневану было достаточно одного взгляда. Он поднял голову. И отрицательно покрутил ею. Чувствуя, как его губы начинают неудержимо дрожать.

– Черт возьми, Самсон! – крикнул Шарлей, становясь на колени рядом. – Не делай этого! Не делай этого, мать твою! Не смей это делать!

Глаза Самсона окутал туман. Кровь рывками хлестала из раны, окрашивала снег.

 

В это воскресенье отец Гомолка, плебан приходской церкви Иоанна Крестителя в Шумперке, темой своей проповеди взял историю Товита из Ниневии, Товита всегда верного Богу, Товита старого и ослепшего. Плебан проповедовал о том, как сын Товита, Товия, был послан в город аги Мидийские, а не зная дорог и троп, путешествовал вместе с нанятым проводником и псом.

Пани Блажена Поспихалова украдкой зевнула. Услышав вздох, она посмотрела на стоящую возле нее Маркету. ыжеволосая девушка, чуть приоткрыв рот, казалось, впитывала каждое слово проповедника. Неужели она не знала Книгу Товита, неужели слышала библейскую притчу впервые? «Нет, – подумала пани Блажена, – просто она любит такие рассказы, запутанные и волшебные истории о путешествиях и преодолеваемых препятствиях. Притчи, предания, сказки, которые, хоть и страшные, но всегда хорошо заканчиваются. Многие любят слушать такие рассказы, священники не просто так выбирают их темами проповедей. Люди на них меньше томятся».

Проповедник, наверное, осознавая, как много людей любят рассказы о путешествиях, красочно развивал сюжет путешествия Товии, Проводника и пса по мидийским равнинам. Говорил о рыбе, пойманной в реке Тигр, о сердце, печени и желчи этой рыбы, которые были взяты по совету Проводника. О том, как в Екбатанах, столице Мидии, Товия познакомился с Саррою, дочерью агуила, и как двух молодых людей связала прекрасная и искренняя любовь. Пани Блажена подавляла зевоту. Она знала более интересные любовные истории. Маркета вздыхала и облизывала губы.

А проповедник, заикаясь от волнения, рассказывал о проклятии, которое висело на Сарре, о коварном духе Асмодее, который вероломно убивал всех, кого полюбила девушка. О том, как по доброму совету Проводника Товия прогнал злого демона каждением из сердца и печени пойманной рыбы и как соединился с Саррой в счастливом союзе. О том, как, вернувшись в Ниневию, Проводник вернул зрение Товиту при помощи рыбьей желчи. Как велика была радость и благодарность, какая была свадьба…

– А когда закончилась свадьба, – вещал с амвона взволнованный ксендз Гомолка, – сказал Товит сыну своему, Товии: «Подумай о плате человеку, который сопровождал тебя!» А он отвечал ему: «Отец, как много я должен заплатить ему? Ведь он привел меня к тебе здоровым, жену мою освободил и тебя исцелил…»

– Освободил… – услышала тихонький шепот пани Блажена. – Исцелил…

– Маркета! Что ты говоришь?

– Исцелил… – прошептала с заметным усилием девушка. – И привел здоровым…

– Маркетка! Что с тобой?

Люди в нефе подняли головы, внезапно услышав шум, как будто шум перьев, как будто лопотание крыльев. В толпе зазвучали голоса, тихие возгласы, вздохи. Все уставились вверх. Проповедник на мгновение утратил нить повествования, лишь спустя минуту вернулся к проповеди и притче. К ответу, который дал Проводник Товиту и Товии.

– Открою вам всю правду, ничего не тая. Тайну цареву прилично хранить, а о делах Божьих объявлять похвально.[324]

Шум усилился. Маркета громко охнула.

– Я один из семи святых Ангелов, которые возносят молитвы святых и восходят пред славу Господню. Не бойтесь! Мир вам! Благословляйте Бога вовек. То, что я был с вами, не было моей заслугой, но было по воле Бога. А я…

– Нет! – крикнула в отчаянии Маркета. – Нет! Не уходи! Не оставляй меня одну!

– А я восхожу к Пославшему меня, и напишите всё совершившееся в книгу.[325]

– Уходит, – застонала Маркета в объятиях пани Блажены. – Как раз сейчас… В эту минуту… Уходит… Навсегда… Навсегда!

Блажене Поспихаловой показалось, что витраж вдруг треснул среди большого сияния, и большой свет залили алтарь и пресвитерию. Лопотание крыльев и шум перьев, как ей казалось, было прямо у нее над головой, поток воздуха, как ей казалось, вотвот сорвет ей повойник[326]с головы. Это продолжалось только минуту.

– И он ушел, – ксендз закончил проповедь среди полной тишины. – И встали они, и более уже не видели его.[327]

По щекам Маркеты сбежали две слезы.

Только две.

Таборитов вытеснили из города, ворота забаррикадировали. Со стен снова начали стрелять. О том, чтобы нести Самсона не могло быть и речи, но какие-то чехи принесли большие щиты, заслонили ими раненного и тех, что были при нем.

Expectavimus lucem … – сказал вдруг великан. – Et esse tenebrae …[328]

– Самсон… – Шарлею слова застряли в горле.

– Случилось то, что должно было случиться… ейнмар?

– Я здесь, Самсон. Потерпи… Мы занесем тебя…

– Успокойся. Я знаю.

ейневан вытер глаза.

– Маркета… O luce etterna

Голос Самсона уже был настолько тих, что они должны были наклониться над ним, чтобы разобрать слова.

– Напишите, – сказал он вдруг вполне выразительно. – Напишите все совершившееся в книгу.

Они молчали. Самсон склонил голову набок.

Consummatum est ,[329]– прошептал он.

И это были последние слова, какие он сказал.

И солнце стало черное, как волосяной мешок, а месяц стал, как кровь. Со всех сторон выглядывали отчаяние и ужас. И упали изваяния богов истинных и лживых, а с их падением все люди презрели жизнь мира сего.

аспахнулся небесный свод с востока до запада. И стал вдруг свет, lux perpetua . И вышел из него голос архангела, и услышан он был на самых низких глубинах.

 

Dies irae, dies illa…

Confutatis maledictis,

flammis acribus addictis,

voca me cum benedictis …[330]

 

ейневан плакал, не стыдясь слез.

«От Хеба и Кинжварта, скрипел пером старый монах-летописец из жаганьского монастыря августинцев, возвратилась победоносная Прокопова армия домой, в феврале месяце, во вторник ante festum sancti Matthie ,[331]празднуя триумфальный въезд в Прагу. И было что праздновать. Пленники были взяты знатные, а добычу и трофеи везли на трех тысячах телег, таких тяжелых, что некоторые десять, двенадцать и даже четырнадцать лошадей должны были тянуть. А что забрать не смогли, то destruxerunt et concremaverunt , разрушили, сожгли дотла. В Мейсене, Саксонии и Тюрингии насчитывалось двадцать сожженных городов и две тысячи сел, которые обезлюдели. В Верхней Франконии не было чего и считать, там осталась одна большая пустыня.

И говорили потом в Праге и во всей Богемии, что этот въезд был настолько великолепен, что самые старшие люди не помнят, чтобы когда-нибудь чехи совершали такой.

И пусть им Бог простит за это».

ейневана обошло великолепие триумфального парада. В Прагу он, конечно, въехал, но лежа в телеге, без сознания, сгорая в лихорадке.

Болел он долго.

 

Глава двадцатая,

 

в которой ейневан принимает окончательное решение. Ибо, как пишет апостол Павел во втором послании к коринфянам, древнее прошло, теперь все новое.[332]А lux vitae , свет жизни, ждет тех, кто делает правильный выбор.

Необычно теплая зима 1429–1430 годов плавно и почти незаметно перешла в теплую весну. Уже в начале марта небо заполнилось большим количеством птиц, возвращающихся с юга. аньше обычного прилетели кряквы, раньше заклекотали аисты в гнездах на гребнях крыш. Загоготали дикие гуси, закурлыкали журавли, расчирикался разномастный крылатый народец. В прудах, запрудах, болотах и рвах зазвучали лягушачьи хоры. аспустились почки ольхи, покрылись котиками вербы, луга зацвели белым и желтым, ветреницей и калужницей.

ейневан одиноко ехал по опавскому краю. По тракту, изрытому колесами и подковами, истоптанному солдатскими сапогами. По следам двенадцатитысячной полевой армии Табора, которая прошла здесь всего неделю тому.

 

Около полудня он услышал звон малого колокола. Он пришпорил коня, едучи на слух, через минуту увидел на возвышенности деревянную церквушку со стройной колокольней, нисколько не поврежденной. Без колебаний он развернул коня в ту сторону. Последние недели многое в нем изменили.

Также и в этом смысле.

Он спешился, но в храм не вошел, хотя колокол с колокольни продолжао созывать на Angelus . Он только приблизился ко входу, за три шага к нему упал на колени. «Ютта, – подумал он. – Ютта».

 

Agnus Dei qui tollit peccata mundi .[333]

Requiem aeternam dona ei, et lux perpetua luceat ei.

In memoria aeterna erit iusta ab auditione mala non timebit .[334]

 

«Боже, я падаю и не могу идти дальше. Я парализован и неспособен встать. Исцели меня и подними меня во имя Твоего милосердия. Пошли мне милость мира. А ей дай вечный покой.

 

Agnus Dei qui tollit peccata mundi. Ad te omnis caro veniet .[335]

 

– Аминь, – вырвал его из раздумий чей-то голос. – Аминь молитве твоей, путник. Мир тебе.

На входе в церквушку стоял священник в кожушке поверх сутаны, невысокий, полноватый, с тонзурой, выбритой аж до узенькой полоски волос над ушами. Он подпирался, словно костылем, раздвоенным посохом, а его лицо украшал большой кровоподтек.

– Мир тебе, – повторил священник, говоря с явным усилием и задыхаясь. – Ты молишься под открытым небом. Ты гусит?

– Я лекарь. – ейневан встал. – Помогаю и приношу облегчение страждущим. А поскольку ты страдаешь, помогу и тебе. Кто это тебя так?

– Ближние.

 

Тело священника было густо покрыто синяками, сливавшиеся на правом боку в один, большой, синечерный отек. Священник шипел и охал под руками исследовавшего его ейневана, стонал, вздыхал, прерывисто хватал ртом воздух. Тем не менее, не переставал говорить.

– Сначала… Когда они сюда ворвались, только кричали, надрывались. Что папа римский – это антихрист… А моя вера – это собачья вера. Вера, отвечал я, – это милость Божья. Веру не выбирают. Какая снизошла, такую и принял. Не перебирая. А они… Вместо того, чтобы поддержать теологический диспут, дали мне по голове, а потом начали пинать. Но не убили… Церковь тоже не спалили… И окрестные села… Значит, это может быть правда, что говорят… Что наш князь Пшемко закючил с гуситами договор. Что взамен за свободный проход через Опаву не будут ни палить, ни грабить…

– У тебя поломаны три ребра, – ейневан не собирался разъяснять священнику сложности договоренностей Пшемка Опавского с Табором. – Но плевра не повреждена. Я наложу сжимающую повязку и дам препарат, снимающий боль. Оставлю также лекарство, которое ускорит срастание кости. Если тебе не помешает, что это лекарство магическое. Не помешает?

– Хм, – священник посмотрел с любопытством. – Гусит и медик, к тому же маг. Из чего эта микстура?

– Тебе не обязательно знать. И хотеть.

– Не черная ли это магия? Не подвергнет ли она опасности мою бессмертную душу?

– Застрахуйся. Мешай наполовину с освященной водой.

– Ты стоял на коленях перед дверями храма, – священник посмотрел ейневану прямо в глаза. – Войну, в которой ты воюешь, на которую сейчас едешь, считаешь bellum justum .[336]Но ты отдаешь себе отчет, что с кровью ближнего на руках, даже пролитой в справедливой войне, нельзя переступить порог храма, предварительно не покаявшись. Я правильно понял?

– Неправильно. Лекарство употребляй регулярно. После matutinum ,[337]в полдень и перед concubium .[338]Бывай, я уже еду.

– Поедешь… – священник скривился, ощупывая забинтованный бок. – В одиночку через страну, жителям которой твои братья по вере принесли столько горя, что невольно возникают грешные мысли об отплате. Не ручаюсь даже за своих прихожан. Я хоть и учил их любви к ближнему, но в последние годы в этой области теория ужасно расходится с практикой. Может быть, что местные захотят с тобой подискутировать о религии в том же стиле, что и гуситы со мной, то есть руками и ногами. Ты этого не боишься?

– Не боюсь, – ответил ейневан, слишком быстро и слишком откровенно. – Я перестал бояться.

– Ого, – его тон не прошел мимо внимания священника, он быстро посмотрел на ейневана. – Это душевное состояние мне известно. И вовсе не из чтения Священного Писания. Я не слышал твоей молитвы. Но уверен, что сам когда-то так молился. Настолько часто и долго, чтобы слово «литания»[339]просилось на язык.

– Правда?

– К сожалению, – серьезно подтвердил священник. – Знаю, что такое горечь утраты, знаю, как она способна подавить. Так, что ни встать, ни голову поднять. Praesens malum auget boni perditi memoria , нынешнее горе усиливает память об утраченном счастье.[340]Но мы все изменимся. При последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие.[341]



mylektsii.su - - 2015-2021 . (0.051 .)