Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






V. Оазис






 

 

Я уже столько говорил вам о пустыне, что, прежде чем заговорить о ней

снова, хотел бы описать оазис. Тот, что встает сейчас у меня перед глазами,

скрывается не в Сахаре. Но самолет обладает еще одним чудесным даром - он

мгновенно переносит вас в самое сердце неведомого. Еще так недавно вы,

подобно ученому-биологу, бесстрастно разглядывали в иллюминатор человеческий

муравейник - города, что обосновались на равнинах, и дороги, которые

разбегаются от них во все стороны и, словно кровеносные сосуды, питают их

соками полей. Но вот задрожала стрелка высотомера - и травы, только что

зеленевшие далеко внизу, становятся целым миром. Вы - пленник лужайки

посреди уснувшего парка.

Отдаленность измеряется не расстоянием. За оградой какого-нибудь сада

порою скрывается больше тайн, чем за Китайской стеной, и молчание ограждает

душу маленькой девочки надежнее, чем бескрайние пески Сахары ограждают

одинокий оазис.

Расскажу об одной случайной стоянке в дальнем краю. Это было в

Аргентине, близ Конкордии, но могло быть и где-нибудь еще: мир полон чудес.

Я приземлился посреди поля и вовсе не думал, что войду в сказку. Ни в

мирной супружеской чете, меня подобравшей, ни в их стареньком " форде" не

было ничего примечательного.

- Вы у нас переночуете...

И вот за поворотом в лунном свете показалась рощица, а за нею дом. Что

за странный дом! Приземистая глыба, почти крепость. Но, едва переступив

порог, я увидел, что это сказочный замок, приют столь же тихий, столь же

мирный и надежный, как священная обитель.

Тотчас появились две девушки. Они испытующе оглядели меня, точно судьи,

охраняющие запретное царство; младшая, чуть надув губы, постучала о пол

свежесрезанным прутиком; нас представили друг другу, девушки молча и словно

бы с вызовом подали мне руку - и скрылись.

Было забавно и мило. Совсем просто, беззвучно и мимолетно мне шепнули,

что начинается тайна.

- Да-да, они у нас дикарки, - только и сказал отец.

И мы вошли в дом.

Мне всегда была по душе дерзкая трава, что в столице Парагвая

высовывает нос из каждой щелки мостовой, - лазутчица, высланная незримым, но

вечно бодрствующим девственным лесом, она проверяет, все ли еще город во

власти людей, не пора ли растолкать эти камни. Мне всегда была по душе такая

вот заброшенность, по которой узнаешь безмерное богатство. Но тут и я

изумился.

Ибо все здесь обветшало и оттого было полно обаяния, точно старое

замшелое дерево со стволом, потрескавшимся от времени, точно садовая скамья,

куда приходили посидеть многие поколения влюбленных. Панели на стенах

покоробились, рамы окон и дверей изъел древоточец, стулья колченогие...

Чинить здесь ничего не чинили, зато пеклись о чистоте. Все было вымыто,

надраено, все так и сверкало.

И от этого облик гостиной стал красноречив, как изрезанное морщинами

лицо старухи. Щели в стенах, растрескавшийся потолок - все было великолепно,

а лучше всего паркет: кое-где он провалился, кое-где дрожал под ногой, точно

зыбкие мостки, но притом, навощенный, натертый, сиял как зеркало. Занятный

дом, к нему нельзя было отнестись со снисходительной небрежностью, напротив

- он внушал величайшее уважение. Уж конечно, каждый год вносил новую

черточку в его сложный и странный облик, прибавлял ему очарования, тепла и

дружелюбия, а кстати прибавлялось и опасностей, подстерегавших на пути из

гостиной в столовую.

- Осторожно!

В полу зияла дыра. Провалиться в нее опасно, недолго и ноги переломать,

заметили мне. Никто не виноват, что тут дыра, это уж время постаралось.

Великолепно было это истинно аристократическое нежелание оправдываться. Мне

не говорили: " Дыры можно бы и заделать, мы достаточно богаты, но..." Не

говорили также, хоть это была чистая правда: " Город сдал нам этот дом на

тридцать лет. Город и должен чинить. Посмотрим, чья возьмет..." До

объяснений не снисходили, и эта непринужденность приводила меня в восторг.

Разве что скажут мельком:

- Да-да, обветшало немножко...

Но говорилось это самым легким тоном, и я подозревал, что мои новые

друзья не слишком огорчаются. Вообразите - в эти стены, столько повидавшие

на своем веку, нагрянет со своими святотатственными орудиями артель

каменщиков, плотников, краснодеревцев, штукатуров и за одну неделю изменит

дом до неузнаваемости, и вот вы - как в гостях. Не останется ни тайн, ни

укромных уголков, ни мрачных подвалов, ни одна западня не разверзнется под

ногами - не дом, а приемная в мэрии!

Не диво, что в этом доме две девушки скрылись мгновенно, как по

волшебству. Если уж гостиная полна сюрпризов, словно чердак, то каковы же

здесь чердаки! Сразу догадываешься, что стоит приотворить дверцу

какого-нибудь шкафчика - и лавиной хлынут связки пожелтевших писем,

прадедушкины счета, бесчисленные ключи, для которых во всем доме не хватит

замков и которые, понятно, ни к одному замку не подойдут. Ключи

восхитительно бесполезные, поневоле начинаешь думать да гадать, для чего

они, и уже мерещатся подземелья, глубоко зарытые ларцы, клады старинных

золотых монет.

- Не угодно ли пожаловать к столу?

Мы прошли в столовую. Переходя из комнаты в комнату, я вдыхал разлитый

повсюду, точно ладан, запах старых книг, с которым не сравнятся никакие

благовония. Но лучше всего было то, что и лампы переселялись вместе с нами.

Это были тяжелые старинные лампы, их катили на высоких подставках из комнаты

в комнату, как во времена самого раннего моего детства, и от них на стенах

оживали причудливые тени. Расцветали букеты огня, окаймленные пальмовыми

листьями теней. А потом лампы водворялись на место, и островки света

застывали неподвижно, а вокруг стыли необъятные заповедники тьмы, и там

потрескивало дерево.

Вновь появились обе девушки - так же таинственно, так же безмолвно, как

прежде исчезли. И с важностью сели за стол. Они, верно, успели накормить

своих собак и птиц. Распахнув окна, полюбоваться лунной ночью, надышаться

ветром, напоенным ароматами цветов и трав. А теперь, разворачивая салфетки,

они краешком глаза втихомолку следили за мной и примеривались - стоит ли

принять меня в число ручных зверей. Ведь они уже приручили игуану, мангусту,

лису, обезьяну и пчел. И вся эта компания жила мирно и дружно, будто в новом

земном раю. Девушки обращали всех живых тварей в своих подданных,

завораживали их маленькими ловкими руками, кормили, поили, рассказывали им

сказки - и все, от мангусты до пчел, их заслушивались.

И я ждал - вот сейчас эти две проказницы, беспощадным зорким взглядом

насквозь пронизав сидящего напротив представителя другого пола, втайне

вынесут ему приговор - скорый и окончательный. Так мои сестры, когда мы были

детьми, выводили баллы впервые посетившим нас гостям. И когда застольная

беседа на миг стихала, вдруг звонко раздавалось:

- Одиннадцать!

И всей прелестью этой цифры наслаждались только сестры да я. Теперь,

вспоминая эту игру, я внутренне поеживался. Особенно смущало меня, что судьи

были столь многоопытные. Они ведь прекрасно отличали лукавых зверей от

простодушных, по походке своей лисы понимали, хорошо она настроена или к ней

нынче не подступишься, и ничуть не хуже разбирались в чужих мыслях и

чувствах.

Я любовался этой зоркой, строгой и чистой юностью, но было бы куда

приятнее, если бы они переменили игру. А пока, опасаясь получить

" одиннадцать", я смиренно передавал соль, наливал вино, но, поднимая глаза,

всякий раз видел на их лицах спокойную серьезность судей, которых подкупить

нельзя.

Тут не помогла бы даже лесть - тщеславие им было чуждо. Тщеславие, но

не гордость: они были о себе столь высокого мнения, что я ничего похожего не

осмелился бы высказать им вслух. Не пытался я и покрасоваться перед ними в

ореоле моего ремесла, ведь и это не для робких - забраться на вершину

платана только затем, чтоб поглядеть, оперились ли птенцы, и дружески с ними

поздороваться.

Пока я ел, мои молчаливые феи так неотступно следили за мной, так часто

я ловил на себе их быстрые взгляды, что совсем потерял дар речи. Наступило

молчание, и тут на полу что-то тихонько зашипело, прошуршало под столом и

стихло. Я поглядел вопросительно. Тогда младшая, видимо, удовлетворенная

экзаменом, все же не преминула еще разок меня испытать; впиваясь в кусок

хлеба крепкими зубами юной дикарки, она пояснила невиннейшим тоном - конечно

же в надежде меня ошеломить, окажись я все-таки недостойным варваром:

- Это гадюки.

И умолкла очень довольная, явно полагая, что этого объяснения

достаточно для всякого, если только он не круглый дурак. Старшая сестра

метнула в меня быстрый, как молния, взгляд, оценивая мое первое движение;

тотчас обе как ни в чем не бывало склонились над тарелками, и лица у них

были уж такие кроткие, такие простодушные... У меня поневоле вырвалось:

- Ах вон что... гадюки...

Что-то скользнуло у меня по ногам, коснулось икр - и это, оказывается,

гадюки...

На свое счастье, я улыбнулся. И притом от души - притворная улыбка их

бы не провела. Но я улыбнулся потому, что мне было весело и этот дом с

каждой минутой все больше мне нравился, и еще потому, что хотелось побольше

узнать о гадюках. Старшая сестра пришла мне на помощь:

- Под столом в полу дыра, тут они и живут.

- И к десяти вечера возвращаются домой, - прибавила младшая. - А днем

они охотятся.

Теперь уже я украдкой разглядывал девушек. Безмятежно спокойные лица, а

где-то глубоко - живой лукавый ум, затаенная усмешка. И это великолепное

сознание своей власти...

Я сегодня что-то замечтался. Все это так далеко. Что стало с моими

двумя феями? Они уже, конечно, замужем. Но тогда, быть может, их и не

узнать? Ведь это такой серьезный шаг - прощанье с девичеством, превращение в

женщину. Как живется им в новом доме? Дружны ли они, как прежде, с буйными

травами и со змеями? Они были причастны к жизни всего мира. Но настает день

- и в юной девушке просыпается женщина. Она мечтает поставить наконец

кому-нибудь " девятнадцать". Этот высший балл - точно груз на сердце. И тогда

появляется какой-нибудь болван. И неизменно проницательный взор впервые

обманывается - и видит болвана в самом розовом свете. Если болван прочтет

стихи, его принимают за поэта. Верят, что ему по душе ветхий, дырявый

паркет, верят, что он любит мангуст. Верят, что ему лестно доверие гадюки,

прогуливающейся под столом у него по ногам. Отдают ему свое сердце - дикий

сад, а ему по вкусу только подстриженные газоны. И болван уводит принцессу в

рабство.

 

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал