Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Долой войну




Утром полк встал на позицию. Подпоручик Барановский со своей ротой былпоставлен для охранения правого фланга полка в небольшом лесочке. Часов вдесять утра, когда солнце было уже высоко, красные повели наступление повсему участку N-ской дивизии. Наступили медленно, нерешительно, осторожнонащупывали противника, старались обнаружить его слабые места. С их стороныработала легкая батарея, посылавшая редкие очереди шрапнели. Наступающиецепи были далеко, стреляли редко, перебегали целыми отделениями и взводами.Во время их перебежек белые усиливали огонь, и пулеметы выпускали небольшиеочереди. Барановский сидел в лесу около небольшого пня и чутко прислушивалсяк начинавшейся музыке боя. Легкий ветерок тянул вдоль фронта, и свист пульот этого был особенно мелодичен. Он совершенно не походил на обычныйвизгливый звук полета пули. Пули летели редко, и похоже было на то, чтокакие-то маленькие птички с нежным посвистыванием пролетают над головой.Иногда они летели поодиночке, иногда быстро проносились целыми стайками.Барановский слушал и улыбался, потом вдруг сам заметил свою улыбку иподумал: " Вот она, смерть-то, какой красивой, певучей иногда бывает. Так, пожалуй, и умрешь смеясь. Залетит эдакая певунья в висок, и крышка.Останется от жизни человека только несколько строк в очередном номерегазеты, что, мол, вот подпоручик такой-то, пал в бою тогда-то, под деревнейтакой-то, и все". Цепи наступающих медленно, но упорно приближались. Перестрелкаусиливалась. Часто и нервно стали строчить пулеметы. Заработала белаяартиллерия. Снаряды с визгом и воем летели через головы пехоты, глухолопались над цепями противника. Красная батарея начала нащупывать белую.Белая стала отвечать. Завязалась артиллерийская дуэль. Пехота смеялась.Солдаты, улыбаясь, говорили: -- Слава те господи, артиллерия с артиллерией сцепилась. Пускай другдругу ребра ломают, только бы нас не шевелили. Мотовилов ходил сзади цепи своей роты и считал разрывы снарядов. Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! -- стреляла белая. Мотовилов загибал четыре пальца и прислушивался. Через некоторыйпромежуток времени слышался характерный звук разрывов: Пуф! Пуф! Пуф! Пуф! Офицер разгибал все четыре пальца и, смеясь, кричал: -- Слышали, ребята, как наши-то наворачивают? Все четыре лопнули.Хороши английские подарочки. Это тебе не социалистические, по восемь часовделанные. Мотовилов был почему-то убежден, что в Советской России все работаюттолько восемь часов в день, он думал даже, что и красные части дежурят впервой линии не более восьми часов в сутки. Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! -- отвечала красная. Мотовилов настораживался. -- Ага, тоже четыре. А ну-ка, сколько лопнет? -- Пуф-виуж! Пуф-виуж! П! П! -- падали снаряды красных. -- Эге, скудно, товарищи, -- орал офицер, -- только два. Скудно! Скудно! -- Бах! Бах! Бах! Бах! --неожиданно слева часто заговорила вторая белая, и тут же правее, позади нее, ухнуло первое орудие тяжелой мортирной. -- Б-у-у-у-х! Буль, буль, буль! -- басисто булькая и визжа, пролетелшестидюймовый, глухо рявкнув, лопнул на том берегу реки, поднял облакачерного дыма и пыли. Красная батарея замолчала. N-цы кричали: -- Красным жара! Не по вкусу гостинцы-то пришлись? Красная батарея, нащупанная противником, занимала новую позицию.Медленно, одиночными перебежками ползли вперед красные цепи. N-цы открыличастый огонь. Пулеметы трещали без умолку. Барановский сидел у пня, смотрелв спину дремавшего перед ним стрелка. Ему казалось, что стоит он на большомгородском дворе, а кругом на домах сидят кровельщики и со всей силой бьютмолотками по раскаленному полуденным солнцем железу крыш. -- Трах! Грах! Грох! Грох! -- гремели кровельщики. Воздух делалсянестерпимо горячим, душным. Тело нервно вздрагивало. Руки покрывались липкойиспариной. Во рту сохло. Сердце пугливо, неровными скачками колотилось вгруди. Барановский сделал несколько глотков из фляжки. Вода была теплая, пахла болотом. Офицер поморщился. Стрелки спокойно лежали в цепи. Одникурили, повернувшись вверх животом, другие сладко дремали, положив головы навинтовки, некоторые совсем спали, некоторые вели между собою тихие беседы.Рыжебородый, пуская колечки махорки, говорил молодому отделенному: -- Вот что хошь делай, Ваня, хошь трусом меня называй, хошь как, а немогу я перед боем успокоиться. Ведь не впервой уж, кажись бы, ан нет. Сердцезамирает, екает. Жена чего-то мерещится, детишки. Все думаю--убьет. Ох, боюсь, Ваня. Пожить еще охота. Отделенный позевывал: -- Ничаво, Петрович, это только до первого выстрела, а там всезабудешь. -- Что верно, то верно, парень. Как зашумит, зачертит это вокруг тебя, так все забудешь. В бою я ни о чем не думаю. Правда, правда! Вот тольконамеднись под Зюзиным, как бежали мы в атаку, так мальчонка ихний попался наполе, доброволец, шибко раненный. Лежит он этак и жалостливо стонет. А наглазах слезы. Ох, маленько у меня сердце захолонуло. Сын ведь он мне, думаю.Ах, совсем ведь мальчонка был. Помер, наверно. Рыжебородый тяжело вздохнул. Рота бездействовала, была укрыта от взоровпротивника. Смутное предчувствие близкого боя томило молодого офицера.Безотчетная тоска сжимала грудь, колола сердце. Леденящий холодок пробегалпо спине. Нервы натянулись. День был облачный, серенький, прохладный, аподпоручику казалось, что погода невыносимо жаркая и, день душный, как передгрозой. Неожиданно появился Фома с котелком горячего супа: -- Господин поручик, обедать пора. До нас еще не скоро дело дойдет, подзаправиться не мешает. Фома стоял перед офицером с котелком и куском хлеба в руках, смотрел нанего живыми узенькими глазами. Напряженность одиночества разорвалась.Спокойствие вестового моментально передалось офицеру. Плотная, крепкаяфигура вестового как бы говорила офицеру, что бояться, в сущности, нечего, что жить нужно всегда и везде не унывая, что всякие страхи и печаль толькопричиняют лишние страдания. Барановскому стало немного стыдно, что онмалодушничал, пока сидел один, -- А ну, давай, Фомушка, похлебаем супчику. Спасибо тебе, родной, зазаботу твою. Вернулось спокойствие, появился аппетит. Суп казался очень вкусным.Подъехал ординарец с приказанием от командира батальона. Офицер быстропрочел з небольшой клочок бумаги, молча кивнул головой. Солдаты в цепибеспокойно завозились. Спавшие проснулись. С тревогой смотрели на командира.Цепь угадывала, что приказание получено боевое. Толстый, белобрысый взводныйпервого взвода, доброволец Благодатное, судорожно позевывал. Нервно трясголовой. -- Ах ты, господи, когда это кончится? В германску три года отбрякал итут опять другой год. А ведь есть, которые сидят в тылу и пороха не нюхали.А-а-а бр! -- взводный еще раз позевнул. -- Бррр! Ааа! Скучна! -- Сейчас наступать, видна, пойдем? -- спросил Благодатнова молодойсибиряк, несколько дней только служивший в N-ском полку. -- Н-да, а-а-а, по-видимости што так. Фу ты, провалиться бы тебе, весьрот зевота разодрала! Взводный утер рукавом заслезившиеся глаза. -- Значит, дома побываю. Наше село-то вон видать. Всего десять верст. - Побываешь, коли красных вышибем. Стрелки стали вставать из окопчиков, мочиться. Мочилась почти вся рота. Барановский торопил: -- Скорей, скорей, ребята, оправляйтесь! Время не ждет. Рота змейкой поползла на опушку. Позиция Барановским была выбранаудачно -- наступающие попали под жестокий фланговый огонь его роты. Красныезаколебались, цепи их немного смешались, малодушные побежали назад.Электрический ток пронесся по цепи белых, и вся она, без команды, движимаястихийным порывом, вскочила, заревела: -- Ура-а-а! Красные молча поднялись и побежали. Сейчас же перед бегущими появилисьна лошадях командиры, комиссары. Блеснули револьверы. Цепь остановилась, поверпулась к атакующим. Белые не добежали до красных шагов тридцать.Остановились. Дышали тяжело. Колючий забор штыков застыл. Бледные щеки, небритые подбородки. Холодный пот капал на гимнастерки. Глаза, удивленные итревожные, хватали противника, прыгали, метались, ждали удара. Через минутудолжно было случиться огромное, важное. Нужно было только сдвинуться смертвой точки. Отодрать от земли прилипшие свинцовые ноги. Кинуться вперед.В горле колючим комком взяли храпящие вздохи. Барановскому казалось, что онслышит глухой стук сердец и шум крови, быстрыми струйками бегущей под кожей. " Сердца -- это машины, -- думал офицер.-- Вот они стучат: тук, тук, тук, тук, и кровь, как вода по трубам, послушно бежит по телу. Вот сейчас штыкивонзятся в живое мясо, -- молниями метались мысли Барановского, и, какводопроводные трубы, лопнут жилы, потоками хлынет на траву горячая краснаякровь". Секунды. Молчание. Неподвижность. - Товарищи, вперед! Ура! -- рыжая лошадь комиссара бросилась, уколотаяшпорами. Острый колющий забор рассыпался. Белые дрогнули, побежали. Жириновскийбежал со своей ротой и удивлялся своему спокойствию. Бежал он ровно, неторопясь, как на ученьи, с поразительной ясностью видел напряженные лицасолдат и офицеров. А когда мимо него, сопя, задыхаясь и путаясь в длиннойшашке, пробежал сломя голову толстый капитан, командир батальона, то емудаже стало смешно. Сзади хлестало дружное " ура" красных и крики: -- Кавалерию вперед! Белые банды бегут! Кавалерию вперед! Тысячи ног тяжело топали по полю. Красные остановились. И сейчас жевоздух наполнился резким свистом и жужжанием пуль. Некоторые из бегущихстали торопливо, ничком, падать на землю. Валяясь, стонали, кричали: -- Братцы, ранило! Не оставьте! Санитар! Санитар! Раненых подбиратьбыло некогда. Командиры вскочили на лошадей. -- Ст-о-о-ой! Ст-о-о-ой! Ст-о-ой! Нагайки. Сочно, со свистомрассыпались шлепки ударов. По лицам, по плечам. Бегущие остановились, залегли. Вспыхнулаперестрелка. Стреляли, дыша жаждой уничтожения дрогнувшего врага. Отвечали, мстя за унизительное бегство. Раненые, брошенные дорогой, попали подперекрестный огонь. На них никто не обращал внимания. Они лежали среди поля, отчаянно, но тщетно моля о помощи, глухо стеная от боли. Некоторые из нихпытались выползти из сферы огня, но пули быстро находили их, и они затихали, спокойно вытягивались на мягкой отаве... Другие старались спрятать хотьголову за бугорок, беспокойно шарили вокруг себя, ища закрытия, и вдругперевертывались на спину, широко раскидывали руки, делались неподвижными. Собеих сторон заработала артиллерия. Поток расплавленного, огненного металлазалил поле. Тяжело дыша, задыхаясь от напряжения и усталости, стрелкизарывались в землю. Лица запылились, стали совсем черными, пот испестрил ихгрязными, длинными полосами. Поле сражения стало похоже на огромный, грохочущий, огнеликий завод с тысячами черных рабочих, борющихся со жгучеймассой боя, пытающихся овладеть ей, отлить ее в свою форму, выковать из нееоружие победы. С визгом и воем налетали на цепь снаряды и то рвались ввоздухе, осыпая людей сотнями пуль, то зарывались в землю и лопались там, разлетаясь на мелкие осколки, сметали все на своем пути, рвали в клочьяживое человеческое мясо, дробили кости. Барановский лежал сзади своей роты, крепко стиснув зубы, широко раскрыв глаза. Все тело его дрожало мелкойнервной дрожью, протестуя, крича всеми мускулами о том, что оно хочет ещежить, что ему противно это поле, где смерть гуляет так свободно. -- Виужжж! П! П! П! Виуу! -- лопалась шрапнель. - Сиу! Сиу! Сиу! Сиу! -- сплошной массой летели пулеметные пули. -- Дзиу! Дзиу! Диу! Диу! -- прорезали их свист отдельные винтовочные.Многоликое, мечущееся, огнедышащее чудище носилось по цепи, скрежеталозлобно зубами, свистело, визжало, гремело. С шипением, храпом и ревомнабрасывалось на людей, острыми стальными когтями рвало их беззащитные тела.Одному запустило стальной коготь в грудь -- человек схватился за рану, низкоуронил голову, изо рта у него полилась кровавая пена; другого рвануло забок, распороло огромную зияющую дыру; кого-то стукнуло всем кулаком поголове, и от нее осталась сплюснутая красная масса; кому-то тяжело наступилона ноги, хрустнули кости, лопнули жилы, и кровь ручейками потекла на траву.Огромный, огненный, желтый глаз блеснул рядом с офицером, рявкнула страшнаяпасть, впилась стрелку в живот железом зубов, распорола его и, обливаяподпоручика кровью, засыпая землей, бросила на него труп. Барановскийпоспешно столкнул с себя убитого, отполз в сторону, посмотрел назад. Повсему лугу от первой линии раненые шли, хромая, одни или поддерживаемыетоварищами, лежали на носилках торопливо идущих санитаров. За ними по траветянулись красные полосы и пятна крови, и их зеленые гимнастерки и штаныпестрели яркими кровавыми заплатами. Стоны изуродованных людей жалобныминотками вливались в шум сражения, больными, режущими аккордами звенели натуго натянутых струнах нервов. Рыча, ревя, воя, грохоча, носилось по первойлинии. Иногда оно неожиданно широко размахивалось своей железной лапой, притыкало к земле раненого, ползущего далеко за цепью, или валило санитаровс носилками, обращая их в одну секунду в мертвую кучу костей и мяса. Люди снапряженными, серьезными лицами рылись в земле, стреляли, бегали, подтаскивали патроны, переползали из одного окопчика в другой. Барановскомупредставлявлялось, что все они делают какую-то огромную и важную работу, трудятся в поте лица, до изнеможения. Офицер думал, что так и должно быть, что нужно именно так работать, чтобы спасти себя от неумолимого, бездушногочудовища. Смерть не обращала внимания на копошащихся в земле людей, давилаих, как муравьев, и с безумством расточителя била драгоценные хрупкие чаши, рвала живые человеческие жилы, расплескивала по полю красное вино. Мысли стали путаться в голове молодого офицера, под крышкой черепадесяток кузнецов стучал молотками, кроваво-серый туман застилал глаза.Минутами он не видел ни зеленого луга, на котором шел бой, ни своей роты.При каждом выстреле, разрыве снаряда его тело вздрагивало, трепетало, какструна чуткого музыкального инструмента. Добровольцы дрались со злобнымупорством. Энергичный, горячий натиск красных вызвал ответный сплоченныйотпор. -- Ни черта, они не собьют нас, -- ворчал Благодатнов. -- Не на сибиряков напоролись. Ошибутся товарищи. Молодому рябому Кулагину прострелило плечо. Передавая патроны ивинтовку соседу по окопчику, раненый говорил: -- Ну, смотри, Пивоваров, чтобы я из лазарета прямо домой попал. Неподгадь, дружок, набей за меня морду товарищам. Пивоваров, спеша, собирал патроны. -- Счастливый ты, в лазарет пойдешь, отдохнешь. Эх, скорее бы кончитьканитель эту. -- Конечно, кончить надо. Поднажмите, и готово дело. Наступать надо. Белая цепь раскаленной, искрящейся стальной полосой жгла волны красных.Бой длился весь день. Огонь стал затихать, сделался редким, вялым только квечеру. Стальная полоса начала остывать, изредка вспыхивала кое-где острымиязычками огня. Остывая, твердела еще больше. Красные, поняв, что попали настойкую, сильную часть, перенесли свое внимание на соседнюю Сибирскуюдивизию, состоящую сплошь из мобилизованной молодежи. Необстрелянные солдатыстреляли плохо, нерешительно, резко, почти не причиняя вреда наступающим.Высокий комиссар в черной кожаной куртке поднялся в цепи, стал кричатьсибирякам: - Товарищи, перестаньте стрелять, что мы друг друга бить будем? Развемы не братья родные? Разве нам интересна эта бойня? За кого вы деретесь, товарищи? За тех, что стоят сзади вас с нагайками? Сибиряки прекратили огонь, подняли головы, стали прислушиваться. - Часто начинай! Часто начинай! -- истерично кричал какой-то ротныйкомандир. Рота молчала. Офицер выхватил револьвер, начал и упор расстреливатьсвоих стрелков. Солдат на левом фланге повернулся в сторону командира, прицелился и убил его наповал. -- Товарищи, идите к нам. Довольно крови. Тащите своих золотопогонниковсюда, мы им найдем место. Комиссар шел свободно к белым, за ним медленно подтягивалась краснаяцепь. Молоденький, черноусый прапорщик приложил к плечу длинный маузер ивыстрелил. Вся цепь обернулась на короткий хлопок. Пуля изорвала рукавтужурки комиссара. Сибиряки, как один, вскочили, подхватили под рукиофицеров, пошли навстречу красным. Молоденький прапорщик валялся вверхлицом, дрыгал ногами, гимнастерка на проколотой груди у него сразу намокла, покраснела. Началось братание. Безудержная радость закружила головы. Войнынебыло. Вопрос был решен легко и быстро. Врагов не было. Не было смерти.Одним порывом, одним ударом жизнь взяла верх, сотни людей вспыхнули однимжеланием. Глаза горели. Огромная зеленая толпа, смеясь, обнялась, возбужденная, радостная хлынула в сторону N-цев. - Товарищи, к нам! Довольно крови! Долой войну! Острая, дрожащая злоба угрюмым молчанием накрыла окопы N-цев.Пулеметчики застыли у пулеметов. Новые друзья густой толпой шли к N-цам.Сухой, резкий крик команды внезапно прорезал молчание: - Первый пулемет, огонь! И весь полк, не дожидаясь своих командиров, по этой команде открыляростную стрельбу пачками. Сразу затрещали все пулеметы, и свинец ручьямиполился на людей, шедших к таким же людям с братским приветом мира.Испуганно шарахнулась назад толпа, люди в животном страхе побежали, давядруг друга, накалываясь на свои же штыки, падая, путаясь в кучах раненых иубитых. Огненным потоком лился свинец, и под его губительными струямипокорно и беспомощно ложились десятки тел, и люди в страшных муках судорожнокорчились и кричали дикими голосами. Барановский, ошеломленный расстреломтолпы солдат, шедшей с мирными предложениями, совершенно растерялся и стоялсзади своей роты, не зная, что делать. В глубине его души кто-то настойчивотвердил, что это -- подлость, зверство, что так делать было нечестно, ивместе с тем кто-то другой ехидно спрашивал: -- Ну, хорошо, их не расстреляли бы? Тогда что с вами они, господаофицерики, сделали бы? А? Офицер не находил ответа и нервно тер себе рукой лоб. Бой затихсовершенно. Братавшиеся были почти все перебиты. Несколько человек попало вплен, и только небольшая кучка успела отойти в сторону своих вторых линий.Среди захваченных в плен оказался командир красной роты, отрекомендовавшийсяМотовилову бывшим царским офицером. Мотовилов с усмешкой спрашивал пленного: -- Ну и что же этим вы хотите сказать? Вы думаете, что это оправдываетвас, говорит в вашу пользу? -- Я полагаю, вы понимаете, что я не мог не служить в Красной Армии, так как был мобилизован как военный специалист, -- защищался красныйкомандир. Мотовилов закурил папироску и, не торопясь отстегнув крышку кобуры, вынул наган. -- Если вы офицер, тем хуже для вас, вы совершили величайшую подлость, пойдя против своих же братьев-офицеров, вы своими знаниями способствовалисозданию Красной Армии. Этого мы вам никогда не простим и такую сволочьбудем уничтожать беспощадно. Брови у пленного дернулись, черными изогнутыми жгутами мелькнули налбу. Рот раскрылся. Беспомощно махнули руки. Бледное пятно лица упало натраву. В волосах загорелась кровавая звездочка. Мотовилов опустил дымящийсяревольвер. Остальные пленные, раздетые донага, с дрожью жались друг к другу.Только два китайца бесстрастно смотрели куда-то выше головы офицера. -- Ты кто? -- теплый ствол нагана ткнулся в желтую грудь. -- Наша, советский ходя. -- Сколько получаешь? -- Путунде. Не понимай, -- китаец тряс черной щетиной жестких волос. -- Сколько офицеров расстрелял, сволочь? -- Путунде. Советский ходя, путунде! Мотовилов широко размахнулся, ударил китайца по лицу. Быстро обернулсяк другому, ткнул в зубы. Глаза китайцев снова стали бесстрастными, лицаокаменели. У одного из носа капала кровь. -- Ну что, достукались, сибирячки? Мотовилов злорадно разглядывал неудачных перебежчиков. -- Сейчас я вас расстреляю. Пленные покачнулись, побледнели. -- Я не сибиряк, господин офицер. Я давно в Красной Армии. Меня не надорасстреливать. Я хочу в плен! Голый человек с рыжими усами сделал шаг вперед. -- Я тебя не спрашиваю, хочешь ты или нет. Расстреляю, и все. -- Не имеете права: я пленный. -- Взводный второго взвода! -- Я! Пожилой унтер-офицер подошел к подпоручику. -- Покажи вот этой сволочи, какие она имеет права. -- Всех, господин поручик, сразу? -- угадывая намерения командира, спросил взводный. -- Ясно, как апельсин, всех! Семь стрелков встали против пленных. Щелкнули затворы. Стукнул короткийзалп. Один китаец присел и захохотал. Его рука попала в мозги убитоготоварища. Сумасшедший поднял на ладони серо-красный сгусток, вывалившийся изразбитой головы. Кровь текла у него по пальцам, капала на траву. Рядом цвелияркими красными маками расколотые черепа красноармейцев. Китаец покачивалсявсем туловищем вправо и влево и тихо, не опуская руки с куском мозга, хихикал: -- Хи, хи, хи! Хи, хи, хи! -- Вот гадина, еще хитрит, прячется, приседает тутока! -- Взводныйрезким, прямым ударом приклада разбил узкий лоб под щетиной жестких, иссиня-черных волос. Помешавшийся опрокинулся навзничь, вытянулся, лицо унего залилось кровью.

Данная страница нарушает авторские права?


mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.006 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал