Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Современные пережитки доблести






 

Праздный класс живет скорее рядом с производствен­ной общностью, чем в ней самой. Его отношения с про­мышленным производством являются в большей степени отношениями денежного, чем производственного рода. До­пуск в праздный класс открывается проявлением денеж­ных способностей – способностей к приобретению, а не к полезной работе. Поэтому происходит непрерывное отсеи­вание людей, составляющих праздный класс, и отбор этот происходит на основании пригодности для денежного поприща. Но образ жизни праздного класса, большей частью унаследованный от прошлого, воплощает в себе многие обычаи и идеалы периода раннего варварства. Этот архаичный, варварский образ жизни, теряя до некоторой сте­пени свою силу, навязывается также низшим слоям. В свою очередь стиль жизни, общепринятых условностей в процессе отбора и воспитания формирует составляющих общество индивидов, и его действие направлено главным образом на сохранение характерных черт, привычек и иде­алов, относящихся к началу века варварства, – эпохе до­блести и хищничества.

Самым определенным и непосредственным выражением тех архаичных свойств, которые характерны для человека на хищнической стадии, является собственно склонность к сражению. В тех случаях, когда хищническая деятель­ность является коллективной, эта склонность нередко на­зывается воинственным духом или в последнее время пат­риотизмом. Нет нужды проявлять настойчивость, чтобы доказать справедливость утверждения, что в цивилизован­ных странах Европы наследственный праздный класс на­делен этим воинственным духом в большей степени, чем средние слои. В самом деле, праздный класс претендует на доблесть как предмет своей гордости, и, конечно, не без оснований. Война – занятие почетное, а воинская доблесть в глазах большей части людей заслуживает выдаю­щегося почета; и само это восхищение военной доблестью является ручательством того, что поклонник войны обла­дает хищническим темпераментом. Боевой энтузиазм и хищнический склад характера, показателем которого он является, находит самое широкое распространение среди верхних слоев общества, особенно среди наследственного праздного класса. Кроме того, официальным серьезным за­нятием праздной верхушки является управление общест­вом; по своему происхождению и по тому содержанию, ко­торым оно наполнялось в процессе своего развития, это занятие является также хищническим.

Единственной социальной группой, которая вообще мо­гла бы поспорить с праздным классом в чести привычного обладания воинствующим расположением духа, является социальная группа правонарушителей из низов. В обычные времена значительная часть основной массы социальных групп, занятых в производстве, относительно безразлична к военным интересам. Когда она не возбуждена, эта основ­ная масса рядовых людей, составляющая действенную си­лу производственной общности, питает отвращение ко все­му другому сражению, кроме оборонительного; в действительности она несколько запоздало реагирует даже на побуждение к принятию оборонительной позиции. В более цивилизованных общностях, или, вернее, в общностях, ко­торые достигли высокого уровня развития промышленного производства, дух военной агрессии, можно сказать, уста­рел среди простого народа. Из этого не следует, что среди производственных слоев находится малое число индивидов, в ком воинственный дух заявляет о себе навязчивым обра­зом. Это не говорит также о том, что нельзя на время раз­жечь воинственный пыл в основной массе народа при сти­муле, обладающем особой побудительной силой, таком, какой в наши дни можно видеть в действии в ряде стран Европы и на настоящий момент – в Америке. Однако за исключением периодов временного возбуждения и за ис­ключением индивидов, которые наделены архаичным тем­пераментом хищнического типа, вместе с подобным обра­зом одаренной массой индивидов среди высших классов и низов общества инертность большей части любой совре­менной цивилизованной общности в этом отношении, веро­ятно, так велика, что делает войну, кроме случаев действи­тельного вторжения, практически неосуществимой. При­вычки и способности рядовых людей направлены на развертывание деятельности в сферах менее «живопис­ных», нежели война.

Это различие между классами по темпераменту суще­ствует, быть может, частично благодаря различию в на­следовании благоприобретенных черт в отдельных соци­альных группах, но, видимо, оно также соответствует в ка­кой-то мере различиям в происхождении той или иной этнической группы. Различие между классами в этом отношении менее заметно в тех странах, население которых относительно однородно в этническом плане, чем в стра­нах, где существует более широкое расхождение между этническими элементами, составляющими отдельные слои общества. В той же связи можно заметить, что в странах с широкими этническими различиями более позднее попол­нение праздного класса, вообще говоря, обнаруживает меньше воинственного духа, чем современные представи­тели аристократии, имеющей древнюю родословную. Эти nouveaux arrives выдвинулись из общей массы населения за последнее время и обязаны своим выдвижением в празд­ный класс проявлению характерных черт и склонностей, которые уже нельзя отнести к разряду доблести в древнем смысле.

Кроме собственно военной деятельности, выражением той же повышенной готовности к бою оказывается также институт дуэли, и дуэль является установлением праздно­го класса. По существу дуэль – это более или менее наме­ренное обращение к сражению как к последнему средству урегулирования расхождения во мнениях. В цивилизован­ных общностях она только там распространена как обыч­ное явление, где есть наследственный праздный класс, и почти только в его среде. Исключения составляют (1) во­енные и морские офицеры, которые обыкновенно являются членами праздного класса и в то же самое время специаль­но обучены хищническому образу мышления, и (2) право­нарушители из низов, которые по наследственности или по воспитанию или по тому и другому вместе подобным обра­зом расположены и привычны к хищничеству. К драке как к универсальному разрешению расхождений во мнениях обычно обращаются только благовоспитанные господа да хулиганы. Простой человек обыкновенно станет драться тогда, когда подавлению более сложной реакции на стимулы, вызывающие раздражение, будет содействовать прехо­дящий гнев или алкогольное возбуждение. Он возвращает­ся тогда назад, к более простым, менее видоизмененным формам инстинкта самоутверждения, иначе говоря, в нем временно и бессознательно проявляются атавистические признаки архаичного образа мышления.

Этот институт дуэли как способ окончательного ула­живания споров и разрешения серьезных сомнений в пер­венстве постепенно переходит в неспровоцированную ча­стную драку из чувства долга, понимаемого как обязатель­ство перед обществом, налагаемое добрым именем. В каче­стве праздносветского обычая такого рода мы имеем, в частности, немецкую студенческую дуэль, этот эксцентрич­ный пережиток воинственного рыцарства. В низшем или фальшивом праздном классе правонарушителей во всех странах существует подобное, хотя менее официальное, обязательство: хулиган должен утвердить свою мужествен­ность в ничем не вызванной схватке с его товарищами. И, распространяясь по всем сословиям общества, подобная практика находит широкое распространение среди подро­стков данной общности. Изо дня в день мальчик обычно усваивает до мелочей, как располагаются он и его товари­щи в играх по степени их относительной способности драться; и в сообществе подростков обычно не будет прочного уважения к тому, кто, как исключение, не станет или не сможет драться, когда его позовут.

Все это особенно применимо к подросткам, достигшим определенного, несколько размытого порога зрелости. В пе­риод раннего детства и в годы тщательной опеки, когда ребенок в повседневной жизни еще по привычке на каж­дом шагу ищет контакта с матерью, его темперамент обыч­но не соответствует такому описанию. Во время этого ран­него периода агрессивность и враждебность проявляются мало. Переход от миролюбивого характера к хищническо­му и в чрезвычайных случаях злостному озорству проис­ходит у мальчика постепенно и в одних случаях заверша­ется более полно, в других – менее полно. На ранней ста­дии развития ребенка, будь то мальчик или девочка, обнаруживается меньше инициативы в агрессивном само­утверждении и склонности к обособлению своей личности и своих интересов от домашнего окружения, в котором он живет, ребенок обнаруживает больше чувствительности к упрекам, застенчивости, робости, а также нуждается в дружелюбном человеческом отношении. В обычного рода случаях такой зарождающийся темперамент переходит пу­тем постепенного, но довольно скорого отживания инфан­тильных черт в темперамент собственно мальчишеский, хотя встречаются также ситуации, когда хищнические, ха­рактерные для мальчишеской жизни черты не появляются вовсе или самое большее появляются лишь в незначитель­ной или незаметной степени.

У девочек переход к хищнической стадии редко осуще­ствляется столь же полно, как у мальчиков, и в сравнитель­но большом числе случаев он не происходит вовсе, В таких ситуациях переход от раннего детства к отрочеству и зре­лости является постепенным и неразрывным процессом смещения интересов от инфантильных целей и способно­стей к целям, функциям и отношениям взрослой жизни. У девочек реже наблюдается хищнический период в раз­витии, а в тех случаях, когда он имеет место, хищниче­ская и обособленческая позиция в течение этого проме­жутка является обычно менее подчеркнутой.

Хищнический промежуток в развитии ребенка мужско­го пола обыкновенно выражен довольно хорошо и длится в течение какого-то времени, но с достижением зрелости обычно заканчивается (если вообще заканчивается). Это последнее утверждение, возможно, требует весьма суще­ственного уточнения. Отнюдь не редки случаи, когда пере­ход от мальчишеского темперамента к взрослому не совер­шается или совершается лишь частично – понимая под «взрослым» темпераментом средний темперамент тех взро­слых индивидов в современной производственной жизни, которые обладают известной полезностью для процесса коллективной жизни с ее задачами и которые составляют, как можно, следовательно, сказать, реальную среднюю ве­личину производственной общности.

Этнический состав населения в европейских странах различен. В ряде случаев даже низшие слои в значитель­ной мере состоят из нарушающих общественный порядок долихоблондов, в то время как в других этот этнический элемент обнаруживается главным образом среди наследников праздного класса. Привычка драться, видимо, менее широко распространена среди детей трудящихся классов низшей группы населения, чем среди подростков из верхов или среди подростков из стран, названных пер­выми.

Если бы этот вывод относительно подростков трудящих­ся классов был найден справедливым при более полном и тщательном рассмотрении данного вопроса, он подкрепил бы ту точку зрения, что воинственный темперамент явля­ется в ощутимой степени характерным признаком расы; он, видимо, более широко проявляется в складе господст­вующего этнического типа – долихоблонда – в европей­ских странах, чем в тех уступающих ему этнических типах низших слоев, которые, как понимается, составляют основ­ную массу населения тех же общностей.

Может показаться, что пример с подростком не имеет серьезного отношения к вопросу о том, в какой степени наделены доблестью те или иные социальные группы; однако он представляет собой по крайне мере некоторую цен­ность, способствуя демонстрации того, что боевой порыв свойствен более архаичному темпераменту, нежели тот, которым обладает средний взрослый из трудолюбивых сло­ев общества. В этой характерной особенности, как и во многих других, ребенок в течение некоторого времени вос­производит в миниатюре ряд начальных этапов развития человека. Предрасположенность мальчика к подвигам и к обособлению своих интересов нужно рассматривать как атавистический возврат к человеческому характеру, нор­мальному для культуры раннего варварства, т. е. культуры собственно хищнической. В этом, как и во многих других отношениях, характер представителя праздного класса и характер правонарушителя обнаруживает перенесение во взрослую жизнь и сохранение на ее протяжении черт, ко­торые являются нормальными для детства и юности и которые оказываются также нормальными или обычными для ранних ступеней развития культуры. Черты, отличаю­щие развязного преступника и щепетильного до мелочей праздного господина – если только это различие не сво­дится полностью к фундаментальному различию между существующими этническими типами, – являются в какой-то мере признаками задержанного духовного развития. По сравнению с той стадией, которой достигает в среднем взрослое население современной производственной общно­сти, эти черты характеризуют фазу незрелости. И мы вско­ре увидим, что сей незрелый духовный склад этих предста­вителей верхов и низов общества обнаруживается также в сочетании с другими чертами, отличными от этой склонно­сти к жестоким подвигам и обособленности.

Как будто для того, чтобы не оставалось никаких сом­нений насчет свойственной воинственному темпераменту незрелости, мы имеем, покрывая промежуток между периодом, законно отводимым детству, и взрослой жизнью, пусть бесцельные и шаловливые, однако более или менее систематические и намеренные нарушения общественного порядка, популярные среди школьников более старшего возраста. В обычного рода случаях эти беспорядки не вы­ходят за границы периода отрочества. Когда юность вли­вается во взрослую жизнь, они повторяются все реже и с меньшей остротой и, таким образом, воспроизводят, вооб­ще говоря, в жизни индивида ту последовательность, в ко­торой группа переходила от хищнического к более спокой­ному образу жизни. В ощутимом числе случаев духовное развитие индивида подходит к своему завершению раньше, чем он выходит за пределы этого незрелого периода; тогда воинственный характер сохраняется в течение всей жизни. Следовательно, те индивиды, которые в их духовном раз­витии в конце концов, достигают возмужания, обычно про­ходят через временную архаическую фазу, соответствую­щую постоянному духовному уровню сражающихся и занимающихся спортом мужей. Естественно, различные инди­виды в разной степени будут достигать духовной зрелости и трезвых взглядов, и те из них, кто не достигает среднего уровня, остаются пережитком грубой человеческой приро­ды и фоном для того процесса адаптации и отбора, который направлен на повышение производственной эффективности и полноту жизни коллектива.

Это задержанное духовное развитие может выражаться не только в непосредственном участии взрослых в жесто­ких подвигах юношей, но также косвенно, в содействии и поощрении такого рода беспорядков, чинимых более моло­дыми людьми. Оно тем самым способствует формированию жестоких привычек, которые будут продолжать свое суще­ствование в дальнейшей жизни подрастающего поколения, задерживая, таким образом, всякое движение по направ­лению к более миролюбивому темпераменту части общест­ва. Если человек, столь наделенный склонностью к подви­гам, имеет возможность направлять развитие привычек в юных членах общества, влияние, которое он оказывает в плане сохранения пережитков доблести и атавистического возврата к доблести, может быть очень значительным. Именно таково, например, значение отеческой заботы, ра­сточаемой многими священниками и прочими столпами общества на «бригады мальчиков» (Добровольная военизированная организация с таким на­званием основана в 1883 г. в Англии. – Прим. перев.) и аналогичные провоенные организации. То же справедливо в отношении потвор­ствования развитию «духа колледжа», занятий спортом в университетах и тому подобного, что наблюдается в высших учебных заведениях.

Все эти проявления хищнического темперамента нуж­но отнести к доблести. Частично они являются простыми и необдуманными выражениями свирепой сопернической позиции, частично – действиями, на которые идут умыш­ленно, с видом на обретение славы за доблестные подвиги. Тем же общим свойством обладает спорт всех видов, вклю­чая состязания на приз, бои быков, атлетические игры, стрельбу, рыбную ловлю, парусный спорт и настольные иг­ры, включая даже те виды спорта, где элемент физической подготовленности к уничтожению не является чертой, бро­сающейся в глаза. При переходе от одного вида спорта к другому происходит незаметный переход от лежащего в основе спорта боя врагов – через ловкость – к хитрости и мошенничеству, причем ни в какой момент этого перехода границу провести невозможно. Основанием пристрастия к спорту является архаичный духовный склад – обладание хищнической склонностью к соперничеству со сравнитель­но высокими потенциальными возможностями. Сильная предрасположенность к авантюрному подвигу и к причи­нению ущерба особенно ярко выражена в тех занятиях, которые в разговорной практике носят особое название – увлечение спортом. Возможно, более справедливым или, по крайней мере, очевидным в отношении спорта, нежели дру­гих способов выражения хищнического соперничества, о которых уже говорилось, является то, что хищнический темперамент, склоняющий людей к спорту, есть темпера­мент мальчишеский. Пристрастие к спорту, следовательно, в особенной степени характеризует задержанное развитие нравственной природы человека. Это особенное ребячество в темпераменте занимающихся спортом мужчин сразу же становится очевидным, когда внимание направляется на изрядный элемент игры, наличествующий во всякой спор­тивной деятельности. Эту характерную особенность вооб­ражать себя кем-то, спорт делит с теми играми и подвига­ми, к которым привычным образом склонны дети, особенно мальчики. Притворство не входит в равной мере во все ви­ды спорта, но во всех имеется в весьма ощутимой степени. Очевидно, что оно присутствует в большей мере в собствен­но увлечении спортом и в атлетических соревнованиях, чем в настольных играх, носящих менее подвижный характер; хотя может оказаться, что это правило не обладает сколь-нибудь значительным единообразием применения. Можно, например, заметить, что даже очень мягкосердечные и ли­шенные фантазии люди, выходя на охоту, склонны брать с собой избыток оружия и личного снаряжения для того, чтобы поразить свое собственное воображение серьез­ностью их предприятия. И ходят такие охотники важным, театральным шагом, а подкрадываясь к добыче и бешено ее атакуя, что предполагается их геройскими подвигами, они склонны к тщательно продуманному преувеличению своих движений. Подобным образом в атлетике почти не­изменно присутствует изрядная доля и напыщенности, и важничанья, и показной таинственности – черт, характе­ризующих театрализованный характер этих занятий. Все это, безусловно, напоминает игру ребяческого воображе­ния. Спортивный жаргон, между прочим, составлен из крайне агрессивных выражений, заимствованных из тер­минологии, используемой для обозначения приемов веде­ния войны. За исключением тех случаев, когда он выби­рается как необходимое средство тайной связи, жаргон в каком угодно занятии нужно, вероятно, понимать как сви­детельство того, что рассматриваемое занятие оказывается по существу игрой.

Еще одной характерной чертой, которой спорт и охота отличаются от дуэли и ей подобных нарушений обществен­ного спокойствия, является та особенность, что они допус­кают приписывание им мотивов, отличных от порывов до­блести и жестокости. Если при этом имеются какие-либо другие мотивы, то, вероятно, в любом конкретном случае они будут несущественны, но тот факт, что увлечение охо­той и спортом нередко приписывается другим причинам, подтверждает их присутствие на втором плане. Охотники и рыболовы имеют привычку в качестве побуждений, объясняющих проведение досуга излюбленным ими спосо­бом, приписывать себе любовь к природе, потребность в развлечении и тому подобное. Такие мотивы, конечно, не­редко присутствуют, составляя часть той привлекательно­сти, которой обладает образ жизни рыболова-охотника, од­нако они не могут являться главными. Эти официально признаваемые потребности могли бы легче и полнее удов­летворяться, не сопровождаясь систематическим приложе­нием усилий к лишению жизни тех созданий, которые со­ставляют существенную часть той самой так любимой охотниками «природы». Нужно признать, что самым заметным следствием деятельности охотников является поддержание природы в состоянии хронического опустошения путем отстрела всего живого, что они только в си­лах уничтожить.

И все-таки остается основание для заявления спортсме­на, что при существующей системе условностей его потреб­ность в отдыхе и контакте с природой лучше всего можно удовлетворить именно выбираемым им способом. Опреде­ленные каноны хорошего воспитания навязаны предписы­вающим примером хищного праздного класса в прошлом и были с приложением известных усилий сохранены в упот­реблении современными представителями этого класса; и эти каноны не позволят ему, не подвергаясь осуждению, пытаться вступать в контакт с природой на каких-то дру­гих условиях. Охота и спорт, будучи занятиями, достав­ляющими почет, переданными по наследству культурой хищничества в качестве наиблагопристойнейшего досуга на каждый день, стали единственной формой деятельности, осуществляемой под открытым небом в полном согласии с требованиями декорума. Среди непосредственных побуж­дений к охоте с ружьем и рыбной ловле, далее, может быть потребность в развлечении и отдыхе вне дома. Более отда­ленной причиной, ставящей в качестве необходимого усло­вия стремление к этим целям непременно в виде система­тического кровопролития, является предписание, нару­шить которое нельзя без риска потерять репутацию и вследствие этого нанести ущерб своему самодовольству.

До какой-то степени аналогичным образом обстоит дело с другими видами спорта. Из этих других видов самый лучший пример – атлетические состязания. Здесь, безусловно, также налицо обычай, предписывающий то, какие формы деятельности, физической тренировки и отдыха яв­ляются позволительными по кодексу правил достойного уважения существования. Те, кто имеет пристрастие к за­нятиям атлетикой или восторгается ею, выдвигают заявле­ние, что такие занятия предоставляют наиболее доступное средство отдыха и «физической культуры». А мо­ральную поддержку этому заявлению дает предписываю­щий обычай. Дело в том, что каноны приличного существования исключают из уклада жизни праздного класса всякую деятельность, которую нельзя отнести к разряду демонстративной праздности. И вследствие этого они име­ют тенденцию исключить ее посредством предписания из уклада жизни всей общности. В то же время бесцельное физическое напряжение является нестерпимо противным и скучным. Как было замечено в другой связи, в таких случаях происходит обращение к какой-нибудь форме дея­тельности, в которой, по крайней мере, предоставляется бла­говидное намерение, даже если цель, приписанная этой деятельности, будет лишь воображаемой. Охота и спорт удовлетворяют этим требованиям – фактической бесполез­ности с благовидной воображаемой целью. Вдобавок в этих занятиях открывается простор для соперничества, и на та­ком основании они также являются привлекательными. Чтобы выглядеть внешне приличным, то или иное занятие должно сообразовываться с каноном вызывающей уваже­ние расточительности; в то же время всякая деятельность, чтобы ею можно было упорно продолжать заниматься как привычным, пусть неполным выражением жизни, должна подчиняться общечеловеческому канону, требующему, чтобы этой деятельностью достигалась какая-то полезная цель. Праздносветский канон требует строгой и всесторон­ней бесполезности; инстинкт мастерства – целенаправлен­ного действия. Праздносветский канон декорума действует медленно и всепроникающе, отбирая и исключая из обще­принятого жизненного уклада всякий существенно полез­ный или целенаправленный образ действия; инстинкт ма­стерства действует импульсивно и может быть удовлетво­рен временно наличием непосредственной цели. Лишь когда вызывающая тревогу скрытая бесполезность кон­кретного действия входит в комплекс сознания в качестве элемента, по существу чуждого целенаправленности, обыч­но присущей процессу жизнедеятельности, лишь тогда эта бесполезность оказывает на сознание свое вызывающее беспокойство и отпугивающее действие.

Привычки индивида образуют органическую совокуп­ность, общим направлением функционирования которой не­избежно является надежное служение процессу жизнедеятельности. Когда предпринимается попытка ввести в эту органическую совокупность систематическое расточение или бесполезность в качестве одной из жизненных целей, то вскоре вслед за этим наступает чувство отвращения. Од­нако можно избежать такой реакции организма, если уда­стся сосредоточить внимание на достижении ближайшей, не требующей размышления цели, заключающейся в про­явлении ловкости или соперничества. Спорт – охота, рыб­ная ловля, атлетические соревнования и тому подобное – дает тренировку ловкости и сопернической свирепости и хитрости, являющихся характерными особенностями хищ­нического образа жизни. Пока индивид будет только в незначительной мере одарен способностью к размышлению или пониманием скрытого направления собственного пове­дения, т. е. пока его жизнь фактически будет жизнью, со­стоящей из наивных, импульсивных действий, инстинкт мастерства будет до известной степени удовлетворяться непосредственной, не требующей размышления целена­правленностью спорта в плане выражения превосходства. Это особенно справедливо в том случае, когда господствую­щими побуждениями индивида являются бездумные, со­пернические склонности хищнического темперамента. В то же время спорт будет под влиянием канонов внешних приличий прельщать индивида как выражение жизни, без­упречной в денежном отношении. Всякое конкретное за­нятие сохраняется в качестве традиционной и привычной формы отдыха, соответствующей внешним приличиям, именно удовлетворяя этим двум требованиям, требованию скрытой расточительности и направленности на достиже­ние непосредственной цели. Стало быть, в том смысле, что другие формы отдыха и физических упражнений для лиц благовоспитанных и обладающих топкой чувствительно­стью являются невозможными с нравственной точки зрения, охота и спорт – наиболее доступные средства отдыха при существующих обстоятельствах.

Однако те члены почтенного общества, которые высту­пают в защиту атлетических состязаний, объясняют свое отношение к ним самим себе и своему окружению тем, что эти состязания служат бесценным средством развития. Они не только, дескать, улучшают физический склад соревную­щихся, но, как обыкновенно при этом добавляется, воспитывают также мужество. Футбол, в частности, является игрой, которая, вероятно, прежде всего, приходит на ум вся­кому члену общности, когда встает вопрос о полезности спортивных состязаний, так как эта форма спортивного со­перничества стоит в настоящее время выше всех других в сознании тех, кто выступает за или против состязаний как средства физического или духовного спасения. На примере этого типичного атлетического вида спорта можно, следо­вательно, показать, какое значение имеет атлетика для развития духовных и физических качеств у участников со­стязаний. Как-то было сказано, и вполне уместно, что фут­бол имеет такое же отношение к физической культуре, как бой быков к сельскому хозяйству. Чтобы индивид мог быть полезным для этих развлекательных институтов, требуется прилежная подготовка или усердное воспитание. Чтобы сохранить и развить определенные способности и склонно­сти, характерные для дикого состояния и имеющие тенден­цию к отживанию при одомашнивании, используемый ма­териал, будь то животные или люди, подвергается тщатель­ному отбору и выучке. Это не значит, что и в том, и в другом случае происходит всестороннее и полное восста­новление звериного или варварского склада ума и тела. Результатом является скорее односторонний атавистичес­кий возврат к варварству или к ferae natura (звериным правам) – т. е. восстановление и подчеркивание тех пагуб­ных диких черт, которые направлены на нанесение ущерба, без соответствующего развития тех черт, которые служили бы самосохранению индивида и полноте его жизни в диком окружении. Плодами культуры, реализуемыми в футболе, являются экзотическая дикость и коварство. В футболе восстанавливается в своих правах темперамент раннего варварства и вместе с тем происходит подавление как раз тех нравственных качеств, которые полезны для общества и экономики.

Физическая сила, приобретаемая в процессе подготовки к спортивным состязаниям – насколько можно говорить, что эта подготовка дает такой результат, – является преимуществом и для индивида, и для коллектива; это при прочих равных условиях можно считать экономически по­лезным. Духовные черты, которые сочетаются с атлетическими занятиями, являются подобным образом экономиче­ски выгодными для индивида – в противоположность ин­тересам коллектива. Это остается справедливым для той или иной общности, где в населении в какой-то мере раз­виты эти черты. Соперничество сегодня является в значи­тельной степени процессом самоутверждения на основании обладания этими характерными чертами хищнической при­роды человека. При той сложной роли, которую они выпол­няют в мирном соперничестве в наши дни, обладание ими для культурного человека является жизненно необходи­мым. Однако, хотя эти черты и важны для индивидуаль­ного успеха в соперничестве, они не представляют собой непосредственной пользы для общности. В плане полезно­сти индивида для целей коллективной жизни подготовлен­ность индивида к соперничеству если и полезна, то лишь косвенно. Свирепость и хитрость не представляют собой никакой общественной пользы, разве что для враждебных сношений с другими общностями, а для индивида они по­лезны только потому, что в человеческом окружении, действию, со стороны которого он подвержен, эти черты про­являются в изобилии. Всякий индивид, который вступает в соперническую борьбу, не будучи должным образом на­делен названными качествами, оказывается в невыгодном положении примерно так же, как комолый бычок обычно находится в невыгодном положении в стаде рогатого скота. Обладание хищническими чертами характера и их вос­питание, безусловно, может быть желательным и по ка­ким-либо другим причинам, отличным от экономических. Наблюдается широко распространенная эстетическая или этическая предрасположенность к варварским способно­стям, а рассматриваемые свойства так хорошо соответству­ют этой предрасположенности, что их полезность в эстети­ческом или этическом отношении, вероятно, компенсирует, их какую бы то ни было экономическую бесполезность. Однако к настоящему рассмотрению это прямого отноше­ния не имеет. Поэтому здесь ничего не говорится о жела­тельности или целесообразности занятий спортом в целом или о той ценности, которую они могут иметь на основа­ниях, отличных от экономических.

По общему представлению, в том типе мужественности, который воспитывается спортивной жизнью, многое до­стойно восхищения. Уверенность в своих силах и чувство товарищества замечательны, но такое обозначение соответ­ствующих качеств является несколько вольным, разговор­ным. С иной точки зрения их можно было бы назвать свирепостью и приверженностью своему клану. Эти качества вызывают одобрение и восхищение и считаются мужест­венными в силу тех же причин, которыми объясняется их полезность для индивида. Члены общности, и в особенно­сти тот класс, который задает тон в канонах вкуса, наделе­ны ими в достаточной мере, чтобы их отсутствие в других ощущалось как недостаток, а их избыток расценивался как необходимое условие наличия превосходящих достоинств. Черты хищника отнюдь не являются отжившими среди большинства народностей в наши дни. Они имеются у мно­гих народностей и в любой момент могут рельефно обозна­чаться в конкретных настроениях, когда этому не мешают конкретные действия, составляющие наши привычные за­нятия и ограничивающие общий круг наших повседневных интересов. Основная масса населения любой производственной общности освобождена от этих рассматриваемых с экономической точки зрения, направленных на приобрете­ние высокого социального статуса склонностей лишь в том смысле, что в результате их частичного и временного без­действия они отодвигаются на задний план, в область под­сознательных побуждений. У разных индивидов они в не­одинаковой степени сохраняют свою потенциальную силу, но остаются в распоряжении индивида для придания агрес­сивности его поступкам и настроениям всякий раз, когда подключается стимул к действию, обладающий неординар­ной мобилизующей силой. И они прочно утверждаются а том случае, когда сфера повседневных интересов и пережи­ваний не занята никакими несовместимыми с хищничест­вом занятиями. Так происходит в праздном классе и среди определенных слоев населения, которые этот класс обслу­живают. Отсюда та легкость, с которой предаются охоте и занятиям спортом представители нового пополнения празд­ного класса; отсюда и быстрое распространение занятий и увлечений спортом в любой производственной общности, где накоплено достаточно богатства, чтобы освободить значительную часть населения от работы.

Одного простого и знакомого явления достаточно, чтобы показать неодинаковую распространенность хищнических побуждений в обществе. Привычка ходить с тростью, взя­тая просто как черта, характерная для сегодняшней жиз­ни, может показаться в лучшем случае деталью тривиаль­ной; однако для выяснения существа рассматриваемого вопроса этот обычай немаловажен. Те социальные группы, среди которых эта привычка находит наиболее широкое распространение – и с которыми прогулочная трость ассо­циируется в народном представлении, – это мужчины соб­ственно праздного класса, люди, занимающиеся спортом, и правонарушители из низов. К этим группам можно было бы, пожалуй, добавить мужчин, занятых в финансовых сферах. Этого нельзя сказать в отношении рядовых людей, работающих на производстве; и, между прочим, можно за­метить, что женщины не ходят с тростью, кроме как в слу­чае инвалидности, когда трость имеет назначение особого рода. Этот обычай, конечно, в значительной мере объясня­ется практикой хороших манер; но основанием этой прак­тики выступают в свою очередь вкусы и склонности того класса, который задает тон в обществе. Прогулочная трость, объявляет всем, что руки ее владельца занимаются чем угодно, только не полезной работой, следовательно, она мо­жет служить свидетельством праздности. Но трость – это и своего рода оружие, и на этом основании она удовлетворяет ощутимую потребность варвара в оружии. Держать в руках такое вещественное и примитивное средство напа­дения очень утешительно для каждого, кто одарен даже небольшой долей свирепости.

Языковые трудности не дают возможности избежать казалось бы подразумеваемого неодобрения обсуждаемых здесь способностей, склонностей и способов выражения жизни. Однако у нас нет намерения подразумевать что-ли­бо в плане осуждения или восхваления какой-то стороны человеческого характера или какого-либо аспекта жизнен­ного процесса. Различные элементы преобладающего чело­веческого характера рассматриваются с точки зрения эко­номической теории, и обсуждающиеся черты характера оцениваются и классифицируются по их непосредственно­му экономическому значению для возможности осущест­вления процесса коллективной жизнедеятельности. Други­ми словами, такие явления рассматриваются здесь и оцениваются в отношении их непосредственного воздействия, способствуют ли они или препятствуют более совершенному приспособлению человеческого коллектива к окружаю­щей среде и к системе социальных институтов, приспособ­лению, необходимому в силу экономической ситуации, имеющейся на настоящий момент в коллективе, и тех обстоятельств, которые будут иметься в ближайшем буду­щем. Для этих целей черты, унаследованные от хищниче­ской культуры, менее полезны, чем могли бы быть. Хотя даже в этой связи нельзя не заметить, что энергичная аг­рессивность и неуступчивость варвара являются наследием никак не второстепенным. Предпринимается попытка отвергнуть экономическую ценность – а также отчасти и социальную ценность в более узком понимании – этих спо­собностей и склонностей, не раздумывая по поводу их ценности в каком-либо ином аспекте. При сопоставлении с прозаической посредственностью современного производст­венного жизненного уклада, когда суждение выносится по общепризнанным критериям морали, а еще больше – по критериям эстетическим или поэтическим, эти пережитки, сохранившиеся от более примитивного типа мужского на­селения, возможно, имеют совсем иную ценность, чем та, что приписывается им здесь. Однако, поскольку все это не имеет отношения к непосредственной теме обсуждения, всякое выражение мнения автора по поводу последнего бы­ло бы неуместным. Позволительно лишь остановиться на предостережении, что эти критерии превосходства, чуждые настоящим целям, не должны влиять на наше экономическое понимание этих черт человеческого характера или той деятельности, которая способствует их развитию. Это при­менимо и к тем лицам, которые активно участвуют в спор­тивной деятельности, и к тем, чье увлечение спортом со­стоит лишь в созерцании. То, что говорится здесь о наклон­ности к спортивным занятиям, имеет также отношение ко всяким размышлениям, которые в связи с этим будут воз­никать по поводу того, что обычно всегда называлось рели­гиозной жизнью.

В предыдущем абзаце вскользь затрагивался тот факт, что разговорной речью едва ли можно пользоваться при обсуждении данной категории склонностей и занятий, не выражая при этом неодобрения или не оправдывая их. Этот факт знаменателен тем, что показывает привычное отношение обыкновенного беспристрастного человека к наклонностям, выражающимся в спорте и вообще в доблест­ной деятельности. И здесь, пожалуй, вполне уместно обсу­дить тот неодобрительный подтекст, который пронизывает все пространные речи, направленные в защиту или восхва­ление атлетики и других преимущественно хищнических по своему характеру занятий. Такой же апологетический настрой начинает по крайней мере, становиться заметным у выступающих в защиту многих других институтов, уна­следованных от варварского периода жизни общества. Эти архаические институты, которые, как ощущается, нужда­ются в оправдании, включают в себя помимо прочего всю существующую систему распределения богатства вместе с вытекающими из нее различиями классов по общественно­му положению; все или почти все формы потребления, по­падающие под рубрику демонстративного расточения; ста­тус женщины при существующей патриархальной системе; а также традиционные вероучения и обряды благочестия с множеством характерных черт, в частности – общедоступ­ные выражения этих вероучений и канонические обряды в их наивном понимании. То, что нужно сказать в этой связи об апологетической позиции, которую занимают при расхваливании спорта и спортивного характера, будет, следовательно, применимо и к оправданиям, выдвигаемым в пользу других родственных элементов нашего социаль­ного наследия.

Есть такое чувство – обычно смутное и не признавае­мое открыто в тех многочисленных речах, которые произ­носятся самим апологетом спорта, однако обыкновенно ощущаемое в манере его рассуждения, – что эти занятия спортом, как и вообще область хищнических побуждений и хищнического образа мысли, лежащие в основе характе­ра спортсмена, здравому смыслу вовсе не соответствуют. «Что до большинства убийц, они являются личностями крайне безнравственными». Это изречение дает, с точки зрения человека высоконравственного, оценку хищничес­кому темпераменту и дисциплинирующим следствиям его открытого выражения и практики применения. Рассматриваемое с такой точки зрения, это изречение дает указание на трезвое понимание в его официальном выражении зре­лыми людьми степени пригодности хищнического образа мысли для достижения целей коллективной жизни. Чувст­вуется, что такая подразумеваемая позиция направлена против всякой деятельности, связанной с усвоением хищ­нической позиции, и что на тех, кто выступает за восста­новление в правах хищнического темперамента и за те практические навыки, которые его укрепляют, ложится бремя доказательства своей точки зрения. Существует сильное общественное мнение в пользу рассматриваемых развлечений и предприятий, но в то же время в общности налицо широко распространенное представление, что такое основание общественного мнения нуждается в узаконивании. К необходимому узакониванию обыкновенно стремят­ся, доказывая, что, хотя результат занятий спортом факти­чески является хищническим, социально разобщающим, хотя непосредственное действие этих занятий происходит в направлении атавистического возврата к наклонностям, которые никакой пользы для производства не представля­ют, – все же косвенным и отдаленным образом – через посредство некоего не сразу осознаваемого процесса выра­ботки полярно противоположного эффекта или, возможно, ответного раздражения – занятия спортом, как понимает­ся, воспитывают склад ума, который может быть полезным для социальных или производственных целей. Другими словами, хотя занятия спортом носят характер завистнической доблестной деятельности, полагается, что каким-то слабым и незаметным действием они приводят к развитию склада характера, благоприятствующего независтнической деятельности. Обычно пытаются доказать все это эмпири­чески или же полагают, что эмпирический вывод должен быть очевиден каждому, стоит только подумать. В приве­дении такого доказательства данного тезиса как-то хитро избегается ненадежная почва логики, вывод следствия из его причины, и показывается только то, что спортом воспитываются упоминавшиеся выше «мужественные качества». Но так как именно эти качества необходимы (с экономиче­ской точки зрения) для узаконивания, цепь доказательства обрывается там, где она должна начинаться. Можно ска­зать в более общих экономических терминах, что эти оправ­дания являются попыткой показать вопреки логике вещей, что занятия спортом на самом деле способствуют развитию того, что в широком смысле можно назвать мастерством. Мыслящий защитник спортивных занятий не успокоится, пока ему не удастся убедить себя или других, что именно в этом заключается их действие, и обычно, надо признать, не успокаивается. Его неудовлетворенность собственным оп­равданием рассматриваемых занятий обычно обнаружива­ется его резким тоном и тем пылом, с которым он нагро­мождает категоричные утверждения в поддержку своей точки зрения.

Однако зачем нужны оправдания? Если общественное мнение в пользу занятий спортом находит свое широкое распространение, почему сам этот факт не является доста­точно узаконивающим? В результате длительной выучки доблестью, которой человеческий род подвергался на хищ­нической и квазимиролюбивой стадиях развития общества, мужчинам наших дней передался темперамент, находящий удовлетворение в этих выражениях свирепости и хитрости. В таком случае, почему нельзя принять эти занятия спор­том в качестве узаконенного выражения нормальных, здо­ровых человеческих свойств? Какая еще существует норма, на уровне которой нужно жить, кроме той, что дана в со­вокупности выражающихся в чувствах современного чело­века склонностей, включая такую наследственную черту, как доблесть? Скрытой нормой, к которой мы в данный мо­мент апеллируем, является инстинкт мастерства, инстинкт более фундаментальный, в более древние времена ставший предписанием для человека, нежели расположение к хищ­ническому соперничеству. Последнее является лишь особым проявлением инстинкта мастерства, его вариантом, относи­тельно поздним и преходящим, несмотря на его значитель­ную абсолютную давность. Хищническое побуждение к со­перничеству – или инстинкт спортивного мастерства, как его вполне можно было бы назвать, – является существен­ным образом неустойчивым по сравнению с начальным ин­стинктом, инстинктом мастерства, от которого хищниче­ское соперничество, развившись из него, стало отличать­ся. Поверяясь этой скрытой жизненной нормой, хищническое соперничество, а, следовательно, и спортивная жизнь оказываются несостоятельными.

Нельзя, конечно, в сжатом виде изложить то, каким об­разом и в какой мере институт праздного класса способст­вует сохранению занятий спортом и завистнической дея­тельности. Из уже приведенных фактов явствует, что по наклонностям и духовному настрою праздный класс более расположен к воинственной позиции и вражде, чем классы, занятые в производстве. Нечто подобное, видимо, справед­ливо в отношении занятий спортом. Однако институт праздного класса оказывает свое влияние на широкое рас­пространение таких чувств в отношении увлечения спор­том главным образом в своем косвенном воздействии, через посредство канонов внешне пристойного существования. Такое косвенное влияние происходит почти однозначным образом в направлении дальнейшего выживания хищниче­ского склада характера и хищнических привычек; и это справедливо даже в отношении тех разновидностей спор­тивных увлечений, которые предписываются высшим праздносветским кодексом приличий; таковы, например, кулачные бои на приз, петушиные бои и другие вульгар­ные выражения спортивного нрава. Что бы ни гласил са­мый последний, удостоверенный и подробный список приличий, общепризнанные законы благопристойности, санкционированные институтом праздного класса, недвус­мысленно заявляют, что соперничество и расточительство – это хорошо, а все что им противоположно, – позорно. В сумеречном освещении подвалов общества детали кодек­са приличий не схватываются с той легкостью, которой можно было бы желать, а те общие каноны, которые лежат в основе благопристойности, применяются как-то неосмысленно, почти не подвергаясь сомнению в отношении размера их полномочий или подробно санкционированных ис­ключений.

Пристрастие к атлетике не только в плане прямого уча­стия, но также в смысле испытываемых чувств и мораль­ной поддержки является в более или менее выраженном виде характерной чертой праздного класса; и эта черта разделяется праздным классом с социальной группой пра­вонарушителей из низов, а также с теми атавистическими элементами во всей массе социальной общности, в которых преобладают наследственные хищнические тенденции. Сре­ди народностей, населяющих цивилизованные западноев­ропейские страны, мало индивидов, настолько лишенных хищнического инстинкта, чтобы находить какое-то отвра­щение в созерцании спортивных состязаний, но у рядовых людей из производственных социальных групп наклон­ность к занятиям спортом не заявляет о себе в такой сте­пени, чтобы составлять то, что можно справедливо назвать «спортивной привычкой». У этих социальных групп спор­тивные состязания и охота являются скорее развлечениями от случая к случаю, чем серьезной чертой образа жизни. Поэтому нельзя сказать, что в этой массе простого народа пристрастие к спорту получает свое развитие; хотя ни у их большинства, ни даже у сколь-нибудь значительного чи­сла индивидов оно не является отжившим, тем не менее, предрасположенность к спорту в среде рядовых представи­телей трудящихся классов носит характер воспоминания прошлого опыта человечества, проявляющегося скорее в качестве редкого, случайного интереса, нежели интереса живого и постоянного – в качестве господствующего фак­тора при формировании образа мысли в его органическом единстве.

Может показаться, что эта наклонность, судя по тому, как она проявляется в увлечении спортом в наши дни, не является экономическим фактором, имеющим важные по­следствия. В том непосредственном воздействии, которое эта наклонность, взятая просто сама по себе, оказывает на производственную эффективность или на потребление лю­бого конкретного индивида, она не слишком принимается в расчет; однако преобладание и распространение того ва­рианта человеческого характера, типичной чертой которого она выступает, – дело немаловажное. Эта склонность влияет на экономическую жизнь коллектива, сказываясь на темпах экономического развития, и на характере дости­гаемых результатов. Плохо это или хорошо, но тот факт, что такой тип личности в какой бы то ни было степени го­сподствует над образом мысли населения, не может не ока­зать значительного влияния на всю сферу коллективной экономической жизни, ее направление, нормы и идеалы.

Нечто приводящее к подобным выводам нужно сказать о других чертах, составляющих характер варвара. С точки зрения стоящих перед экономической теорией целей эти дальнейшие черты можно рассматривать как сопутствую­щие варианты того хищнического нрава, одним из выра­жений которого оказывается доблесть. В значительной ме­ре они по своему характеру не являются, прежде всего, экономическими и не имеют большого непосредственного значения для экономики. Они указывают, какой стадии экономического развития соответствует обладающий ими индивид. Они важны, следовательно, как внешние кри­терии степени приспособления личности к современным экономическим потребностям; до некоторой степени они важны и как способности, которые сами ведут к повыше­нию или снижению экономической полезности инди­вида.

Доблесть, как она выражается в жизни варвара, про­является в двух основных направлениях – в силе и в об­мане. В различной степени эти две формы выражения одинаково присутствуют в современном военном деле, в заня­тиях финансовой сферы, а также в охоте и спортивных играх. И та и другая категории способностей воспитыва­ются и укрепляются занятиями спортом, равно как и более серьезными видами сопернической деятельности. Хитрость, или коварство, является элементом, неизменно присутст­вующим в спортивных состязаниях, как и в военном деле, и в охоте. Во всех этих занятиях хитрость имеет тенденцию к перерастанию в тонкую дипломатию и мошенничество. Мошенничество, вероломство, запугивание занимают на­дежное место в способе проведения любых атлетических соревнований и вообще в спортивных играх и состязаниях. Привычное введение судьи, а также подробнейшие специ­альные правила, устанавливающие границы и отдельные моменты допустимого обмана и использования стратегиче­ского преимущества, вполне подтверждают тот факт, что мошеннические козни и старания перехитрить своих про­тивников не являются случайными чертами состязания. Приобретение привычки к занятиям спортом по самой сво­ей природе должно содействовать более полному развитию способности к обману; и распространение в общности того хищнического темперамента, который склоняет людей к спорту, означает одновременно распространение мошенни­чества и бессердечного равнодушия к интересам других, либо отдельных лиц, либо всего коллектива. Обращение к обману в любом обличий и при любой узаконенности пра­вом или обычаем является выражением чисто эгоистичес­кого склада ума. Нет необходимости сколь-нибудь подробно останавливаться на экономическом значении этой особен­ности спортивного склада характера.

Нужно заметить в этой связи, что наиболее яркой чер­той характера, которая свойственна людям, занимающимся атлетическими и прочими видами спорта, является крайняя хитрость. Дарования и подвиги Улисса не уступают даро­ваниям и подвигам Ахилла ни в их фактическом способст­вовании развитию спортивных состязаний, ни в том блеске, который они придают коварным спортсменам на фоне их товарищей. Хитрость в мимике является первым шагом в уподоблении профессиональному спортсмену, которое про­исходит у молодого человека после зачисления в какую-ли­бо престижную школу для получения какого бы то ни было, среднего или высшего, образования. И этот облик хитрого малого, в котором хитрость является чертой укра­шающей, всегда заботливо поддерживается людьми, чей серьезный интерес заключается в спортивных состязаниях, бегах или других соревнованиях, носящих такой же сопер­нический характер. В качестве еще одного указания на духовное родство двух крайних социальных групп можно заметить, что преступники, члены низшей социальной группы, обычно в значительной степени обнаруживают этот облик хитрого малого и что они очень часто обнару­живают такое же театральное преувеличение этого облика, какое часто наблюдается у юных соискателей спортивных почестей. Это, между прочим, самый четкий признак того, что в обиходе называется твердостью в юных претендентах на дурную репутацию.

Хитрый человек, можно заметить, не представляет для общности никакой экономической ценности – разве что при достижении мошеннических целей в сношении с дру­гими общностями. Он не имеет своей целью содействие жизненному процессу всей общности. В лучшем случае его функцией в ее прямом экономическом значении является превращение экономической сущности коллектива в про­дукт, чуждый процессу коллективной жизни, – почти по аналогии с тем, что в медицине было бы названо доброка­чественной опухолью, но при этом с некоторой тенденцией к переходу той неопределенной границы, которая отделяет доброкачественные опухоли от злокачественных.

Хищнический нрав или хищническая духовная позиция включает в себя две варварские черты; злобность и коварство. Они являются выражениями чисто эгоистического склада ума. Они обе чрезвычайно полезны в целях получе­ния личных выгод в жизни индивидом, заботящимся о до­стижении завистнического успеха. И та и другая обладают также большой «эстетической ценностью». И та и другая воспитаны денежной культурой. Но для коллективной жиз­ни с ее задачами ни та, ни другая не представляют собой никакой пользы.

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.013 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал