Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Что такое глобализация? 9 страница







укрыться в представлении о разделенных мирах – гротескны, поневоле комичны. Мир есть карикатура на не подлежащий отмене, друг с другом мимо друг друга идущий (не)диалог. Маскировать этот факт благодушной риторикой об учении друг у друга не только бесполезно, но и совсем ненужно, если опираться на креативную силу непониманий1.

Здесь не следует биться над ложными альтернативами. Контртезис к предположению о несоизмеримости не гово­рит о том, что некий диалог происходит. Контртезис заклю­чается только в следующем: разделенных миров не существу­ет. Имеется пестрота глобальной невзаимосвязанной взаи­мосвязи, по сравнению с которой отход к недиалогу кажется идиллическим.

На место пакта о невмешательстве из-за невозможности выступает допущение о глокальной жизни. В этой перспек­тиве мнимые выгоды от несоизмеримости предстают как ил­люзорные пути бегства из ловушки – из карикатуры на меж­культурное непонимание, в которую превратился мир. В соответствии с этим обсуждению подлежит не «так ли?», а «каким образом?» вмешательства, допущения вмешательства

1 «Историки культуры доказали тот факт, что между чуждыми культурами непо­нимание действует куда более креативно, чем понимание. Кирк Варнедо... про­демонстрировал это в своей книге A fine disregard [ “ Тонкое неуважение ”] на при­мере великолепно усложненного пинг-понга непониманий, который привел, скажем, к влиянию японской ксилографии на Ван Гога и Дега. Дело в том, что японцы в XVI веке ложно понимали принцип центральной перспективы и выс­троили на так возникшей импровизированной версии европейского принципа свое изощренное искусство гравюры на дереве. Они, далее, вдохновили Ван Гога и Дега, вызвавших революцию в европейском искусстве XX века, которая, в свою очередь, началась с модернистски небрежного обращения с центральной перс­пективой. Складывается впечатление, что исходным пунктом и целью функци­онирующего сообщества межкультурного обучения не является понимание» (Wackwitz S. Alles hat seine Grenzen – Vom fragw ü rdigen Nutzen kultureller Lerngemeinschaften, in: Sü ddeutsche Zeitung, 26. 11. 1996).


в свои дела, совместного вмешательства и противодействую­щего вмешательства.

Вполне без иллюзий, с долей скепсиса, с которой по праву формулируется тезис о несоизмеримости, можно противопо­ставить оба принципа следующим образом. Абсолютный кон-текстуализм утверждает: да оставь же ты меня в покое! Не по­тому, что нарушение покоя запрещено, а потому, что оно и так невозможно из-за пропастей несоизмеримости. А в ре­зультате приходим к тому же самому.

В противоположность этому принцип контекстуального универсализма гласит: из непокоя взаимного вмешательства взаимоисключающих уверенностей в собственной правоте выхода нет. В какой степени смена перспектив, диалоги, «раз­говор глухих», насмешки, конфликты возможны, необходи­мы, бессмысленны, абсурдны или все это вместе взятое, – в какой степени это так или не так, я всегда узнаю только после того, как сделал этот шаг. Следовательно, существенное раз­личие состоит не в том, что там переход отрицается, а здесь утверждается, а в том, что там этот шаг как бы без проверки исключается, а здесь идет борьба за необходимый опыт про­бы. (И то и другое с любой точки зрения может производить комическое впечатление.)

Таким образом, несоизмеримость означает в рамках кон­текстуального универсализма предустановленное невежество; парадоксально фундированную на абсолютизированном ре­лятивизме самоуверенность; допускаемую без проверки, без опыта уверенность, что взаимный обмен перспективами и ар­гументами бессмыслен. Я не обязан открывать свои собствен­ные святыни для других, подставлять себя под огонь крити­ки. В противоположность этому вопрос контекстуального универсализма гласит: как мне научиться смеяться над свои­ми святынями, минуя святыни других?


Первая попытка инклюзивного различения сводится к тому, чтобы интегрировать контекстуальное непосредственно в понятие универсального. В результате подрывается альтер­натива: либо один универсализм, либо никакого. Но здесь воз­никает такая возможность: имеется мой и твой универсализм, имеется много универсализмов – плюралистический универ­сализм. Если вскрыть аболютизм универсализма, станет ясно, что альтернативой является не отсутствие святыни (следуя на­правлению мысли Ницше), но самоограничение моими свя­тынями, которое в свою очередь порождает вопрос о чужом универсализме. Поясним это на примере.

Права человека нельзя приписывать универсалистскому универсализму в том смысле, что они в изобретенной на Запа­де форме должны обладать значимостью на всем земном шаре и что только Запад утверждает и защищает неотъемлемые пра­ва для всех людей. Как известно, эта идея со смыслами, час­тично взаимодополняющими, частично взаимоисключающи­ми, встречается и в других культурах, традициях и религиях. Разные версии прав человека существуют даже в различных уголках Европы. Так, например, в скандинавских странах экономические права относят к основным правам, тогда как в посткоммунистических странах Центральной и Восточной Европы гражданские и политические права часто ценятся главным образом не правительствами, а населением. Притя­зания, возникшие в других регионах мира, свидетельствуют о другом понимании прав. Так, существует Африканская хартия в защиту прав человека и народов. «Она отражает в первую оче­редь характерную для африканцев концепцию прав челове­ка, которая развилась из норм традиционных африканских обществ и опирается на два принципа – на коммунитаризм, отвергающий западный индивидуализм, и на принятие реше­ния путем консенсуса, которое делает ненужным конкурен-151


цию в предвыборной борьбе. Эти принципы... имеют во всей Африке большое значение»1.

Любопытство к другим концепциям и традициям прав че­ловека не означает отказа от идеи равных прав для всех лю­дей, чего опасается универсалистский универсализм. Начи­нается «только» (возможно, следует говорить: только сейчас) соревнование культур, народов, государств и религий ради самых полезных для всех людей концепций прав человека. И начинается проклятый «диалог» об этом.

Что с этим кончается, так это молчание всевозможных про­поведников универсализма, искренне уверенных в собствен­ной правоте. Движение за самоограничение, утверждающее только собственный универсализм, не вынуждает оставить другие универсализмы такими, какие они есть, во взаимной неприкосновенности. Напротив, только так оказывается воз­можным выставить в выгодном свете не одну версию, а про­сто мою версию прав человека в борьбе с другими версиями.

Контекстуальный универсализм не обязывает прини­мать, следуя ложно понятому релятивизму, нарушения прав человека в других культурных кругах, странах. Но он и не дает права на то, чтобы самовластно вторгаться в ка­кую-либо страну, например, для защиты меньшинства от преследований. Он задается вопросом: какие концепции прав человека, правозащитные группы имеются в странах, где права человека вопиющим образом нарушаются? Как эти группы сами со своих позиций, исходя из своего зна­ния прав человека оценивают то, что происходит в их стра­не? И как эти толкования и интерпретации соотносятся с нашими (моими) гипотезами толкования универсальных,

1 Bretherton C. Allgemeine Menschenrechte – Der «menschliche Faktor», in: Beck U. (Hg.), Perspektiven der Weltgesellschaft, a. a. O.


а значит, и там сохраняющих силу прав человека? То, что тем самым парадоксы не разрешаются, вполне очевидно.

Но отход к контекстуальной, то есть западной, нашей, моей версии универсальных прав человека, ни в коем случае не рав­нозначен моральной и политической капитуляции перед при­мерами озверения, на которые богато XX столетие, такой от­ход есть предпосылка вмешательства в конфликты по поводу прав человека и нарушений этих прав в других культурах и странах.

Контекстуальный универсализм утверждает: необходимо открыть свои самые дорогие святыни для критики другим. Необходимо совершить святотатство многобожия в делах универсализма, причем в первую очередь в отношении само­го себя. Необходимо, если говорить на языке Лессинга, со­знательно сделать шаг от уверенности к истине в поле уни-версализмов – в философском, моральном, политическом отношениях. Тогда в воображаемом мире многих универса-лизмов можно будет когда-нибудь от всего сердца посмеять­ся над безрассудной человеческой гордыней универсальной уверенности.


VI

Контуры мирового общества: конкурирующие перспективы

Мы собрали, представили, сопоставили и проанализиро­вали достаточное количество аргументов, чтобы снова вер­нуться к главному вопросу: в чем разница между глобаль­ностью, глобализацией и глобализмом? 1

Глобализация подчеркивает характер процесса, происходя­щего в сфере транснационального, причем в измерениях, ко­торые мы представили выше; имеется в виду:

– интенсификация транснациональных пространств, со­бытий, проблем, конфликтов, биографий;

– движение (вопреки разного рода соображениям, на ко­торые наводит слово «глобальный») не следует понимать ни как прямолинейное, ни в смысле «тотального», «всеобъемлю­щего»; более того, это движение надо рассматривать как кон­тингентное и диалектическое – глокальное; это становится яснее, если развернуть логическую фигуру «инклюзивного различения», включающего противопоставления, – как прин­цип биографии, идентичности и организации;

– в соответствии с этим необходимо проанализировать гло­бализацию/локализацию с точки зрения ее степени, плотно­сти, размаха. Формы проявления глокализации могут и дол­жны быть исследованы эмпирически.

Понятие глобальность нацелено на более жесткое утвер­ждение реальности. Оно в конечном счете подразумевает мировое общество и утверждает, что эта ситуация необра- 1 См. выше, с. 23 и след. наст. изд.


тима; то, что называется «мировым обществом», должно пониматься

многомерно,

полицентрично,

контингентно,

политически.

С позиций cultural theory можно поставить вопрос о ми­ровом обществе: в каких формах и на каких форумах оно переживается, проживается, социально воспринимается, практикуется – и таким образом является реальным? По­жалуй, первым, кто сделал эмпирическим индикатором рефлексивного мирового общества степень осознания и сознания того, что мы живем в мире как одном глобальном месте (локусе), был Р. Робертсон. Сходным образом рас­суждает А. Нассеи: «О мировом обществе можно говорить тогда, когда global players, глобальные пороки, восприни­мают себя в различии своих различных связей с одним и тем же миром, и это становится предметом рефлексии». В та­ком случае мировое общество было бы – в соответствии с теоремой Томаса – всемирным горизонтом, который от­крывается в том случае, если он проявляется в коммуни­кации как реальный. Только на таком фоне можно деко­дировать и эксплуатацию рабочих в каком-нибудь ином регионе мира, и социально-романтический этно-эклек-тизм западных образованных кругов – с их мировоззрен­ческими, туристическими и рекреационными потребнос­тями – как феномен мирового общества. И в этом смысле открытие Америки, крестовые походы или колониальная политика XIX века, скорее всего, не были всемирно-обще­ственными событиями»1.

1 Nassehi A. Die «Welt» -Fremdheit der Globalisierungsdebatte. Ms. Mü nchen 1997.


От понятий глобализации и глобальности надо отличать (и критиковать) глобализм – т. е. неолиберальную идеологию гос­подства мирового рынка; этим мы займемся в третьей части книги, «Заблуждения глобализма». Но сначала уточним те­зис о необратимости мирового общества, cопоставив шесть кратко сформулированных, частично конкурирующих друг с другом, частично взаимодополняющих перспектив развития мирового общества:

1) Третьи культуры или глобальное гражданское общество?

2) Космополитическая демократия.

3) Капиталистическое мировое общество.

4) Мировое общество риска.

5) Политическое мировое (переходное) общество.

6) Прогноз: транснациональное государство.

1. Третьи культуры или глобальное гражданское общество?

В своем трактате «К вечному миру» Кант развивает тезис о том, что демократии в конечном счете никогда не смогут су­ществовать в форме отдельных обществ, национальных го­сударств; они будут возможны только в рамках общества граж­дан мира. Он увязал самостоятельное управление многих не только с их самоосмыслением и самостоятельными действи­ями; напротив, и то и другое предполагает рамки а) опыта гло­бального гражданского общества, б) всеобщего действия основ­ных прав.

Тот, кто привязывает «мировое общество» к самовосприя­тию этого общества, должен задаться вопросом, может ли су­ществовать нечто вроде глобальной памяти, возникающей из пережитых общих опытов и опасностей. Транснациональные взаимосвязи, базирующиеся на опыте, возникают и существу­ют исторически, например, как результат межконтиненталь-156


ных торговых отношений, миграционных движений, рабо­торговли, завоеваний, войн, империализма, колониализма. А.Д. Смит в особенности не соглашался с утверждением, что колониальная история может быть содержанием глобальной культуры и идентичности. «Глобальная культура в отличие от национальных культур в принципе не обладает памятью. “На­ция” для своего формирования может опираться на латент­ный опыт и потребности населения и выражать их, тогда как “глобальной культуре” не соответствуют никакие реальные потребности и никакая формирующаяся идентичность. Не су­ществует “мировой памяти”, которая могла бы быть полез­ной для объединения человечества; вплоть до настоящего вре­мени большинство глобальных опытов – колониализм и обе мировые войны – были годны лишь на то, чтобы напоминать нам о наших исторических столкновениях»1.

«Если единственное следствие конфликта, завоевания и подавления заключается в разделении людей, то нации – суть продукты искусственных разделений, ибо большинство из них возникли как реакции на конфликты, – отвечает на это Пи-терзе. – Аналогично обстоит дело и на всеобщем уровне: утверждение, что конфликты только раскалывают человече­ство, упускает из виду решающий момент, а значит – ложно. Ведь конфликты еще и сплачивают людей, пусть и мучитель­ным образом, порождая амбивалентное единство. К азам ди­алектики относится положение, что единство развивается из противоборствующих позиций и из конфликтов... Важным фактором при образовании постколониальных смешанных культур явилось единство некогда господствовавшего государ­ства и покоренных стран, опирающееся на общий политичес-1 Smith A.D. Towards a Global Culture?, in: Featherstone M. (Ed.), Global Culture. London 1990, p. 180.


кий и культурный опыт, в том числе опыт подавления. Так, бывшая Британская империя во многих сферах все еще пред­ставляет собой единое пространство, где говорят на общем языке, находят общие элементы в правосудии и политичес­кой системе, где одинаковы инфраструктуры и правила улич­ного движения, где можно встретить один и тот же архитек­турный стиль – будь то в Индии или в Южной Африке, не говоря уже об остатках Содружества».

Если опыт мирового общества является существенным при­знаком этого общества, то и мультикультурное общество – не выдумка, а глобальная реальность. Ни выбрать ее, ни отка­заться от нее нельзя; она не ведет автоматически к толерант­ности, ее следствием может быть изоляция и ксенофобия. Если противоречия мирового общества прорываются кон­фликтами на местах, это не значит, что «эксперимент по со­зданию мультикультурного общества» провалился; возмож­но, это признак начала новой социальной эпохи, в которой транснациональные, транскультурные формы жизни станут нормальным явлением. Населению, которое закрывает глаза на эти реальности и по-прежнему мыслит о себе и других как о цельных (народных) культурах, будет непросто научиться жить в совершенно нормальной неразберихе мирового общества.

«Как быть, если марокканские девушки устраивают в Ам­стердаме состязания по кик-боксингу, азиаты в Лондоне иг­рают рэп, пекут ирландские бейгл (бублики), китайские тако (блинчики с начинкой), индейцы в Нью-Йорке празднуют последний день карнавала перед Великим постом, а мекси­канские ученицы танцуют в греческих тогах, подражая Айсе­доре Дункан? Как относиться к тому, что Питер Брук ставит на сцене “Махабхарату”, а Ариана Мнушкин инсценирует пьесу Шекспира в стиле театра кабуки в парижском “Театр солей”? Культурная жизнь, в прошлом и настоящем, непод-158


властна тенденции к унификации и стандартизации. Это не означает, что концепция глобальной культурной унификации бессмысленна, – напротив. Но она явно недостаточна. Она упускает из виду противоположные тенденции – влияние не­западных культур на Запад. Она не учитывает амбивалент­ность процесса глобализации и неверно понимает роль ло­кального в ходе рецепции западной культуры – например, усвоение и перестройку западных элементов местными куль­турами. Она упускает из виду взаимное влияние незападных культур. Она не знакома, например, со смешанными культу­рами, с развитием “третьих культур” на международной му­зыкальной сцене. Она придает слишком большое значение гомогенности западной культуры и не видит, что многие сте­реотипы, насаждаемые Западом и его культурной индустри­ей, если проследить их происхождение, оказываются на по­верку сплавом различных культурных течений. Длившееся веками взаимопроникновение культур Юга и Севера приве­ло к возникновению межконтинентальной смешанной куль­туры. Европейская, да и вся западная культура является со­ставной частью этой глобальной мешанины. Это становится очевидным, если мы уясним, что Европа до XIV века посто­янно находилась под влиянием культурных воздействий “Ориента” – “Востока”. Западная гегемония относительно молода, она рождается около 1800 года, а точнее – с началом индустриализации»1.

Видимо, не случайно сегодня для подавляющего большин­ства людей опыт «глобального сообщества товарищей по несчас­тью» начинается на первых порах как опыт ощущения угрозы – в дебатах о «мобильной бедности», о «демографическом взрыве», в таких событиях, как катастрофа на чернобыльском реакторе,

1 Pieterse J.N. Der Melange-Effekt, a. a. O.


известия о попадании ядовитых веществ в продукты питания, воздух и воду, или в извещении собственной фирмы о том, что она создает новые рабочие места в других регионах мира. Но при этом на конкретном опыте познается, что «мировое об­щество» живет не где-то «там, снаружи», а затрагивает основы нашей частной жизни. Иными словами: открещиваясь от опы­та мирового общества, мы тем самым доказываем его реаль­ность и силу.

Мартин Шоу делает следующий шаг: «опыт» глобального гражданского общества означает для него, во-первых, (масс-медийное) самовосприятие, а во-вторых, его возможную ре­левантность для поведения. Поэтому он эмпирически иссле­дует, в каком объеме сформировалось за это время глобальное гражданское общество после окончания холодной войны между Востоком и Западом и благодаря репортажам о войнах и влиянию этих репортажей на действия далеких «других» (во­енное вмешательство ООН или прочих государств). Прежде, рассуждает Шоу, войны и участники войн были ограничены местом применения силы, эпохальных мировых войн было немного. Сегодня и в будущем войны происходят и будут про­исходить повсюду в мире при участии всех, потенциально или актуально обеспеченном средствами массовой информации. Глобальное гражданское общество становится глобальным обществом зрителей. В определенном смысле войны теряют свое конкретное место и благодаря их телевизионной (ре)пре-зентации превращаются в политические кризисы, в условиях которых вопросы о справедливости и необходимости внеш­него вмешательства публично обсуждаются и решаются всю­ду, в том числе и в далеких центрах глобальных гражданских обществ. «В самом ли деле кризисы после завершения кон­фликта Востока и Запада – это глобальные политические кри­зисы, и если так, в результате чего они становятся такими?


Решающим для этого является то, в какой мере они воспри­нимаются как таковые, имеют ли они глобальные последствия и осуществлялись (или, соответственно, серьезно взвешива­лись) ли вмешательства силами великих держав, не располо­женных в зоне конфликта, или силами ООН. Этим кризисы, которые могут изначально считаться глобальными, однознач­но отличаются от мировых войн и конфронтаций между сверх­державами в период холодной войны. И все-таки имеет смысл внимательно рассмотреть под этим углом зрения хотя бы не­которые из новых кризисов. Почему определенным войнам, например в Боснии и Герцеговине и в Руанде, приписывают глобальное значение? Казалось бы, ничто не говорит в пользу того, что эти войны демонстрируют какое-то новое измере­ние в ведении войны и поэтому затмевают конфликт между Арменией и Азербайджаном или гражданскую войну в Анго­ле. Последние из названных войн также унесли очень много человеческих жизней и сопровождались “этническими чист­ками”. Главное же различие состоит, по-видимому, в том, что некоторые войны многими людьми воспринимались как вой­ны, в которых население вынуждено было переносить неслы­ханные страдания и при этом нарушались права человека, признаваемые “международным сообществом”, и что такое восприятие было спровоцировано распространявшимися по всему миру репортажами средств массовой информации. Во многих других случаях гражданское население также было затронуто в больших масштабах, и при этом также наруша­лись права человека. Но информация о них распространялась среди немногих людей, что безусловно объясняется относи­тельно низким вниманием к этим конфликтам со стороны масс-медиа». Все это означает, что масс-медийное производ­ство и конструирование глобального значения, придаваемого тому или иному локальному военному конфликту, активизи-161


рует обе составляющие: и глобальное гражданское общество, и глобальное измерение конфликта.

«В соответствии с этим можно установить два новых кри­терия для глобальных политических кризисов. Глобальные кризисы, как, например, война в Персидском заливе, могут вполне удовлетворять традиционным критериям, поскольку они вырастают из конфликтов интересов, в которые прямо или косвенно вовлечены другие государства и области меж­дународной системы. Но конфликты вспыхивают даже при несоответствии этим критериям, поскольку во всем мире на­лицо восприятие массовых убийств людей и систематическое нарушение уважаемых во всем мире принципов, а это воспри­ятие в значительной мере зависит от того, сообщается ли о самих событиях подробно в средствах массовой информации или нет. Более того, кризис перерастает в глобальный, если для его улаживания осуществляется или серьезно планирует­ся вмешательство под международным мандатом.

Традиционные и современные модели глобальных поли­тических кризисов в реальности не противопоставлены друг другу как альтернативы, но образуют оба полюса спектра. В любом кризисе традиционные и новые аспекты образуют собой пеструю смесь. Хотя Босния и Герцеговина и Ангола, например, уже не входят в сферу геополитических интересов безопасности могущественных держав, как это было во вре­мена холодной войны (забавно, что этот фактор становится причиной возникновения новых конфликтов), заинтересо­ванность многих государств в стабильной ситуации на Бал­канах и на юге Африки не стала меньше. И наоборот, война в Персидском заливе, единственная война после окончания конфликта Восток – Запад, которую можно было бы рассмат­ривать как чисто межгосударственный конфликт, привела к колоссальным жертвам среди гражданского населения и ста-162


ла трагедией для многих людей, а ее показ по всему миру сред­ствами массовой информации полностью изменил первона­чальный характер и историческое значение этой войны. От­сюда можно сделать вывод, что опасности, которым подвергается гражданское население, и их демонстрация в СМИ являются ключевыми аспектами не только в одном оп­ределенном типе конфликтов, но во всех современных гло­бальных кризисах.

Эта модифицированная дефиниция глобальных политичес­ких кризисов позволяет шире понимать глобальные кризи­сы, учитывая также социальное и гуманитарное измерение – голод, нищету, угнетение, природные и экологические ката­строфы, эпидемии и т. п. Она полезна и потому, что подоб­ные кризисы, как правило, вызываются или усугубляются политическими кризисами, и прежде всего войнами. Это дает возможность понять социальные кризисы как политические. Восприятие человеческого несчастья, к примеру, уже изме­нилось: если в 70-е и 80-е годы XX века голод считался след­ствием засухи, то сегодня благодаря репортажам со всего мира его причину находят в войнах»1.

2. Космополитическая демократия

Как мы уже говорили, космополитическая демократия ос­новывается не только на опыте самопостижения гражданского общества, но и на трансциональной значимости основных прав. Что касается значимости основных прав, то, согласно Канту, суть здесь заключается в дифференциации прав под­данных различных государств, а значит, в конечном счете в

1 Shaw M. Globale Zivilgesellschaft, Massenmedien, Krieg und politische Krisen, in: Beck U. (Hg.), Perspektiven der Weltgesellschaft, a. a. O.


гарантиях права мирового гражданства для всех. Это включа­ет в себя содержательную дифференциацию различных (по­литических и социальных) прав внутри страны. Поэтому ци­вилизация будет защищена от варварства только тогда (и всегда только временно), когда основное правоотношение будет действовать глобально 1.

При этом возникает парадоксальная ситуация, которая вплоть до сегодняшнего дня парализует все дискуссии. Гаран­тия основных прав предполагает на первый взгляд наличие национального государства. Но каким образом тогда можно обосновать и гарантировать космополитическое правоотно­шение между государствами и гражданами различных стран, релятивирующее само национальное государство как его га­ранта, не соблазняясь при этом ложными альтернативами: либо стремиться к мировому государству, либо внедрять ос­новные права в пространстве без прав и государств?

Если речь идет о защите прав человека, то между собой кон­курируют, конфликтуют различные акторы – межгосудар­ственные организации, такие, как комитеты ООН, госу­дарства поодиночке или в сотрудничестве с другими государствами или с неправительственными организаци­ями либо в форме региональных альянсов. Отношения между государственными или негосударственными акто­рами, с одной стороны, и индивидами, являющимися но­сителями этих прав, с другой, можно описать с помощью трех моделей: реально-политической, интернационалисти­ческой и космополитической.

«Модель реально-политическая, сосредоточивающаяся на государствах, подчеркивает примат и суверенитет государств. В связи с этим для реалистов права индивидов – дело нацио-1 См. об этом: Beck U., in: Ders. (Hg.), Kinder der Freiheit, a. a. O., S. 347–361.


нально-государственного судопроизводства, а межгосудар­ственные и неправительственные организации (НПО) могут в лучшем случае взять на себя совещательные функции. Меж­государственные отношения остаются тут недоразвитыми, поскольку принцип суверенитета не позволяет вмешиваться во внутренние дела других государств, а внешняя политика руководствуется в большей мере геополитическими и власт­ными интересами, чем моральными соображениями. В ре­зультате о предоставлении финансовой помощи или даже о поставке инструментов для пыток можно судить, учитывая только степень выгоды для поставщиков.

Реально-политическая концепция находит дальнейшее раз­витие в интернационалистической модели. В этой модели го­сударства продолжают играть главную роль и несут первич­ную ответственность за права индивидов. Тем не менее на действия государств влияет развивающийся транснациональ­ный консенсус в области стандартов прав человека, и они в известной степени претерпели изменения. Межгосударствен­ные организации и НПО пытаются взять на себя важную роль при защите прав человека, и в некоторых ситуациях это им удается; их способность действовать эффективно, однако, зависит от кооперации государств. Вот почему влияние Ко­миссии ООН по правам человека существенно больше в Ка­наде, чем в Китае или даже в Великобритании.

Третью модель можно назвать космополитической. Здесь в центре анализа находится индивид, а между индивидами, межгосударственными организациями и НПО необходимо наличие прямых отношений. Прерогатива государства дей­ствовать во всем мире все больше ставится под вопрос и сни­зу и сверху в той мере, в какой становится возможным и реа­лизуется развитие глобального гражданского общества. Сторонники космополитической модели делают акцент на


развертывании институтов ООН по правам человека после окончания холодной войны и впечатляющем росте числа НПО и их членов, специализирующихся на правах человека и других проблемах»1.

Не межкультурный консенсус по основным правам, а про­цесс сотрудничества и возникающие при этом взаимозави­симости дают ключ к транснациональным гарантиям основ­ного права. Это частично кодифицированные, частично некодифицированные процедуры, в которых закладываются, улаживаются и выстраиваются транснациональные связи – плотная многомерная ткань из взаимных переплетений и обя­зательств, и эти связи должны, по-видимому, выражать идею космополитической демократии и сделать возможной ее реа­лизацию. Дэвид Хелд видит здесь следующие этапы2.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал