Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Маг и Бог






 

Что правит миром?

Грозная стихия.

А что стихией?

Прихоть божества.

А прихотью?

Моих обрядов сила

и слов моих. Есть вещие слова.

 

 

Скажу я: Ом

и левый глаз прищурю

и Всемогущий пойман на крючок

Он хочет солнца. Но пошлет мне бурю.

Таков завет.

Здесь милость ни при чем.

 

 

Одной ногой я встану на опору

и в этой позе месяц продержусь.

И тот, Всевышний,

отодвинет гору -

чтоб я прошел.

Пожалуй, я пройдусь.

 

 

Я страх и лесть прочту на ваших лицах.

Кто хочет в маги?

Но они молчат,

поскольку знают:

стоит ошибиться -

и неминуем страшных следствий ряд.

 

 

В одном лишь слоге,

в том, как танец кружит

один лишь раз за десять тысяч лет -

и Всеблагой меня рассыплет тут же

на свет и тьму

и заберет мой свет

и будет рад. Но омрачится снова.

Жив юноша. Удачный выбор мой.

Я научил, как управляем словом

Всевышний.

Всемогущий.

Всеблагой.

 

Персонажи мифологии и истории. Могущие весьма отличались друг от друга пределом своих возможностей. Многим было достаточно периодически являть свое превосходство над простыми смертными; их компактный заряд честолюбия успокаивался, «гасился» от рутинных почестей ближних своих. Понятно, что и фокусников и имитаторов было не меньше, чем сегодня. Закон человеческой повседневности гласит: там, где возможен сбыт фальшивой монеты, со временем вся монета станет фальшивой. Но были и те, кто имел такую волю к могуществу, что никакое почтение и поклонение немогов не могло ее успокоить. Они изобрели отключение, зомбирование, нашли способ транспортировки чарья (сосуды, перстни, пресловутые «волшебные палочки»), нашли защиту от неуправляемого метаморфоза и овладели элементами управляемого превращения. Высокого уровня достигла техника миражирования. Способ, каким продуцировались массовые галлюцинации без создания заморочек, нами до сих пор не освоен и даже не понят.

Хуже всего было дело с экранированием и, по-видимому, со статическим (непринужденным) удержанием ОС. Маги набирали ОС экстатически, через экстаз, т.е. слишком затратным путем и под угрозой срыва.

Обычный маг практиковал «через не могу», как хороший стажер, не владея достоверностью спокойного могущества. Не было и речи о том, чтобы поделиться находкой с коллегами; вражда друг с другом была правилом среди магов. С сегодняшних позиций это вполне объяснимо: чтобы набрать первоначальный заряд до концентрации «я могу», необходимо противопоставить себя «остальному миру» – или освоить технику вхождения под руководством наставника. И все равно кто-то должен быть первым. Немоги часто говорят: «тут я собрался с духом» или «набрался наглости, чтобы...», не подозревая, что это всего лишь прибавка к убогой застенчивости, всего лишь тысячная доля звенящей дерзости, необходимой для Основного Состояния.

Разумеется, как маги, так и, тем более, моги – абсолютные самозванцы в самом прямом смысле этого слова. Никто не позовет тебя к могуществу, и второе рождение человек избирает себе сам, просто выходя из очереди «званых и призванных», руководствуясь принципом: «если гора не идет к Магомету, я тем более не пойду». Могущество человека определяется мощью и неподатливостью тех сил, которым он бросил вызов. Верно также и другое изречение: чем выше забрался, тем больнее падать, и ясно, что испытывающий головокружение от высоты никогда не станет могом.

Практика и культ. Явления мира соотносятся друг с другом как причина и следствие. Причинное управление миром замкнуто и хитро закручено. Его можно изучить, чем и занимаются логи, но через причинную цепь невозможно обратное воздействие на Демиурга, это модус автономии творения. Иное дело беспричинное управление, или первоначальный импульс, символически выраженный в творческих словах – «Да будет!» Следы беспричинного управления остались в мире, и по ним возможно обратное воздействие на Всемогущего. Вот простая аналогия: если человек сделал какой-нибудь прибор или хотя бы завел часы, то сколько потом ни переставляй пружинки и шестеренки, воздействовать на «творца» уже не удастся, можно зато понять, как устроены часы... Но если человек что-то сказал – есть шанс «поймать его на слове» и через этот канал воздействовать на его поступки.

Практика магов – это попытка «поймать на слове» Господа Бога, обратное восхождение через линию прямой связи. Понятно, что пребывание в тех слоях, по которым возможно воздействие на самого Демиурга, в высшей степени опасно, поэтому практика предполагает строжайшую дозировку и последовательность действий, отсюда – незыблемость ритуала, отсюда же – невозможность изменить даже интонацию при произнесении мантры. Нет сомнения, что малейшая ошибка в технике работы с силами чарья или с «общей геометрией мира» влечет страшные кармические последствия.

Но такова практика – и ее изящная архитектура действий напоминает чайную церемонию.

Что касается культа, то он представляет собой воспроизводство высшей формы практики. Культ – это подражание практике магов, подражание «невсамделишное» и поэтому безопасное. Участники культа похожи на детей, которые играют во взрослых, – они лепят куличики и «варят кашку», копируя действия взрослых до мельчайших подробностей. Но каша получается «условная», есть ее нельзя. Для любого мога так же легко узнаваем и «продукт», производимый немогами в процессе культа, – очень похожая «каша» из мокрого песка... Чего же не хватает? Продолжая аналогию, можно сказать: огня и ответственности. Но кто же доверит детям такие вещи?

Не хватает Основного Состояния, вещей силы «я могу». Вся архитектоника практики, которая имитируется в культе, – как бы модель реактора по преобразованию ОС, и без «я могу» он не имеет никакого смысла. Как образно сказал некий мог своим стажерам: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас».

Ну а песочный куличик, с каким бы усердием его ни замешивать, не станет от этого более съедобным.

Нашему Могуществу удалось расшифровать по портретам (по культам) многие практики и восстановить из символической, искаженной и эстетизированной формы действительную. Очень вероятно, что ряд искажений был внесен самими магами для безопасности копирования, т.е. явственно, слишком явственно видна подмена крупы «песком». Была ли тут причиной «зависть», опасение появления новых магов? Вряд ли все маги соблюдали непреложное правило могов: «могущий вместить да вместит», но во всяком случае опасность, связанная с магией, охраняла «чистоту рядов» куда надежнее. Так что я склонен объяснить подмены или явные искажения, внесенные основателями в культ как модель практики, той причиной, по которой игрушечный нож из комплекта детской посуды не затачивают; «модели» свирепых хищников делают «некусающимися». Впрочем, сохранились культы и с незначительными искажениями и среди них я обнаружил «пустые культы», вероятнее всего представляющие собой «заброшенные штольни».

Искусство утаивания. Внешнее разнообразие религий и поразительная одинаковость их внутренних «религиозных практик», специфические формы остаточной духовности становятся понятными, если признать их последствиями примененного искусства утаивания. Вещая сила воздействия подверглась утаиванию. Создатель спрятал концы в воду, чтобы никто не мог подергать за них и оказать обратное воздействие на Творца. И все хорошо, когда никто не Мог, но появляются моги и разыскивают спрятанные концы.

Искусство утаивания было высоко оценено немогами и воспринималось как эталон игры в прятки – «пути господни неисповедимы». Мог ставит себя на Его место и спрашивает: как поступил бы я? Ведь именно так мы ищем спрятанную вещь, и человек представляет собой существо, для которого спрятанную вещь найти легче, чем потерянную. Поэтому первое, что нужно сделать, – это спрятать факт спрятанности, представить истину как непотаенное (а точнее, непотаенное как истину). Придет философ, который так и скажет: истина есть непотаенное, «aleteia» – вот почему так трудно найти (обрести) ее. Хайдеггер был близок к разгадке, ему оставалось всего два рефлексивных шага – во-первых, истолковать несокрытость в категориях божественного замысла и, во-вторых, догадаться, предположить хотя бы, что истина не есть то последнее, что человек ищет и должен искать. Существует великолепный афоризм: важно докопаться до истины, но еще важнее понять, кто и зачем ее так глубоко закопал. Глубже всех глубин, в непотаенности. Человек становится могом, когда не довольствуется поисками «истины» или даже Истины, а взыскует непосредственно Могущества; требует know how, в том числе и know how истины.

Тяга к присвоению мощи (другой философ довольно приблизительно определил ее как волю к власти) дана человеку с той же степенью насущности, как и поиск истины. Поэтому спрятанность спрятанности, даже если она определена (проецирована) как истина, сама по себе не в состоянии гарантировать утаивание. Наиболее проницательные находят истину; из них самые дерзкие соображают, что им хочется иного, – так философски, на уровне логоса обозначается выход из неможества.

Траектория обходного пути, или наука. Итак, как бы я еще мог поступить на Его месте? Я бы расставил неверные указатели, снабженные для убедительности приманками. Операция вторичного создания человека осуществлялась с помощью Логоса. Сбить с «прямого пути» легче, если указан путь косвенный. К тому же, достаточно убедительный. И вот, вместо выхода в Основное Состояние, вместо опробования других сфер непосредственного могущества, немоги устремляются по специально приоткрытому косвенному пути, возглавляемые Логами, лучшими расшифровщиками знаков. Растет число знающих (знающих знаки); их подлинные и мнимые успехи сокращают пополнение могущих. Науку можно представить себе как траекторию самого длинного обходного пути и в этом плане ее отличие от религии не слишком существенно. Наука это религия нетерпеливых, тех, кто не способен ждать Откровения, но зато готов довольствоваться открытиями, а вернее при-открытиями сокровенного; сокровенных, чаще всего срамных частей. Никто не видит Бога в лицо; в лучшем случае Иегова показывает себя со спины, а то и вовсе подсовывает горящие кустики и другие знаки.

Наука и религия в равной мере заняты имитацией настоящего: им доступны в основном макеты и чучела. Обманки, разбросанные на обманном пути. Игра, в которую играет Иегова, противоположна игре в «горячо-холодно»: чем дальше отклоняется ученый с повязкой на глазах от ниточки управления, тем громче подсказывают ему: горячо, горячо! – hic Rhodus, hic salta!

 

Ката

 

«Ката» (по-японски) буквально означает «танец». В каратэ и в некоторых других единоборствах так называется совокупность движений во время разминки или поединка. Эти движения (существующие и в боксе) могут показаться лишней тратой энергии или простым заполнением промежутка между ударами; на самом деле ката – могущественный усилитель практики, позволяющий осуществлять переброску реактивных сил, подбирать сопротивления противника, подключая их к энергии нового удара. Непринужденность и изящество каты отличают мастера единоборств. «Танец» – это текучая субстанция состояния готовности, обладающая даже внешней притягательностью и способностью очаровывать зрителя. Не случайно этот момент всегда усиливается в кинобоевиках, где герой расправляется с противниками как бы отталкиваясь от прежнего удара к новому и совершая своеобразные танцевальные движения. Ката проходит большее пространство, чем нужно для прямого попадания, но движения в пустом пространстве только кажутся лишними – они привораживают противника, заставляя его раскрыться. В движениях каты мастер «подбирает» полезные вибрации (резонансы) и ускользает от вредных, заставляя попадать в них противника; у исполняющего кату словно бы открывается новое зрение.

Ката, используемая в практике могов, отчасти похожа на танцевальные движения восточных единоборств. В ней есть и высокие прыжки, и подкрутки, и движения сопровождения, есть и ритмический рисунок, столь же, а может быть, и еще более зачаровывающий. Отличается она прежде всего отсутствием видимого противника. Нельзя увидеть прямо, с кем противоборствует мог в яростном танце. По косвенным признакам догадаться нетрудно: дребезжат стекла в рядом стоящих домах, ломаются ветки деревьев, скрипят тормоза машин и искрит электропроводка. В этом танце мог наносит удары в слабые точки близлежащей вселенной, создавая резонанс или вихрь, где каждая микрокатастрофа не поглощается инерцией своего окружения, а переносит разрушительный потенциал дальше по эстафете. Потому что мог успевает «подставить» другую слабую точку или перебросить в нее «энергию распада». Прыгающее, танцующее тело мога работает как скоросшиватель катастроф, будто ката-лизатор, направляющий и сводящий трещины в единый разлом, в общую картину распада. Это и есть практикуемая могами ката, она очень зрелищна, и я не знаю, с чем ее можно сравнить. Но догадываюсь. Мне кажется, ката-практику можно сравнить с вещим танцем шамана, в результате которого потом идет дождь или враг, готовящий нападение, теряет уверенность – изнемогает.

Я видел кату в исполнении всех могов Василеостровского Могущества – видел и их совместное действо, Большую Кату... Запомнилась самая первая ката, танец мога Лагуты.

Лагута жил на Васильевском, и внутренний двор дома, куда мы с ним вошли, граничил с детским садиком.

– Вчера я здесь хорошо поработал в СП, провел диагностику. Так что ката пойдет чисто концертная, без неожиданностей... Ну а насчет импровизаций – посмотрим.

Мы прогулялись по типичному питерскому двору, грязному и запущенному, перешагнули через заборчик.

– Потрогай мухомор, – сказал мне Лагута.

Я потрогал детский грибок, прикрывавший песочницу, и произнес: «шатается».

– Вот видишь, – удовлетворенно сказал Лагута, – может свалиться прямо на деток. Вообще-то у него есть по крайней мере три точки, где можно тюкнуть, и он рассыплется. Но это нам неинтересно, я лучше около него станцую. Если хочешь, можешь сам исполнить увертюру.

– Какую увертюру?

– Ну, надо же от чего-то оттолкнуться. Взять разгон, так сказать.

На секунду задумавшись, Лагута спросил: «Спичечный коробок у тебя есть?»

Я достал из кармана коробок со спичками и подбросил его на ладони.

– О! То, что надо. Продолжай.

– Что продолжать? – не понял я.

Лагута объяснил: подбрасывать и ловить спичечный коробок. «Надеюсь, это тебя не затруднит», – добавил он, улыбнувшись.

Недоумевая, я приступил к нехитрому упражнению, смущаясь под неожиданно пристальным взглядом мога. Лагута тем временем медленно понял руки над головой, соединив ладони кончиками пальцев. Я понял, что он набирает ПСС. Коробок вдруг выскользнул у меня из рук и я сам чуть не упал от неловкого движения. А мог в упругом прыжке взмыл вверх, развернувшись в полете, как танцовщик балета. Зашелестела вытоптанная трава, задребезжали стекла. Из подвала выскочила кошка, шмыгнув в подворотню. Лагута, вдохновенный танцовщик, продолжал свою кату, причем ощущение было такое, словно отталкивается он не от земли, а от упругого батута. По мере того, как разворачивался танец, в дворике нарастала волна «микрокрушений» – ломались и падали ветки, разбилось стекло в парадной на пятом этаже, лопнула веревка, на которой висело одинокое покрывало. Потом я спрашивал у Гелика, не происходит ли «ката» от слова «катализ», ведь под действием прыжков разрушительные процессы ускоряются до предела, выявляются все потенциальные трещины и разломы, а главное – крушения естественным образом активируют друг друга. Это движущая сила каты сводит концы с концами, совсем как фермент-катализатор в химической реакции. Идет взрывное расщепление, разложение вовлеченных в реакцию «реагентов».

Гелик, автор большей части моговской терминологии, нашел мою аналогию забавной.

– Только, – возразил он, – лучше говорить не о расщеплении, а о реакции синтеза. Идет синтез катастрофы из микрокрушений, так сказать, через направленную концентрацию несчастных случаев. Физика тоже занимается такими вещами, но на другом материале...

Но тогда, в тот первый раз, я только стоял как зачарованный и смотрел на Лагуту и происходящее вокруг него. Первоначальное желание присесть и прикрыть голову руками прошло почти тут же – магическая красота и притягательность зрелища пересилила.

Я и в дальнейшем всегда испытывал легкое сердцебиение, когда мог, живой центр вихря, ткал из нитей разрушения ажурное полотно, перемещаясь как челнок от одного края к другому.

Треск и хруст усиливались по мере того как Лагута проделывал свои па. И, наконец, грибок треснул и упал, расколовшись надвое, а спичечный коробок в тот же момент взлетел на воздух. Лагута поймал его и протянул мне.

– Представление закончено, – сказал он.

И хотя слово «представление» прозвучало в кавычках, в этом было нечто большее, чем просто метафора. Во всяком случае, из всей практики могов ката, бесспорно, является самой зрелищной. Отчасти она похожа на движения каратиста, но по своей «графике» и пластике явно напоминает балет.

Это подтверждает мысль, высказанную в записках Гелика, о том, что вообще культ и, в частности, искусство представляют собой копирование внешней формы грозной практики магов – но копирование «невсамделишное», похожее на игру в «куличики».

Дети варят кашу почти как взрослые, «но каша получается условная, и есть ее нельзя», – писал Гелик. Искусство в том и состоит, чтобы «накормить понарошку», сшить изящное платье для голого короля. Вместо практики немоги практикуют искусство – ведь оно так безопасно предается «полной гибели всерьез». Между танцем шамана и танцем солиста Большого театра может существовать сколько угодно различий в технике, в пластике и т.д. – но все они незначительны, второстепенны по сравнению с главным различием смысла: танец шамана является вещим, и его результатом является феномен природы, нечто онтологическое – дождь, смерть или укрепившееся мужество. Танец солиста балета изначально представляет собой копию, подражание (мимезис), а результатом является образ – специфический, замыкаемый в душе резонанс без всяких онтологических последствий. Отсутствие немедленных последствий, принципиальная невещественность танца приводит к большей раскованности и свободе движений, в нем есть символическое пространство свободы, возникающее на «пустом месте», там, где перемещения танцующего нисколько не провоцируют природу. В танце мога нет такого пустого, безразличного пространства, он изначально вещественный или вещий, поэтому и причинный ряд, соединяющий отдельные движения, тяготеет все-таки больше к физике, чем к эстетике. И даже странная притягательность каты для случайного или преднамеренного зрителя может иметь физическое (или хотя бы квазифизическое, на нынешнем этапе) объяснение – неизбежное высвобождение связанных чар в результате провоцирующих па, синтезирующих катастрофу. Вокруг мога, практикующего кату, наверняка возникает хотя бы легкая связка, погружающая в очарованность всех, стоящих в ней.

Исполнению каты зачастую предшествует диагностика – предварительная проверка на прочность разных слоев сущего. В этом случае в голове мога уже имеется карта предстоящих разломов, сразу известно, куда отводить энергию разрушения. Что же касается «веса» или ощущения «тяжести» перемещаемого заряда – тут все зависит от интуиции и опыта; сколько нужно «гонять и ускорять» «мячик», чтобы сломать грибок, – это нельзя решить априорно.

Если говорить о «мифологии экстрасенсов», то одной из самых расхожих мифологем, частенько воспроизводимых в американском массовом кино, служит картинка, когда мутант (экстрасенс, сканнер, etc.) пристально смотрит на стоящий стакан и начинает двигать его взглядом, подталкивать, пока стакан не падает и не разбивается. В своих стилизациях-развлечениях моги частенько обыгрывают эту мифологему, но, возможно, с каким-то подвохом. Дело в том, что прямой физический эквивалент энергии психополя незначителен; конечно, можно выжать нужную порцию для подталкивания стакана – но тут будет нечто от трюка – что-то вроде удержания десятка спичек на реснице. Использовать энергию ОС для примитивного «телекинеза в упор» в сущности, еще глупее, чем забивать гвозди микроскопом: затраты колоссальны, а эффект ничтожен. Но я не раз видел, как, используя кату в качестве ускорителя (или усилителя?) мог буквально сметал стакан со стола «последним броском», и тот со звоном разбивался об стенку.

Нередко моги практикуют ката-импровизации, без предварительной рекогносцировки местности, просто по настроению, поскольку «ОС имеет тенденцию переходить в ПСС» (Фань). Легкость сама продуцирует сверхлегкость – в принципе, это знакомо каждому, кто испытывал когда-либо состояние приподнятости духа. Тогда приподнятость сама вытанцовывается как бы на едином дыхании. «Душа поет – тогда и появляется настроение чего-нибудь разворошить и посшибать», – говорил мне Джер. Помню, я спросил его (скорее, в шутку) – не может ли мне свалиться на голову черепица, какой-нибудь обломок дерева, кирпич...

Неожиданно пристально посмотрев на меня, мог сказал странную вещь:

– Чудак-человек. Ты ведь рискуешь, а боишься пустяков. Представь себе, что бегущий в атаку под пулями боится подхватить простуду. Так же и ты насчет своих обломков.

– Что-то не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

– Сердечко-то у тебя стучит. Пульсирует, как ударник.

– Ну и что? Это просто признак захватывающего зрелища.

– Захватывающего, говоришь? А мне-то каково? Меня тоже захватывает.

– Что захватывает? – вновь не понял я.

Джер, помолчав немного, ответил:

– Если бы ты знал, маэстро, какое сильнейшее искушение замкнуть кату на сердечной мышце. Вон коты – те прекрасно понимают – дают деру, чуть только запахнет жареным. А немогам все до фени, они, видишь ли, зрелищем любуются... Так что мы с тобой, брат, как Вильгельм Телль с сыночком.

Только теперь мне вспомнилась повышенная, необычная нежность могов ко мне после исполнения каты – они-то, оказывается, гордились, что «не удавили». По правде говоря, я был ошеломлен, но, впрочем, как это ни странно, зрелище каты по-прежнему приносит мне наслаждение...

Помимо классической каты могов, с ее эффектным внешним рисунком, есть еще и мини-ката, которой владеют только питерские могущества. По смыслу мини-ката мало чем отличается от развернутой каты, она так же представляет собой телекинез с применением реактивных сил и адресовкой импульсов в критические точки, вычисляемые из СП. Обе эти практики (а вернее, обе разновидности одной практики) делаются из ПСС. Отличия прежде всего в резкой редуцированности самого танца. По существу, танцевальные движения, как таковые, отсутствуют, они сводятся к еле заметным сопровождающим движениям руки или даже пальца, да еще к изменению походки. Походка становится развинченной, немного подпрыгивающей.

Моги исполняют мини-кату, гуляя по улицам города в ПСС – Предстартовом Состоянии. Предварительно маршрут подвергается диагностике, чтобы «взять струнки» – исчислить все оптимальные точки нанесения удара и хорошие физические экраны для отталкивания разогреваемого импульса. А затем мог идет своей легкой, прыгающей походкой – позвякивая окнами, шелестя листьями деревьев и спотыкая прохожих.

Видно, как он купается в ПСС, омываемый мягкими волнами могущества. Вероятно, микроката и нужна для продления ПСС и для полноты проживания в этом состоянии, обладающем определенной самодостаточностью и внутренней ценностью.

Из-за редуцированности движений общий урон миру, наносимый в микрокате, несколько меньше, чем в обычной катапраксии, и завершающий удар (сброс, замыкание), как правило, отсутствует, распыляясь по всему маршруту движения.

Но и здесь есть свои шедевры, уникальные, штучные образцы практики. Сосновополянский мог Мангул разработал и отполировал до блеска особый стиль катапраксии, получивший название «ката под градусом». По внешнему рисунку и некоторым принципам организации это калька с шаолиньского «пьяного стиля». Имеется в виду специфический набор приемов, когда мастер единоборства, имитируя движения пьяного и используя возникающие реактивные закрутки, ведет эффективный бой.

Ката под градусом очень зрелищна, особенно в исполнении Мангула. Вот он идет, пошатываясь и делая нелепые движения руками – так и кажется, что сейчас упадет или наткнется на урну, или столкнется с прохожим. Но фактически происходит обратное. Урна почему-то успевает упасть и откатывается прежде, чем об нее запнется нога Мангула – с опережением на долю секунды... Прохожие, пытающиеся поддержать, оттолкнуть или просто пройти мимо «шатающегося пьяницы», сталкиваются друг с другом, падают, проявляя чудеса неуклюжести; Мангул же преодолевает препятствия как слаломист на стремительном спуске, оставляя после себя «следы разрушения» и полосу «разборок» различной степени тяжести.

Все это смотрится как дивная фантасмагория, если наблюдать с тротуара по ту сторону дороги. Блистательная иллюстрация к народной песне: «Улица-улица, ты, брат, пьяна...»

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.013 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал