Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Истоки наших обид






Я избрал тебя и не отвергну тебя:

не бойся, ибо Я с тобою;

не смущайся, ибо Я Бог твой.

Ис. 41: 9, 10.

Отвержение — это не одноразовое действие. Отвержение — это острое и повторяющееся ощущение своей неполноценности, которое может проявиться на игровой площадке, когда ребенок жалуется: «Со мной никто не хочет играть», или когда подросток говорит: «Почему никто не хочет со мной встречаться?» Оно поднимает свою уродливую голову в супружеских отношениях, когда один из супругов обвиняет другого в недооценке своих достоинств. Оно возникает всякий раз, когда мы осуждаем жену: «Если бы она по-настоящему любила меня, то ужин всегда стоял бы на столе, когда я прихожу с работы». Или мужа: «Если бы он по-настоящему любил меня, то говорил бы со мной не о друзьях, поездках и покупках, а о том, что он чувствует и думает обо мне. Он бы строил планы и мечтал со мной». «Почему мне все время кажется, что в один прекрасный день он убежит от меня к какой-нибудь принцессе в белоснежном платье?» «Почему мне все время кажется, что она уедет от меня с каким-нибудь принцем?»В свое время мы тоже задавали себе подобные вопросы.

(Рон) Задавали, чего греха таить! Я был тем грубияном, о котором моя сестра Филлис говаривала: «Никому этот грубиян не был нужен». Действительно, мое рождение было незапланированным, и я действительно никому не был нужен. Тот день, когда меня привезли из роддома и положили в колыбель, Филлис запомнила, хотя ей было тогда всего восемь лет. Она припоминает, что никто меня не брал на руки, хотя я плакал, требуя, чтобы меня накормили, перепеленали и обласкали, и в конце концов сестра оставила своих кукол и занялась мной. Мама, должно быть, очень болела. У нее была послеродовая горячка, и она не могла заняться мной.

Трое моих старших братьев и сестер были вскормлены грудью. Мне повезло меньше. Их физические потребности удовлетворялись, мои — нет. Моя мать сама была еще молодой, а отец вообще нами не интересовался. И вот, в течение первых полутора лет, когда первостепенной задачей в развитии эмоций было формирование чувства доверия, возле меня не оказалось ни одного взрослого, кому бы я мог доверять.

Мне сильно врезалось в память, как жестоко и бесчеловечно наказывали моего старшего брата Джорджа. Понятия не имею, чем он мог заслужить ту жестокую порку ремнем, которую отец так часто задавал ему. Помню, как он кричал, умоляя отца пощадить его, а мать сидела на ступеньках подвала и науськивала отца бить покрепче. В то время я никак не мог понять, почему она отдает на растерзание своего собственного сына. Много раз Джордж возвращался в спальню, плача от боли, и потом еще долго всхлипывал, лежа в постели. «Если родители так поступают с моим старшим братом, то что они сделают со мной?» — спрашивал я себя.

Но вот что интересно: в то время, как Джорджа так немилосердно лупили, ко мне никогда даже не прикасались. И всякий раз, просыпаясь, я чувствовал свою отверженность. И даже, когда я, пятилетний, поджег гараж и вообще прославился как первый озорник на всю округу, на меня никто не обращал внимания. Когда шалости не помогли, я решил пойти другим путем. Я заработал все скаутские разряды и стал «орлом». Однако на торжественной церемонии командир отряда вынужден был пригласить кого-то из гостей, чтобы тот занял место отца, когда мне вручали награду, а мы жили всего в двух кварталах.

Как сейчас помню случай, когда мне было около шести: я возвращался домой из школы и нашел на дороге монету в 25 центов. Я сделал то, что первым пришло мне в голову, — побежал в кондитерскую и купил свои любимые леденцы на палочке. Самые большие! В то время за пять центов можно было купить такой большой леденец, который сейчас днем с огнем не сыщешь. Я вошел в дом, крепко прижимая к себе эти пять леденцов, с победным видом рыцаря, вернувшегося из похода с богатой добычей. «То-то мама обрадуется, когда я с ней поделюсь!» — думалось мне.

Но эта мысль тут же улетучилась, когда я увидел маму! Она сразу заметила мои леденцы. «И где это вы раздобыли столько конфет, молодой человек?» — требовательно спросила она, уперев руки в бедра и глядя на меня с подозрительностью. Конечно, я оживленно рассказал ей, как нашел монету в 25 центов и как пошел в магазин и купил леденцов. Видели бы вы, как она рассердилась! «Отнеси их тут же назад и попроси вернуть деньги. А потом пройдись по домам в том районе, найди человека, который их потерял, и отдай ему деньги», — приказала мне мать. Я сказал правду, а меня, вместо того чтобы похвалить, еще и унизили!

Даже я, ребенок, увидел в этом несправедливость. Но я сделал так, как она сказала, надеясь, что она смягчится, когда я вернусь домой с пустыми руками. Помню, как я готов был сквозь землю провалиться, когда отдавал эти пять леденцов, чувствуя себя вором, которого поймали с поличным. И, думаете, кто-нибудь честно сказал, что это не он потерял 25 центов, когда я потом ходил по домам?

Теперь я начал понимать, как нужно вести себя дома. Если скажешь правду, тебя обвинят в том, что ты лжешь, да еще и накажут. Тогда я научился лгать, надеясь таким способом избегать наказания.

Из всех взрослых один только дедушка Миллер был всегда солидарен со мной. Он по-настоящему любил меня. Он научил меня завязывать шнурки, разрешал мне висеть на веревке, когда сам звонил в церковный колокол по воскресеньям, и брал меня работать в огороде. Но однажды мне дали 25 центов и отправили в кино. И это не было вознаграждением, а просто хотели, чтобы я ушел из дома. Когда я возвратился, в доме было полно народу. Все плакали. Дедушки не было среди них. С тех пор я никогда его не видел. И никто мне не объяснил, куда он девался.

Я заметил, что всякий раз, когда мне дают деньги и отправляют в кино, из моей жизни исчезает что-то драгоценное. Например, как в ту субботу, когда я вернулся домой и увидел перед домом большой грузовик, на который какие-то люди грузили нашу мебель. Мне тогда объяснили, что мы переезжаем. А как же мой огород? Неужели я никогда не увижу, как зацветут те цветы, которые помогал мне сажать дедушка? И он не увидит тоже? В другой раз пропал мой черный Лабрадор, а через некоторое время — кошка со всеми котятами. Только много лет спустя я узнал, что собаку родители усыпили, а кошку с котятами утопили, когда я был в кино. Почему именно у меня пропадает все самое любимое и дорогое? Чем я хуже других?

Помню, как однажды я задумал раздобыть яблоки, чтобы мама испекла свой любимый яблочный пирог и угостила меня. Я пошел к соседке, у которой был сад, и спросил, можно ли насобирать немного упавших яблок. Она стала кричать и прогонять меня: «Я тебе покажу яблоки! Убирайся вон из моего сада!» Однако моя потребность ощутить родительское принятие была сильнее ее угроз. Я перелез через забор и насобирал пакет яблок. Мама была в восторге. Но спустя некоторое время появилась соседка с полицией. Показывая на меня, она заявила: «Вот, он воровал у меня яблоки!» Я попытался объяснить, как было на самом деле, но никто не стал меня слушать. Уходя, соседка бросила через плечо: «Нужно было попросить. Я бы тебе дала яблок». Как она могла так нагло врать?! В моем мозгу еще громче зазвучало правило: «Солжешь — поверят; скажешь правду — не поверят».

Вот такие случаи в моей жизни сделали отвержение движущей силой моего поведения. Отвержение со стороны моего отца достигло крайней степени в ту ночь, когда он скончался у меня на руках. Мне только исполнилось шестнадцать. Как раз был канун дня всех святых, и отец долго развлекался, пугая соседских детей. Я уже лег спать, как вдруг в спальню вбежала мать, истерично крича: «Быстро вставай, отец умирает!» Я сбежал вниз и, увидев его пепельно-серое лицо, сразу позвонил в «скорую» и начал делать искусственное дыхание. Казалось, прошла целая вечность, пока приехала «скорая». Но было слишком поздно.

И вот, когда я держал на руках бездыханное тело отца, мне пришла в голову странная мысль: сейчас, когда он умер, я ближе к нему, чем когда он был жив. Мне, однако, показалось, что в его смерти виноват я. Наслушавшись за свою жизнь много нелестных отзывов о своих способностях, я по инерции решил, что мой отец умер из-за отсутствия у меня достаточных навыков оказания первой медицинской помощи, — я снова сделал что-нибудь не так.

Можете верить или нет, но на следующий день наша соседка дала мне один доллар и сказала, чтобы я сходил в кино. По дороге я купил газету и, спрятавшись в свой тайник под мостом, стал читать некрологи, пока не нашел фамилию отца. Я почувствовал себя раздавленным тяжестью свалившейся на меня утраты и осознал свою беспомощность и отверженность. «Насколько же я жалок, что отцу пришлось умереть, чтобы не видеть меня!» — подумал я. Надежда когда-нибудь установить отношения с отцом рухнула навсегда. В отчаянии я возопил к Богу: «Если Ты действительно есть, то сделай так, как я попрошу. Забери отца к Себе на небо, а меня пошли вместо него в ад». Всю жизнь я из кожи вон лез, чтобы заслужить одобрение отца, а теперь, после его смерти, я готов был пожертвовать даже своим спасением, лишь бы получить одобрение отца.

Лишь совсем недавно, размышляя над отношением отца ко мне, я вдруг вспомнил нечто приятное, с чем связана моя положительная самооценка и ощущение уверенности в себе, — это езда на автомобиле. Помню, когда я был еще совсем маленьким и мы всей семьей ехали на машине, он иногда усаживал меня к себе на колени и разрешал мне держаться за руль, чтобы я поверил, будто сам управляю автомобилем. А когда мне было пятнадцать, помню, как-то вечером отец позволил мне самостоятельно проехать на нашей машине. Это было один-единственный раз. Сейчас, анализируя эти случаи, я вижу, что именно тогда я был ближе всего к отцу.

И сегодня для меня нет ничего лучше, чем сесть за руль и долго-долго куда-нибудь ехать. Эти поездки возвращают мне ощущение своего истинного «я». За рулем меня покидает чувство скованности, я чувствую себя комфортно и уверенно. Именно в кресле водителя я почувствовал тепло и родительские объятия, которых мне так не хватало.

(Нэнси) В моем случае отвержение не было таким ярко выраженным, как у Рона. Я его больше чувствовала, чем видела. Но боль от этого чувства была не менее острой.

На первый взгляд, моя христианская семья очень любила меня, и трудно представить, что я переживала эмоциональные обиды. Но события первых лет моей жизни сделали меня очень чувствительной к отверженности. Вы можете недоумевать, почему единственный ребенок чувствует себя отверженным в благополучной христианской семье. Может быть, это чувство — лишь плод его буйной фантазии или искаженного восприятия действительности?

Через две недели после свадьбы отца призвали в армию. Началась вторая мировая война, и отца отправили на фронт, так что первые четыре года моей жизни прошли без него. Мать зачала меня, когда отец приехал в краткосрочный отпуск после учебки, а родила, когда отец проходил медицинскую подготовку здесь, в Штатах. Мой младший брат, зачатый во время прохождения отцом переподготовки, появился на свет через полгода после того, как отца отправили на войну в Европу. Десять дней спустя мой брат умер по недосмотру врачей, и я осталась единственным ребенком.

Моя мать тяжело заболела вирусным гепатитом и была истощена, пролежав большую часть года в кровати. К счастью, мы с мамой жили у ее родителей, так что за нами было кому ухаживать.

Бабушка и дедушка были чрезвычайно мягкосердечными людьми и чрезмерно терпимыми. Они были выходцами из северной Англии, где люди очень гостеприимны. У меня до сих пор в ушах звучат слова, которыми бабушка утешала меня, когда я плакала: «Тише, любимая, тише». Она брала меня на руки, садилась в скрипучее кресло-качалку, и я клала голову ей на грудь. Она нежно похлопывала меня и приговаривала: «Тише, любимая, тише», и это были последние слова, которые я слышала, мирно засыпая.

Когда война закончилась, однажды в дверях показался мужчина. В руках он держал платье-форму, а из каждого кармана выглядывала плитка шоколада. Он пытался позвать меня к себе, но чего он хотел на самом деле, — так это моего признания. Я уже видела его на фотографии, и меня учили называть его «папа». Так что, увидев его, я употребила правильное слово, но не понимала до конца его значения, поскольку этот «папа» был совсем чужим для меня. Фактически я называла папой каждого, кто носил военную форму.

Родители моего отца жили в соседнем городе. Мой дедушка был человеком могучего телосложения и замкнутого характера. Моя бабушка была невысокого роста, но с высокими требованиями. Она заставляла моего отца беспрекословно подчиняться ей во всем, но у нее не было теплых отношений с ним. Родители отца отказались от него, когда он стал адвентистом, и даже не приехали на его свадьбу. Итак, мой отец узнал, что значит быть отвергнутым своими родителями, уже в раннем детстве, а затем это отвержение продолжилось, когда он стал взрослым. Они не видели и меня, пока однажды моя мать не попыталась заставить их признать нас. Она тогда ждала второго ребенка и, несмотря на это, поехала автобусом к дедушке и бабушке. Была пурга, и ей долго пришлось подниматься по крутому склону холма к их дому. В то время мой отец, медик, находился на фронте в глубине немецкой территории. Мама выругала их за то, что они ни разу не появились у нас с тех пор, как их сын женился, и заставила их поехать с ней вместе, чтобы увидеть меня.

Могли отец, которого самого тяготило чувство отверженности, проявить ко мне ласку и нежность, столь необходимые маленькому ребенку? Возвратившись с фронта, отец занял подобающее место в семье и не подозревал о том, что ему придется завоевывать мое признание и доказывать свою любовь ко мне, прежде чем претендовать на звание папы, а не отца. К сожалению, он приступил к этому, следуя худшим традициям голливудских боевиков и старательно играя роль, которую сам себе придумал. Ему было совсем невдомек, что та маленькая девочка, отцом которой он являлся, еще более ранима, чем он, и что она постоянно испытывала страх перед ним.

В течение двух дней отец нашел квартиру для нашей небольшой семьи, и я была отлучена от любви бабушки и дедушки, перестала слышать слова одобрения и любви. Отцу нужно было только мое послушание, покорность и признание его роли в моей жизни. Он не просил и не добивался моей любви — он ее требовал!

В детстве отец никогда не получал любви или одобрения от своих домашних, так что он никак не мог дать мне то, в чем я так нуждалась. Он сам крайне нуждался в признании, которым родители сильно обделили его в детстве. Когда ему было восемь или девять лет, он начал подрабатывать. Как и подобает примерному сыну, он отдал свой первый чек на хранение маме, сказав при этом, что часть денег можно использовать на питание и плату за жилье, а остальные копить с тем, чтобы однажды он смог осуществить свою мечту — учиться в консерватории и стать знаменитым пианистом. Перед самым окончанием школы он попросил мать отдать ему собранные деньги, на что она ответила: «Их нет! Я все потратила».

Отца это окончательно убило. В придачу к тому отвержению, которое сопровождало его все детство, родная мать разрушила мечту его жизни. Он тут же упаковал свои скромные пожитки и ушел из дома, так и не закончив школу.

Его отец умер, когда тот воевал на фронте, и по возвращении домой он почувствовал себя еще более отверженным. Вскоре после этого он снова ощутил отвержение со стороны матери, когда отказался принять участие в ее афере с недвижимостью, что подразумевало финансовые вложения с его стороны. Мать так и не простила его, а восемь лет спустя она перенесла обширный инсульт, в результате чего ее парализовало и она утратила способность говорить.

Бабушка отказалась жить не только у нас, но и в семье своей единственной дочери, что обходилось бы ей очень дешево. Вместо этого она предпочла закончить свое существование в доме для престарелых. Ей пришлось продать свой дом, чтобы оплатить счета по уходу, а когда все ее сбережения закончились, счета стал оплачивать папа. Все эти годы он заботливо ухаживал за ней, каждый день, возвращаясь с работы, непременно заезжал к ней. Он не терял надежды увидеть хоть лучик признания, исходящий от нее, но так и не дождался этого. Хотя остается только гадать, как бы он воспринял ее признание, если бы оно последовало.

Нужно ясно представлять себе одну черту, общую как для Рона, так и для меня. Дело в том, что будущие родители всегда имеют возвышенные намерения и надеются стать лучшими в мире родителями. Но виной тому, что этим надеждам так и не суждено сбыться, являются события их собственного детства. Прошлое искажает их восприятие, травмирует мысли и чувства, что приводит к поступкам, далеким от того, чтобы быть благословением для детей. Собственные дети становятся жертвами приступов их болезненных воспоминаний.

Когда отец вернулся в нашу жизнь после войны, моей маме пришлось стать для меня истолкователем его поступков по отношению ко мне. Как-то она почувствовала, что мне нужно объяснять то, что отец не мог высказать словами, о моей ценности и значимости для него. Как это ни странно, он умел находить нужные слова, когда говорил обо мне с мамой. Со мной же он всегда разговаривал строго и требовательно.

Мне, находившейся в плену папиного прошлого, казалось, что я должна заслужить признание и любовь к себе, поэтому я стала играть роль. Я заставила себя поверить, что я на самом деле та, за кого себя выдаю, хотя, в действительности была той, какой они хотели меня видеть. Однако где-то глубоко внутри я чувствовала, что, как бы я ни старалась, все равно никогда не смогу оправдать папины надежды. Правда же заключалась в том, что мой страх перед отцом не давал мне возможности взять установленную им планку.

Страх парализует! А я очень боялась отца. Единственный представитель мужского пола, которого я признавала, был мой дедушка по маминой линии, его я называла папочкой. Он был настоящий котенок! Безмерно нежный, заботливый и терпеливый, он был мне больше братом, чем требовательным взрослым. Мне никак не удавалось соединить в моем детском уме роль командира, которую в семье играл отец, с ролью заботливого друга, которую играл дедушка.

Несмотря на то, что отец не попал в консерваторию, он все-таки стал пианистом и хотел, чтобы я тоже стала пианисткой. В течение года он давал мне уроки, но чем больше он старался, тем сильнее я боялась его. Он был очень несдержан, и как только я что-нибудь исполняла не так, как он хотел, он тут же отпускал колкие замечания в мой адрес, а то и вовсе выходил из комнаты, демонстрируя свое негодование. В конце концов он оставил всякие попытки научить меня и принялся искать в радиусе 50 километров учителя, достойного его ребенка. Я крепко привязалась к Оливии Робертс, которая была мне как бабушка. Но, к несчастью, во время самостоятельных занятий у меня за спиной всегда стоял отец, и у меня ничего не получалось.

Вот одно яркое воспоминание — отличный пример парализующего действия страха на психику человека. Был мой первый в жизни концерт. Мой отец гордо восседал во втором ряду, когда подошла моя очередь выступать. Я села за рояль, и меня вдруг объял небывалый страх. Я не могла вспомнить ни названия произведения, которое должна была исполнять, ни вступления, ни даже тональности. Тогда я горько заплакала от осознания своего позора и того неловкого положения, в которое я поставила отца. Моя учительница пыталась шепотом мне помочь: «Ми мажор, Нэнси. Тональность ми мажор». Но я была в прострации. Прошла целая вечность, прежде чем я встала, пошла на свое место, села и тут же услышала, как позади меня тяжело вздохнул отец. То ли с отвращением, то ли с разочарованием.

Как бы мне хотелось услышать от него простое: «Ничего, милая. Пустяки. Успокойся!» Возможно, тогда бы мой страх исчез. Но вместо этого по дороге домой отец сказал: «Что с тобой случилось? Ты что, не можешь сыграть, как...?» Он назвал имя моей подружки, полагая, наверное, что это поможет мне. Но ему даже в голову не пришло, что его слова могут больно ранить меня, как и не пришло ему в голову просто подбодрить меня. Мне очень, очень хотелось завоевать его признание и одобрение, но как бы я ни старалась, все было напрасно. Порою даже сейчас меня охватывает чувство недовольства собой, опасения за то, что не смогу соответствовать его требованиям, которые уже стали моими собственными.

Что же происходит с чувством отвергнутости, когда ребенок становится взрослым? Оно перерастает в заметно выраженную агрессию, тревожность, депрессию, неуверенность, чувство неполноценности и несоответствия. Или в менее очевидные: подавленность, безынициативность, безропотность и покорность.

В течение многих лет, когда я встречалась с отношением, напоминающим мне отвержение, меня всегда охватывал страх, и я замыкалась в себе, испытывая чувство неуверенности в достоинствах своей личности. Я тут же забивалась в уголок моего сознания, где находила покой наедине со своими мыслями и чувствами.

Личность каждого человека должна основываться на прочном фундаменте безусловной любви и признания со стороны родителей, которым можно довериться. Это даст возможность сформировать такой характер, который выдержит все превратности жизни. Мне казалось, что у меня прочный фундамент. Но когда отец вернулся с войны, то, что казалось раньше непоколебимыми истинами, превратилось в зыбкий песок. Раньше мне казалось, что моя жизнь упорядочена, надежно обеспечена и значима в глазах окружающих, но, присмотревшись к отцу, я поняла, что только его жизнь является таковой, а я далеко не дотягиваю до его уровня и не обладаю его талантами. Я не шла ни в какое сравнение с ним — я была ничтожеством.

Свернуться калачиком на диване и сосать большой палец руки, отвернувшись к стене, — вот был мой единственный способ борьбы с неуверенностью в себе, и эта привычка сохранялась во мне до 16 лет. Я запрятывала это чувство неполноценности глубоко внутрь себя, а для окружающих играла ту роль, которую они ожидали от меня. Единственный, кому я доверяла эту тайну, был мой коккер-спаниель, который часто слышал мои монологи, состоявшие из путаных мыслей и чувств, редких радостей и частых печалей. Собаку усыпили, когда мне было 14 лет, но привычка сосать палец не оставляла меня до самого поступления в колледж в возрасте 16 лет. Из личного опыта я узнала, что даже утрата любимого животного может быть истолкована ребенком как отвержение. Это особенно справедливо в начале полового созревания, когда девочек охватывает чувство первой влюбленности. Многие сходятся во мнении, что любовь и привязанность животного очень важна для них в этом возрасте, особенно если они не дружат с мальчиками. Я очень глубоко переживала утрату любимого питомца и снова ощутила боль отвержения.

Чувство отвержения приводит ко многим отрицательным последствиям. Например, даже если весь мир будет аплодировать достижениям ребенка, все равно морально травмированные дети будут ощущать свое несоответствие и неполноценность до тех пор, пока не услышат и не почувствуют одобрения со стороны родителей.

Помню, как однажды я пела псалом перед переполненной аудиторией в местной больнице и отец аккомпанировал мне на пианино. Боже, как мне хлопали! Все даже встали. Я уже почти решила, что хотя бы аудитория, состоящая из психически больных, оценила мое пение, как вдруг мне в голову пришла мысль, что это они аплодируют моему отцу, потому что он авторитетный и уважаемый их сотрудник. У меня было явно выраженное чувство собственной неполноценности!

Депрессия проявилась в моей жизни гораздо позже, после того, как я вышла замуж за Рона. Когда я увидела, что Рон так же недоволен мной, как и отец, боль детства снова всплыла на поверхность. Я отреагировала точно так же, как в детстве, — замкнутостью. Депрессия причинила такой ущерб моей личности, что я начала физически болеть вскоре после замужества и в течение первых семи лет нашей совместной жизни, когда Рон учился в колледже, я перенесла четыре серьезные операции, хотя и родила двоих детей. Мне пришлось несколько раз ложиться в больницу из-за сердечных заболеваний, представлявших серьезную угрозу жизни. Мое лицо часто покрывалось зудящей мокрой сыпью, которая обезображивала меня и воздвигала барьер между мной и мужем. Этот барьер был тем же, что и между мною и отцом в детстве.

Единственным известным мне способом выражения бурлящего во мне гнева было громкое хлопанье дверцами кухонного шкафчика. Как только Рон уходил на занятия или на работу, я немедленно открывала все кухонные дверцы и, громко мыча сквозь стиснутые зубы, хлопала ими как можно громче. Это был единственный безопасный для Рона и детей выход накопившейся во мне враждебности. Однако, вспоминая об этом сейчас, я думаю, что эти вспышки гнева пугали моих детей, вызывая в них чувство опасности.

Я стала предполагать, что причиной того, что я отвергнута в браке, являются мои недостатки. Тогда, в качестве компенсации, я стала лихорадочно искать себе занятия, которые бы доказали мою значимость и ценность. Например, слыша, что Рон поднимается по лестнице, я тут же вскакивала на ноги и принималась что-нибудь делать. Я должна была всегда казаться суперженщиной, верхом совершенства и абсолютно без изъянов! Я жила в состоянии непрерывного изнеможения, а следовательно, и постоянной депрессии. Я никогда не чувствовала себя здоровой! Помню, когда Рон уже работал пастором, меня положили в блок интенсивной терапии. Однажды ко мне туда пришла наша неверующая соседка. Не выбирая слов, она с порога стала упрекать меня: «Давай, давай, Нэнси! Так и продолжай кормить у себя по сто человек в день. Сделай свой дом центральным вокзалом для всех членов церкви. Всех одень, накорми. Работай день и ночь и увидишь, куда девается твое здоровье. А когда надорвешься и умрешь, Рон женится на какой-нибудь блондинке!» Ничего себе перспектива!

Несмотря на то, что я из кожи вон лезла, чтобы завоевать признание со стороны Рона, а также одобрение «святых», все было напрасно. Рон был господином, а я — рабыней. Он отдавал приказания, а я покорно их выполняла. Он распоряжался деньгами, а я работала по ночам, чтобы он имел чем распоряжаться. Он выдавал мне пять долларов на продукты, и по ночам я тщательно все подсчитывала, чтобы этих денег хватило на неделю. Он требовал, чтобы я постоянно находилась в его распоряжении, всегда готовая исполнить любую его прихоть; у нас даже был установлен счетчик на телефон, чтобы Рон мог знать, сколько времени и денег я трачу на телефонные разговоры. Я была совершенно безропотной, но он постоянно подчеркивал то, что я и так хорошо знала, — мне никогда не удастся получить его признание или одобрение.

Вспоминая все это, я не перестаю повторять: «Невероятно, насколько прошлое доминирует над настоящим». И еще невероятнее то, что я продолжала так жить в течение 28 лет — еще длительное время после того, как я уже получила столь нужное для меня признание от Рона. Потому что это вошло в привычку. Для меня было очень сложно расстаться с той ложью, которой я верила столько лет.

Я жила в постоянной тревоге; один кризис сменялся другим. Каждый день я разрывалась между необходимостью угождать Рону, чтобы завоевать его любовь, и угождать детям, чтобы завоевать их привязанность. Я никому не рассказывала о своих переживаниях и страданиях, даже мужу. Всякий раз, когда я пыталась поделиться с ним, у меня начинался такой нервный тик, что впору было обращаться к психиатру. Тогда я научилась скрывать свои чувства и свою боль.

Мне было очень одиноко, но я должна была следить за тем, чтобы не тратить слишком много времени на разговоры с соседями, потому что Рон видел личную угрозу в таких контактах. Я делала все, зависящее от меня, чтобы никто не знал об агонии наших супружеских отношений, чтобы Рон имел высокую репутацию в глазах членов церкви и семьи, но мне пришлось дорого заплатить за это. Чем тщательнее я скрывала правду, тем серьезнее становилась моя болезнь. Моя жизнь как актрисы закончилась.

Родители заменяют детям Бога. Дети познают Бога, наблюдая в поступках родителей качества Бога. В понимании детей родители, а равно и Бог, не существуют, пока они их не увидят. Другого пути нет. Возникает вопрос: как может у ребенка сформироваться здравое представление о Боге при отсутствии родителей или отвержении с их стороны? Можно ли ожидать, что при таких условиях ребенок будет представлять себе Богалюбящим, принимающим их и всегда готовым прийти на помощь?

Я составила собственное представление о Боге, исходя из моих наблюдений за отцом, который сначала отсутствовал, потом появился и стал угнетать меня. И в итоге тот самый страх, который я испытывала к отцу, я стала испытывать к Богу. К счастью, любящий, нежный, мягкий характер мамы помог мне лучше понять Бога. Но однажды, в первые годы после возвращения отца, я увидела, что Бог (моя мама) верен не только мне и в нужный момент может оставить или предать. Сейчас я склонна думать, что такое представление возникло из той новой атмосферы, которая воцарилась в доме после приезда отца, когда мама перестала уделять мне столько внимания, как прежде. Ее можно было понять, если учесть, какое количество столь важных для молодоженов дней, недель и месяцев отняла у них война. К сожалению, такое понимание недоступно разуму маленького ребенка. Лишь много лет спустя я узнала, что страх Божий означает не боязнь Бога, а трепетное благоговение перед Ним. Но как можно благоговеть перед кем-то, с кем тебя не связывают узы любви? А как раз в первые часы и дни моей жизни, столь важные для установления тесной связи, отца не оказалось рядом. Он изредка появлялся дома, но эти визиты были слишком короткими для установления устойчивых отношений между нами. В итоге мы оба оказались в проигрыше, страдая от боли, причиненной этим разрывом. Мы старались быть добрыми и вежливыми друг с другом, но между нами не было тесных отношений.

В то время, как отец был приветлив и любезен со взрослыми и другими детьми, снисходительно относясь к их ошибкам и давая им шанс исправиться, от меня он во всем ожидал совершенства. Возможно, это было связано с тем, что он рассматривал меня как свое продолжение, а к себе он был уж очень требователен. Таким образом, он вслух высказывал мне те упреки, которыми молча осыпал сам себя. Теперь я понимаю, что гордое, заносчивое поведение отца было всего лишь прикрытием для его кровоточащего, познавшего отвержение сердца.

Мое детское восприятие Бога таково: Господь, восседая на большом белом троне, следит за тем, не допущу ли я ошибку, — точно как отец всегда следил за мной, чтобы выругать за какую-либо оплошность. Какую радость испытываешь, когда наконец освобождаешься от этого заблуждения!

(Рон) Я неистово реагировал на свое отвержение. С детства я проявлял враждебность и агрессивность и никогда не сдерживал свой гнев. Когда мне было пять лет, я поджег наш гараж. Настоящей страстью было для меня разбирать все механические и электрические приспособления, чтобы посмотреть, удастся ли мне собрать их снова. Я делал горящие стрелы и стрелял ими в проезжающие мимо автомобили. Мы с друзьями часто играли в полицейских и разбойников или ходили в каменоломню играть в ковбоев и индейцев, причем у нас были настоящие ружья и патроны. Пули так и свистели у меня над головой и рикошетом отскакивали от каменных стен. Чем опаснее была игра, тем больше она мне нравилась.

В детстве и молодости я не проявлял ни малейшего интереса к знаниям, будь то школа, учебка ВМС или работа. Я бросил школу, дотянув до девятого класса. Потом меня судили, и судья предложил мне на выбор: или армия, или исправительное учреждение. Когда в учебке мне пришлось сдавать экзамен, я наугад выбирал ответы, даже не читая вопросов, и каким-то чудом сдал! Когда я стал служителем в церкви, мое высокомерие, которым я подсознательно скрывал чувство своего несоответствия, отпугивало от меня людей. Они видели во мне амбициозную, самоуверенную, эгоистичную личность и были совершенно правы относительно моего поведения — но только не относительно моих мыслей и чувств о себе. Я все и всех принимал в штыки лишь из одного упрямства и в результате пользовался намного меньшим авторитетом, чем мог бы.

Я стал настоящим трудоголиком: очно учился, вел собственное дело, проповедовал по выходным и еще прибавил ко всему этому занятия в школе летчиков. Мое трудолюбие было известно всему городку, фактически оно и послужило причиной того, что мне предложили стать служителем церкви. Все это оказалось продолжением моего стремления отличиться и услышать от мамы «молодец», когда я преуспевал в чем-то, особенно в де нежных делах. Мне нужно было доказать самому себе, что все те, кто недооценивал меня в детстве, ошиблись — я-таки кое-что могу! Билл, муж моей сестры, постоянно унижал меня и говорил с издевкой: «Никто из семейства Роки никогда не поступит в колледж. Ни у кого из них не хватит ума достичь в жизни чего-нибудь стоящего». И лишь после защиты докторской диссертации я понял настоящую причину моих академических изысканий: получая ученые степени, я доказывал Биллу, " что он неправ. Скольких же стрессов стоило мне доказать это!

В служении я изматывал себя и Нэнси работой на износ, стараясь показать себя перед прихожанами, руководством конференции, а также перед всеми теми, кто когда-то утверждал, что я вечный неудачник. Я разрабатывал новые планы евангелизации, оказания помощи супружеским парам по преодолению кризисов, проведения интересных и нетрадиционных по форме богослужений. Я мечтал стать самым замечательным пастором в дивизионе.

Я научился не поддаваться эмоциям. У меня появилась способность залезать куда-то внутрь себя и отключать свои эмоции, как водопроводный кран. Хотя я знал, что люблю Нэнси, однако во время споров, когда мы доходили до определенной точки (вероятнее всего, чувствуя, что проигрываю), я вдруг включал ледяной холод своего безразличия. Каким-то образом я знал, что моя холодность обезоружит ее. И хотя я сильно боялся потерять Нэнси, но не мог признаться в этом себе и тем более не говорил об этом ей. Наоборот, я выкрикивал: «Смотри, чтобы дверь не ударила тебя сзади, когда будешь выходить. И запомни, если только уйдешь, я не открою дверь, когда надумаешь вернуться!»

Перед лицом грозящей утраты я, как правило, игнорировал или подавлял всякие чувства, продолжая верить той лжи, в которой убедил себя. Однако, как я ни подавлял, заглушал или игнорировал свои эмоции, они все равно преследовали меня, все настойчивее давая знать о себе позже. Когда я проходил магистерскую программу, нас попросили составить хронологическую таблицу своей личной жизни и своих утрат. К моему удивлению, я не смог ничего припомнить. Пришлось обратиться за помощью к Нэнси. Начав с раннего детства, она восстановила в моей памяти одну за другой все утраты, вплоть до смерти моего отца, которую я даже не отметил в своем задании. Разум обладает мощным механизмом блокировки той информации, которая слишком болезненна, но она подсознательно контролирует ход наших мыслей, наши чувства и поступки. Обычно Нэнси принимала на себя все вспышки моего гнева и обвинений в том, чего она не делала. Я не имел ни малейшего представления о настоящей причине этих приступов гнева.

Безразличие, которое я демонстрировал по отношению к Нэнси, было очень мучительным для нее. Я пытался убедить себя в том, что мне все равно, что я прекрасно проживу без моей хилой, болезненной жены. Я все время поучал ее, не испытывая к ней никаких нежных чувств. Да я и не знал, как их проявляют, — ведь никто меня этому не учил. Когда она болела, мне было неприятно, и я донимал ее тем, что она долго не выздоравливает, или же вообще не подходил к ней близко.

Однажды я решил, что жена начинает утрачивать связь с действительностью, и принялся всячески подыгрывать ей в этом. Например, зная о том, что она очень любит клубничный джем, я прятал его. Затем, когда она начинала искать его в холодильнике, бормоча: «Точно знаю, что у нас еще оставался клубничный джем», я с невинным видом спрашивал: «Неужели? А я точно помню, что мы его давно съели!» Я сознательно старался «помочь» ей сойти с ума, полагая, что общественное мнение будет на моей стороне, если я решу развестись и жениться на ком-нибудь другом, продолжая при этом свое пасторское служение. Какой стыд вызывают во мне сегодня эти позорные страницы моего прошлого!

Люди, испытавшие в детстве отвержение, часто имеют предубеждение, что в жизни все будут их отвергать. Они склонны так строить свою жизнь и отношения, что всегда оказываются в положении отвергнутых, а это, в свою очередь, еще раз доказывает их никчемность. Другие, наоборот, в подсознательном стремлении избежать отверженности начинают первыми отвергать других. Именно так я и поступал с Нэнси, со своими детьми, друзьями и коллегами.

В глубине души я страшно боялся, что Нэнси когда-нибудь оставит меня и уйдет к другому, который будет лучше, чем я. Когда она училась в аспирантуре, я испытывал страх, полагая, что если она получит такую же степень, как я, или превзойдет меня профессионально, то я не буду ей нужен. Однако я притворно убеждал себя в том, что мое отрицательное отношение к ее стремлению получить степень вызвано тем, что Нэнси может не защитить диссертацию и эта неудача больно ударит по мне. Нэнси знала, что я держал ее на расстоянии, вел себя независимо и не связывал себя никакими обязательствами только в целях самозащиты. Боль, которую я причинял, напоминала ей о том отчуждении, которое проявлял к ней отец в детстве, и эта схожесть в нашем поведении укрепляла ее в мысли, что когда-нибудь я ее тоже покину. Этот страх порождал в ней собачью привязанность, что меня еще больше отвращало и удаляло от нее. С каждым днем эта карусель все набирала ход, чувство отвержения нарастало, а у нас не было ни малейшего представления, как ее остановить.

Раньше мы думали, что чувство отвержения — это лишь одна из характерных травм детства, которая приводит к задержке эмоционального развития. Однако недавно мы пришли к выводу, что ущерб, причиняемый чувством отвержения, намного серьезнее. Мы полагаем, что это чувство, будучи характерной травмой само по себе, в то же время является результатом всевозможных других травм или жестокого обращения в детстве. Именно такого результата добивается дьявол своим воздействием на человека. Ему хочется, чтобы мы, подобно ему, чувствовали себя отверженными и пребывали в отчаянии. Его цель будет достигнута, если нас отвергнут родные, друзья и в конечном итоге даже Бог. Добившись этого или хотя бы вселив в нас это допущение, он приобретет еще одного подданного в своем царстве зла и безысходности.

Отвержение — это коварная черта личности. Она заставляет человека поверить в то, что он никчемен и недостоин любви и спасения. А утративший надежду на будущее в конце концов погубит себя и окружающих, чем поможет дьяволу в достижении его цели.

(Нэнси) Рон и я были почти обречены. Мы настолько поверили лжи о своей никчемности, что стали серьезно подумывать о самоубийстве.

Припоминаю, как однажды я заперлась в единственной во всем доме комнате, где была дверь с замком, села в кресло и попыталась взглянуть на себя со стороны, а заодно проанализировать все происходящее. И вот я мерно раскачивалась в кресле взад и вперед, обхватив колени и упершись в них подбородком. Помню, как я разговаривала сама с собой: «Ты только посмотри на себя! Понимаешь ли ты, что делаешь? Ты же сама работаешь медсестрой в психиатрическом отделении и много раз видела людей, делающих то же самое. Но это были психи, а значит, ты тоже одна из них!» Когда я пришла в себя, то увидела, что уже довольно долго нахожусь в этой комнате и будет лучше, если я как ни в чем ни бывало возобновлю исполнение своих обязанностей, изобразив на лице дежурную улыбку.

Я плеснула в лицо немного холодной воды, чтобы спрятать слезы, посмотрела на себя в зеркало, и сатана тут же прошептал мне на ухо: «Сказать тебе правду? Бог не желает больше знать тебя. Ты такое натворила, что Он поклялся никогда больше не вспоминать о тебе. Он отверг тебя!» Я выросла в богобоязненной семье, где быть отвергнутым Богом означало смерть. Так зачем жить? В детстве я искала признания у своего отца, но, увы, он не умел выразить его. Теперь то же самое происходило в моих отношениях с Небесным Отцом.

(Рон) Я чувствовал, что Нэнси отдаляется от меня, и не понимал, почему. Сначала мать, а теперь другая женщина оставляет меня. Жизненные невзгоды, бизнес, дети, а теперь вот размолвка с женой — все это выбивало меня из колеи. Но моя реакция на эту безысходность была далека от той классической депрессии, которую я изучал в аспирантуре.

Правда заключалась в том, что я снова попадал в ситуацию, когда я перестал быть частью одного целого, стал лишним. Меня обступили мысли: «Мои близкие, да и все вокруг не ценят меня по-настоящему, так что можно смело покончить с жизнью. Меня никто никогда не понимал и не любил; все считали и считают меня ничтожеством. Все, что бы я ни делал, плохо заканчивается, так что всем (моей семье, жене и церкви) без меня будет только лучше».

У подобного чувства отчаяния есть разные оттенки. Оно может появляться в результате сексуального, морального и физического надругательства, а также как чувство отвержения, которое находится у истоков всех этих травм и оскорблений. Вокруг нас очень много людей, считающих себя неудачниками, с несложившимися отношениями; людей, страдающих от недостатка теплоты и привязанности со стороны другого человека. Многие из них безуспешно пытались самостоятельно справиться с этой болью. Мы все должны понять, что улучшения не произойдет, пока у нас не будет ясного знания и понимания причин происходящего.

Исцеление наступило, когда мы увидели всю глубину дьявольского замысла травмировать и причинить вред человеку в том возрасте, когда формируется наш характер, чтобы затем манипулировать нами всю жизнь. Путь освобождения из темницы отвержения лежит через изучение плана этой темницы, разработку маршрута побега, а затем практического осуществления этого побега в мир любви, счастья и радости.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.016 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал