Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Пластилиновая учительница






— Давайте слепим, как мы сидим за столом и лепим!

— И слепим что мы лепим!

— А мы то лепим, что мы лепим, что мы лепим!

...Сами придумали, и сами же покатываются — впервые, мо­жет быть, столкнувшись с явлением многослойной игры, с взрос­лой рефлексией: я думаю о том, что я думаю, что я думаю...

— Мы слепим то, что мы лепим, но откуда мы знаем, что слепим, пока не слепим?

Чтобы материализовать предмет обсуждения, ставлю на стол коробку, вверх дном. Коробка из-под печенья — безусловно стол. Дальше накатано — стулья, на стульях — кто? Мы сами! А как нам изобразить самих себя? В рисунке ребенок умеет передать характерное (естественно, по-детски), а вот как это сделать в скульп­туре? Дети не чувствуют соотношения масс и глубин, чем в значи­тельной мере определяется характер в скульптуре. Но идея завладе­ла детьми, назад ходу нет.

Долго спорим, кто кого лепит. Наконец разобрались — попарно, бесхозной осталась я.

— Ничего, не волнуйтесь, — сказал мальчик Женя, с редкими мелкими зубами, — я быстро леплю. Я успею и эту, как там ее...

— Юлю, — подсказываю.

Дети быстро забывают, как кого зовут.

— Да, Юлю сделаю, потом вас. Уложусь.

Женя очень серьезный человек. Его воспитывает дедушка. Де­душка просвещает Женю по части мировых проблем, так что в во­ображаемое путешествие по Франции Женя с нами не поехал — там Миттеран. Вот к Марше — пожалуйста. В Италию тоже не по­желал — страна НАТО.

При всем видно, что он не детсадовский, а именно домашний дедушкин ребенок. Лексика, манера поведения — стариковские, обстоятельные.

Дети, кажется, впер­вые всматриваются друг в друга. Это их веселит. Я пытаюсь пояснить, как устроены глаза, как — уши, показываю на большой глиняной болванке, как пальцами вдавливать глазницы — ямы для глаз, как ущипнуть пластилин, чтобы появился нос. Все это для них большая но­вость. Прежде, в пять лет, они ограничивались цвет­ными точками и черточка­ми, а теперь выросли и уже могут лепить, как на­стоящие взрослые скульп­торы. Поначалу выходят сплошные носатые про­фили. И сходства ни­какого. Но, может, спасут прически, цвет глаз? На глаза идет бисер. Он цветной, каждый может вы­брать свой цвет. С бисе­ром пошло веселей. На одежду пустили фантики, тоже не любые, под цвет.

Кое-как усадили друг друга на стулья. Осталось последнее - слепить то, что лепит визави.

— Ты что хотел сделать? — спрашивают друг друга. — Мащинку бы схотел?

— Схотел. Или пирамиду.

— Пирамиду — с ней возня, давай машинку лучше.

— А на цветок согласишься?

— Нет, я их не умею. Я умею змею.

— Змею — что! Выкатишь, а потом такую штучку в рот.

— Язык?

— Жало!

— А ты куклу за меня лепи. С закрывающими глазами. И чтоб «мама» говорила.

— Как же я пищак влеплю?

— Пищик не надо, я сама за нее скажу «мама».

— Крокодила сделать?

— Нет, крокодила я боюсь. Лучше мышку.

— У нее хвост тонкий, я его не могу.

— А ты все слепи, а хвост я сам приделаю.

Женя меж тем добрался до меня. Смотрит изучающе.

— Если я вам уши большие вылеплю, вы на меня не обидитесь?

— Нет.

— Так хочется большие уши сделать! – говорит Женя мечтательно.

— У нее и ушей нет, — заявляет Аня.

— У всех есть уши.

— Где ты видишь? — спрашивает Аня с вызовом.

— Они под волосами, вон кругляшки топырятся.

Насчет ушей Женя зря — уши у меня вовсе не топырятся, толь­ко на фотографиях годовалого возраста они действительно торчат на круглой, почти без волос, голове. Может, Женя смотрит в глубь десятилетий?

— Просто хочу сделать посмешней, вот и все, — говорит он и прилепляет к пластилиновому шару по варенику. — Остальное будет, как в жизни, — утешает он меня.

И правда — остальное вышло похоже: фигура, сапоги, волосы. Задумано — выполнено. Женя с удовлетворением смотрит на наш труд.

— Империалисты бы лопнули.

— От чего?

— От зависти. У них дети по помойкам ходят, а у нас — учат­ся в школе.

— У нас по помойкам голуби и кошки ходят, — говорит Аня. - Я так люблю по помойкам ходить... Меня мама называет «помоечница».

Женя смотрит на Аню, подняв бровь. Скептически. Аня явно говорит что-то не то.

— Как это сохранить?

— В морозильнике, — говорит Аня. — Мама все мои лепки в морозильник кладет.

— Тогда нам нужно весь класс заморозить. Будем как пингви­ны на Северном полюсе.

— А давайте вообще тут жить! — предлагает Виталик. — Слепим одеяла, подушки, еду, устроимся как-нибудь.

— Тогда мы должны стать пластилиновыми, — замечает Женя.

— Я, например, и так пластилиновая, — говорю. — Разве вы не замечали?

— Нет, вы живая.

— Нет, пластилиновая.

— Из пластилина не идет кровь, когда палец иголкой уколешь. — А из нормального человека идет.

— И у пластилинового идет.

Намазала красной гуашью ладонь изнутри, подхожу к Виталику. У Виталика папа опыты над мышами производит, может, и Ви­талик отважится уколоть меня стекой. Уколол. Разжимаю ладонь, показываю всем — пожалуйста, кровь.

Кто-то поверил, что я пластилиновая, а кое-кто, в том числа Женя, наотрез не соглашается.

На следующий раз родители спрашивают, правда ли я детям сказала, что я пластилиновая. Они три дня их донимали: учительница по лепке пластилиновая или нет?

— Дело в том, — говорю родителям, — что я и вправду плас­тилиновая. И ничего тут не поделаешь. Привыкнете и перестанете обращать на это внимание.

— Детям головы дурите, теперь за нас взялись! — грозный голос бабушки Ляли вернул меня к действительности. — Ас нами шутить нечего!

И то правда — со взрослыми шутки плохи.

" …И сам себя всю жизнь баюкай..."

Стихи — это концентрированное, образное высказывание. Дети рифмуют, рифма притягивает их, вводит в ритмично организованное пространство, моделирует речь. Мы часто сочиняем на уроках. Не создаем стихи, а просто говорим в рифму.

Вот спешит грузовик, он везет... маховик.

Вот идет ученик — он несет нам дневник. И т. п. и т. д.

Это ни в коем случае не стихи, а разговор в рифму. Борису Никитичу я доношу на детей с неразвитым слухом. С ними ему приходится заниматься более интенсивно.

Сын в детстве плохо спал. Приходилось часами возить его в кроватке туда-сюда, укачивать, т. е. навязывать ритм. Когда уста­вала рука, я читала ему стихи. Под мандельштамовское «Только детские книги читать, только детские мысли лелеять, все большое далеко развеять, из глубокой печали восстать» он успокаивался и засыпал. Что-то магическое было, значит, для него в этом раскачи­вающемся ритме. Вообще из всех стихов успокаивали именно протяжные, густые, как мед, стихи Мандельштама. Но тут и другое: это мои любимые стихи. Напевая их над кроваткой, я забывала, что в тазу — гора пеленок, что нужно срочно дописать статью.

«С притворной нежностью у изголовья стой, и сам себя всю жизнь баюкай, как небылицею, своей томись тоской. И ласков будь с надменной скукой...» Стихи освобождали от мелких обязательств и обращали к вечному, к теплу... от спички. «Немного теплого куриного помета и бестолкового овечьего тепла; Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота — И спичка серная меня б согреть могла».

Возможно, именно Мандельштам оказал влияние на Федю. Он очень чуток к поэзии. Дочь — заядлая сказочница. Это заслуга мужа, он каждый вечер придумывает свои или читает чужие сказки.

Дом Марины Цветаевой был пропитан музыкой. Мать — про­фессиональный музыкант — обучала не игре, но главным образом восприятию музыки. Как? Через свою любовь, приверженность ей. То, что мы любим, как правило, любят дети. Передается не только наследственность, но и любовь. И даже в конкретных формах.

Маня лепит точно, как я в детстве. Насадила еловые иглы (деревья) на фанеру, вылепила мышь крошечную с микроскопической лейкой — мышь поливает деревья. Мышь постарше катает по лесу коляску с мышонком. Только я лепила преимущественно людей, а Маня — зверей. Но идеи и исполнение на редкость схожи.

Я выросла на стихах. В нашем доме они звучали дни и ночи на­пролет. Мама говорит, что я знала наизусть сказки Пушкина. А вот в пединститут меня не приняли именно потому, что я не помнила письма Татьяны, и я действительно наизусть, к стыду своему, помню от силы шесть стихотворений. Стихов я не писала, но они имеют на меня самое сильное воздействие по сей день. От картины «Девятый вал» уже не тошнит, живопись не захватывает с такой силой, как в детстве и отрочестве, но от настоящих стихов бро­сает в настоящую дрожь.

Традиция семейных чтений ушла во времена преданий. Теле­визор вытеснил книги из привычного обихода. Заставил умолкнуть голос матери, читающей детям сказки на ночь. Передача «Спо­койной ночи, малыши!» интереснее. Там мультфильмы показывают, хорошие книги инсценируют. Родители, таким образом, могут быть свободны. Но как птица приносит своим птенцам пищу в клюве, так и мать должна со своего, а не с телевизионного голоса потчевать детей поэзией.

Отсутствие поэтической культуры скверно отражается на детях. Их речь делается убогой, расхлябанной. Дело тут не в словарном запасе, а в умении строить фразу, в сцеплении слов, рождающих образ. Точное слово — результат стиховой культуры. «Сорняки», с которыми борются учителя-словесники, могут быть искоренены не вычеркиванием их красной ручкой, не снижением оценки за стиль изложения, а введением лучших образцов поэзии в школьные программы.

У нас же в начальной школе детей заставляют зазубривать та­кие тексты, которые способны лишь отвратить от поэзии.

Я читаю детям стихи не для того, чтобы они потом лепили кота ученого или тридцать три богатыря оптом, а ради собствен­ного удовольствия и, естественно, потому, что им нравится слу­шать. Когда делаешь это как бы бесцельно, получаешь неожиданный результат.

Он — в лаконизме. После стихов дети вдруг перестают гро­моздить множество различных форм друг на друга. Они ищут как бы самый простой, но и выразительный способ передачи образа. В скульптурах возникает ритм. Значит, хорошие стихи способны организовать мышление ребенка, и это сразу отражается на всем что он делает. Сразу — это не значит: прочел стихи и смотришь - аккуратно ли он ест или все равно расплескивает суп вокруг тарелки. Нет, стихи накапливаются в организме, если применим такой «физиологизм» к стихам, — они насыщают память поэтическими концентрированными образами, воздействуют на развитие слуха и речи.

Я бы не заставляла детей заучивать стихи наизусть. То, что западет в душу, запомнится само собой.

Зубрежка непродуктивна, как рисование с натуры гипсов и черепов, лепка копий без внутренней потребности. Почему великие мастера занимались штудиями? Потому что так велел маэстро? Да нет же, это было художническим актом, как и оригинальное их творчество. Следуя знаменитым грекам и римлянам, они осваивали путь построения канонической формы. Они шли по стопам ге­ниальных предшественников, постигая процесс изнутри. И на этом учились.

Теперешние мученики художественных школ — понимают ли они задачу копирования? Нет, им нужно добиться сходства любыми путями. Вот они и мерят по отвесу, считают, сколько раз уложился нос в голове: три — правильно. Так же как и механическое заучи­вание стихов, механическое копирование таит в себе губительную опасность для художника — он перестает творчески мыслить. Вместо «хочу» выступает «надо». Творца вытесняет ремеслен­ник.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.008 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал