Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Благодарности 35 страница






Мне тоже удалось кое — что заполучить. С огромным наслаждением я прочитала никсоновские «Шесть кризисов» (конечно, несколько причесанные, учитывая его антикоммунистическое прошлое), «Лучшие, великолепные» Дэвида Халберстама, «Взлет и падение Третьего Рейха» Уильяма Л. Ширера, «Ветры войны» Германа Воука с их современной (для меня) картиной мира. Описания администрации Кеннеди в «Лучших, великолепных» восхищали меня расслабленной атмосферой, царившей в американском правительстве, которое так отличалась от моего — далекого, страшного, за семью печатями. Меня завораживал стиль документальной прозы — такой невозмутимый и отстраненный! Даже «Шесть кризисов» Никсона казались образцом спокойствия по сравнению с языком китайской прессы, словно молотком вбивавшей читателям в голову брань, клевету и голословные утверждения. В «Ветрах войны» даже больше, чем величественные описания времен, меня впечатлили отступления, рассказывавшие, насколько большое место в голове западных женщин занимает мода, какой у них широкий выбор цветов и стилей одежды, как легко ее купить. В двадцать лет я была обладательницей лишь двух — трех нарядов, таких же, как у всех остальных — почти все синее, серое или белое. Я закрывала глаза и тешила воображение прекрасными платьями, которых никогда не носила и не видела.

Приток сведений о загранице, разумеется, явился следствием общей либерализации после падения Линь Бяо, но приезд Никсона послужил удачным предлогом: китайцы не должны «потерять лицо», показав, что представления не имеют об Америке. В те дни каждый шаг к разрядке сопровождался притянутыми за уши политическими объяснениями. Изучение английского теперь считалось не наказуемым деянием, а достойным занятием: благодаря ему можно было «приобрести друзей по всему миру». Чтобы не обеспокоить и не напугать высокого гостя, упразднили воинственные названия улиц и ресторанов, данные им в начале «культурной революции» «бунтарями». В Чэнду, хотя Никсон туда и не доехал, ресторан «Запах пороха» вновь стал «Дуновением благоуханного ветра».

Я провела в Пекине пять месяцев. Наедине я всегда думала о Дэе. Мы не переписывались. Я посвящала ему стихи, но оставляла их при себе. Постепенно надежды на будущее одержали верх над сожалениями прошлого. Особенно мои мысли занимала поразительная новость: впервые с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, открылась возможность, о которой я не смела и мечтать — поступить в университет. Последние несколько лет в университет в Пекине стали понемногу принимать студентов; казалось, скоро откроются университеты по всей стране. Чжоу Эньлай обращал внимание на изречение Мао о том, что университеты все еще необходимы, особенно в сфере естественных наук и технологий. Мне не терпелось вернуться в Чэнду и начать готовиться.

На завод я возвратилась в сентябре 1972 года, увидела Дэя и не почувствовала боли. Он тоже успокоился, лишь иногда проявлял признаки легкой меланхолии. Мы снова дружили, но больше не говорили о поэзии. Я погрузилась в подготовку к поступлению, хотя и не знала куда именно. Выбирать не приходилось. Мао изрек, что «в образовании следует произвести революционные перемены». Кроме всего прочего, это означало, что при распределении по специальностям не учитывать интересы студентов было бы индивидуализмом, буржуазным пороком. Я начала изучать все основные предметы: китайский, математику, физику, химию, биологию и английский.

Мао также провозгласил, что студентов не следует набирать, как раньше, из выпускников средних школ — они должны найтись среди рабочих и крестьян. Это меня устраивало, потому что недавно я была самой настоящей крестьянкой, а теперь трудилась на заводе.

Чжоу Эньлай решил устроить вступительный экзамен, хотя слово «экзамен» ему пришлось заменить выражением «проверка обладания кандидатом некоторыми базовыми знаниями, а также его умения анализировать и решать конкретные задачи» — это определение сформулировали на основе слов Мао. Новая процедура заключалась в том, что сначала человек получал рекомендацию своего учреждения, затем сдавал вступительные экзамены, а комиссия соотносила экзаменационные оценки с «политическим поведением» заявителя.

Почти десять месяцев все вечера, выходные и значительную часть рабочего времени я корпела над учебниками, не попавшими в хунвэйбинские костры. Их давали друзья.

В моем распоряжении была целая сеть репетиторов, которые с радостью уделяли мне свое свободное время. Любители учения чувствовали родство. Такова была реакция народа с высокоразвитой культурой, которую подвергли почти полному уничтожению.

Весной 1973 года Дэн Сяопина реабилитировали и назначили вице — премьером, фактическим заместителем больного Чжоу Эньлая. Я пришла в восторг. Возвращение Дэна казалось мне верным знаком, что «культурная революция» идет на убыль. Он славился как блестящий руководитель, который стремится строить, а не разрушать. Мао сослал его в относительно безопасное место — на тракторный завод, откуда его можно было вернуть в случае падения Чжоу Эньлая. Хоть и одержимый жаждой власти, Мао никогда не сжигал все мосты.

Реабилитация Дэна радовала меня и по личным причинам. В детстве я близко знала его мачеху, мы многие годы жили по соседству с его единокровной сестрой, которую звали «тетя Дэн». Они с мужем попали в опалу из — за одного только родства с Дэном, и жители нашего блока, которые до «культурной революции» заискивали перед ней, теперь ее сторонились. Но мы здоровались с ней как всегда. Она, со своей стороны, была одной из немногих, кто высказывал нам восхищение поведением отца на самом пике преследований. В те времена даже кивок, даже мимолетная улыбка ценились на вес золота; наши семьи связала теплая дружба.

Летом 1973 года начался прием в университеты. Я ожидала его результатов словно решения вопроса жизни и смерти. Одно место на факультете иностранных языков Сычуаньского университета выделили Второму управлению легкой промышленности Чэнду, к которому относилось двадцать три завода, в том числе и мой. Каждое предприятие должно было выдвинуть на экзамен одного кандидата. У нас на фабрике было несколько сотен рабочих, и из них, вместе со мной, заявление подали шестеро. Провели выборы кандидата; меня выбрали четыре из пяти заводских цехов.

В нашем цехе имелась еще одна кандидатка — моя девятнадцатилетняя подруга. Нас обеих любили, но проголосовать могли только за одну. Ее имя огласили первым. Воцарилось неловкое молчание — очевидно, люди пребывали в нерешительности. Я почувствовала себя очень несчастной: чем больше проголосует за нее, тем меньше за меня. Вдруг она встала и сказала с улыбкой: «Я снимаю свою кандидатуру в пользу Юн Чжан. Я на два года ее моложе. Попытаю силы в следующем году». Рабочие облегченно рассмеялись и пообещали проголосовать за нее в следующий раз. Они сдержали слово. В 1974 году она поступила в университет.

Ее жест, так же как и исход голосования, глубоко меня растрогали. Рабочие помогли сбыться моей мечте. Не помешало и мое происхождение. Дэй заявления не подал — он знал, что никаких шансов у него нет.

Я сдала экзамены по китайскому, математике и английскому. Накануне от волнения не могла заснуть. В обеденный перерыв дома меня ждала сестра. Она нежными движениями помассировала мне голову, я впала в полудрему. Задания были примитивными, старательно выученные мной геометрия, тригонометрия, физика и химия не понадобились. Я получила высшие отметки по всем предметам, а устный английский сдала лучше всех в Чэнду.

Но меня ожидал страшный удар. 20 июля в «Жэньминь жибао» появилась статья о «пустом экзаменационном листе». Человек по имени Чжан Тешэн, сосланный в деревню под Цзиньчжоу, не сумел ответить на экзаменационные вопросы и сдал пустой лист вместе с письмом, где экзамены приравнивались к «реставрации капитализма». Его письмо перехватил заправлявший провинцией Мао Юаньсинь, племянник и личный помощник Мао. Мадам Мао и ее присные заявили, что внимание к успеваемости свидетельствует о «буржуазной диктатуре». «Что случится, если даже вся страна разучится читать и писать? Ведь главное — это триумф культурной революции!» — восклицали они.

Сданные мной экзамены объявили недействительными. Теперь в университеты принимали исключительно на основании «политического поведения». Но как его предъявить? На фабрике мне выдали характеристику, составленную после «коллективного обсуждения» бригады электриков. Дэй написал черновик, а моя бывшая наставница — электрик довела его до полного блеска. Я изображалась абсолютным воплощением добродетелей. Равных мне рабочих в истории не существовало. Но я ни капли не сомневалась, что остальные двадцать два кандидата принесли бумаги ничуть не хуже. Различить нас было невозможно.

Официальная пропаганда ответа на вопрос не давала. Один вовсю расхваливаемый «герой» кричал: «Ты спрашиваешь меня о праве на университет? Вот оно!» — и он показывал мозоли на руках. Но у нас у всех были такие же. Все работали на фабриках, а до этого почти все — в деревне.

Оставался только блат.

Большинство начальства Сычуаньской приемной комиссии были реабилитированными старыми коллегами отца; они восхищались его мужеством и принципиальностью. Однако отец, как ни желал, чтобы я получила высшее образование, не мог к ним обратиться. «Это нечестно по отношению к тем, у кого нет связей, — повторял он. — Что бы стало с нашим государством, если бы так делались дела?» Я заспорила с ним и в конце концов расплакалась. Я, должно быть, выглядела очень жалко, потому что в итоге он сказал со страдальческим лицом: «Хорошо, я это сделаю».

Я взяла его за руку, и мы направились в больницу в полутора километрах от нашего дома, где проходил диспансеризацию один из высокопоставленных членов приемной комиссии: практически всех своих жертв «культурная революция» сделала глубоко больными людьми. Отец шел медленно, опираясь на палку. От былой энергии и целеустремленности не осталось и следа. Я смотрела, как он идет шаркающей походкой, отдыхает каждые пять минут и мучается не только телом, но и душой, и все порывалась сказать: «Давай вернемся». Но мне очень хотелось попасть в университет.

Дойдя до больничного двора, мы присели на краю низкого каменного мостика. Отец выглядел истерзанным. В конце концов он проговорил: «Простишь ли ты меня? Мне очень трудно это сделать…» На мгновение я почувствовала горькую обиду и чуть не крикнула ему, что предлагаю ему самый честный выбор, что я так мечтала поступить в университет, что заслужила его — упорной работой, результатами экзаменов, тем, что меня выбрали. Но отец и так все это знал. Ведь именно он вложил в меня жажду знаний. Но у него были свои принципы, и, любя его, я должна была принять его таким, каков он есть, понять, как сложно ему быть нравственным человеком в безнравственной стране. Я сдержала слезы и сказала: «Разумеется». Мы молча поплелись обратно.

Как мне повезло с моей находчивой мамой! Она обратилась к жене председателя приемной комиссии — и та поговорила со своим мужем. Мама сходила и к другим начальникам и убедила их поддержать мою кандидатуру. Она особенно подчеркнула мои экзаменационные отметки, потому что знала, что это подействует на бывших «попутчиков капитализма» сильнее всего. В октябре 1973 года я приступила к изучению английского языка на факультете иностранных языков Сычуаньского университета, находящегося в Чэнду.

 

26. «Сладкая иностранная вонь»: Изучение английского в последние годы Мао (1972–1974)

 

Когда осенью 1972 года мама вернулась из Пекина, все свои силы она стала отдавать нам, пятерым детям. С моим самым младшим братом, Сяофаном, тогда десятилетним, требовалось заниматься дополнительно, потому что он несколько лет не ходил в школу. Будущее остальных детей также в основном зависело от нее.

Паралич, в котором общество пребывало шесть лет, породил множество социальных проблем, которые никто не собирался решать. Одной из самых серьезных были сосланные в деревню подростки, которые мечтали вернуться в город. После гибели Линь Бяо у некоторых из них появилась такая возможность, отчасти потому, что государству требовалась рабочая сила для восстановления городского хозяйства. Однако государство должно было строго контролировать число возвращенцев: оно отвечало за обеспечение горожан продовольствием, жильем и рабочими местами.

Так что борьба за немногочисленные «обратные билеты» была очень острой. Существовали специальные правила. Например, не могли вернуться вступившие в брак. Ни одна городская организация не приняла бы женатого или замужнюю. Поэтому моя сестра не имела права ни на работу в городе, ни на место в университете — а других законных способов вернуться в Чэнду не существовало. Она очень тосковала по мужу; его завод вновь заработал, и теперь он не мог жить с ней в Дэяне за исключением двенадцати дней в году — времени официального «брачного отпуска». Она могла вернуться в Чэнду, только получив справку, что у нее неизлечимое заболевание — так поступали многие, кто оказался в сходном положении. Мама достала у знакомого врача справку, гласившую, что у Сяохун цирроз печени. Сестра вернулась в конце 1972 года.

Теперь дела делались по блату. К маме каждый день приходили посетители: учителя, врачи, медсестры, актеры, мелкие чиновники — и все они просили вытащить из деревни своих детей. Часто моя безработная мама была единственной их надеждой, и она использовала все свои личные связи. Отец в этом не участвовал; он слишком верил в принципы, чтобы «хлопотать».

Даже когда официальный канал работал, только знакомство могло гарантировать, что все пройдет гладко и не случится никакой беды. Мой брат Цзиньмин выбрался из деревни в марте 1972 года. Рабочих из его коммуны набирали две организации: фабрика электроприборов в уездном городе и неизвестное предприятие в западном районе Чэнду. Цзиньмин хотел вернуться, но мама навела справки у друзей в западном районе и выяснила, что работу предлагает скотобойня. Цзиньмин тут же забрал заявление и отправился трудиться на местную фабрику.

На самом деле это был крупный завод, переведенный из Шанхая в 1966 году в рамках плана Мао укрыть промышленность в горах Сычуани от американского или советского нападения. Честность и трудолюбие Цзиньмина произвели на товарищей благоприятное впечатление, и в 1973 году он стал одним из четырех молодых людей, отобранных заводом из двухсот кандидатов в студенты. Письменные экзамены он сдал блестяще, без малейшего труда. Но, поскольку отца так и не реабилитировали, мама позаботилась, чтобы во время обязательной «политической проверки» университет не испугался этого обстоятельства — следовало создать ощущение, что обвинения вот — вот снимут. Она также приняла меры, чтобы место Цзиньмина не занял какой — нибудь провалившийся на экзаменах абитуриент с нужными связями. В октябре 1973 года, когда я начала учебу в Сычуаньском университете, Цзиньмина приняли в Инженерный институт Центрального Китая, находившийся в Ухане. Ему предстояло изучать литейное дело. Брат предпочел бы физику, но все — таки был на седьмом небе от счастья.

Пока мы с Цзиньмином пытались прорваться в университет, второй мой брат, Сяохэй, пребывал в подавленном состоянии духа. Для поступления в вуз прежде всего требовалось принадлежать к рабочим, крестьянам или солдатам, а он не имел ни с одной из этих категорий ничего общего. Власти по — прежнему в массовом порядке высылали городскую молодежь в деревню. Именно это будущее и моего брата его — если только он не вступит в армию. На одно место претендовали десятки человек, выручить могло только знакомство.

Мама пристроила Сяохэя в декабре 1972 года, с огромными трудностями, потому что отца до сих пор не оправдали. Сяохэя направили в авиационное училище в Северном Китае. После трехмесячного обучения он стал радистом, работал по пять часов в день, весьма вальяжно, а остальное время посвящал «политзанятиям» и производству продовольствия.

На «политзанятиях» все утверждали, что вступили в вооруженные силы, чтобы «следовать указаниям партии, защищать народ, оборонять Родину». Но существовали и более актуальные причины. Молодые горожане не хотели оказаться в деревне, а крестьяне рассчитывали использовать армию как трамплин для переезда в город. Крестьянам из бедных районов военная служба по меньшей мере сулила относительную сытость.

В 1970–е годы вступление в партию, так же, как и в армию, теряло всякую связь с идеологией. В заявлениях все писали, что «дело партии великое, славное и правое» и что «стать коммунистом — значит посвятить жизнь священнейшему долгу человека: освобождению мирового пролетариата». Однако большинство в первую очередь стремилось к собственной выгоде. Без вступления в партию нельзя было стать офицером; офицер же при увольнении автоматически становился «госслужащим» с гарантированной зарплатой, престижем и властью, не говоря уж о городской прописке. Рядовой возвращался в родную деревню и вновь становился крестьянином. Каждый год перед демобилизацией среди военнослужащих ходили слухи о самоубийствах, нервных срывах и депрессиях.

Однажды вечером Сяохэй вместе с примерно тысячью человек — солдатами, офицерами, членами офицерских семей — смотрел кино на открытом воздухе.

Вдруг застрекотал пулемет и прогремел взрыв. Люди стали в панике разбегаться. Стрелял часовой, которого вскоре должны были демобилизовать и отослать обратно в деревню, потому что его не приняли в партию, а следовательно и в офицеры. Сначала он убил комиссара подразделения, которого считал виновным в своем провале, а затем принялся беспорядочно строчить по толпе и размахивать гранатой. Погибло еще пятеро — жены и дети офицеров. Более десятка получили ранения. Солдат забежал в жилой дом; однополчане окружили его и через громкоговорители приказали сдаться. Но едва часовой пальнул из окна, они позорно бежали, развеселив сотни увлеченных зрителей. В конце концов явился спецотряд. После ожесточенной перестрелки бойцы ворвались в квартиру и обнаружили, что часовой покончил с собой.

Как и все, Сяохэй хотел вступить в партию. Для него это не было делом жизни и смерти, как для бывших крестьян, которые по окончании военной службы обязаны были вернуться в деревню. Солдаты возвращались туда, где их призвали, и Сяохэй, ушедший в армию из Чэнду, имел право в любом случае получить там работу. Но членство в партии улучшало перспективы, а также давало более широкий доступ к информации, чем тоже не стоило пренебрегать, ибо Китай в ту пору представлял собой интеллектуальную пустыню, где нечего было читать, кроме агиток.

Помимо этих практических соображений, существовало еще одно — страх. Для многих вступить в партию означало получить своеобразную индульгенцию. Члены партии пользовались большим доверием, чем остальные, и это чувство относительной безопасности весьма согревало душу. К тому же в сверхполитизированной среде, окружавшей Сяохэя, нежелание вступать в партию, что непременно отмечалось в личном деле, выглядело подозрительно: «Это еще почему?» Подавшие заявление, но не принятые тоже внушали подозрение: «Не взяли? Что — то тут не так…»

Сяохэй читал классиков марксизма с неподдельным интересом, ведь только их тексты и можно было раздобыть, а ему нужно было как — то утолять интеллектуальную жажду. К тому же, в Уставе Коммунистической Партии Китая говорилось, что для вступления в нее прежде всего нужно овладеть марксизмом — ленинизмом, и брат надеялся, что сможет сочетать интерес с практической выгодой. Но ни на командиров, ни на товарищей его знания не производили впечатления. Напротив, полуграмотные люди, в основном выходцы из крестьян, не понимавшие Маркса, сочли, что Сяохэй выхваляется перед ними. Его критиковали за чванство и за то, что он отделяет себя от коллектива. В общем, ему нужно было искать какой — то другой путь в партию.

В первую очередь, как он вскоре понял, надо было угождать непосредственным начальникам, а уж потом — товарищам. Кроме уважения коллектива и ударного труда, требовалось еще «служить народу» в самом прямом смысле слова. Как правило, в армии неприятную и черную работу обычно поручают низшим чинам, в китайской же армии охотники, добивавшиеся чести вступить в партию, сами вызывались натаскать воды для умывания или подмести территорию. Подъем был в 06: 30 утра, «честь» вставать еще раньше выпадала на долю кандидатов в члены партии. А их было так много, что разгорались драки: чтобы «забить» себе метлу, люди вставали все раньше и раньше. Однажды Сяохэй проснулся от шарканья метлы в четыре утра.

Существовали и другие важные сферы деятельности, и самой значительной была продовольственная.

Даже офицерский паек был крайне скудным. Мясо давали один раз в неделю. Каждая рота сама выращивала зерновые и овощи, сама выкармливала свиней. Во время деревенской страды ротный комиссар выступал с зажигательными речами: «Товарищи, настал час! Партия нас проверяет! К вечеру мы должны пройти все поле. Да, для этой работы требуется вдесятеро больше людей, чем есть. Но каждый из нас, революционных бойцов, может трудиться за десятерых! Коммунисты должны играть руководящую роль. Тем же, кто мечтает вступить в партию, пришло время показать, на что они способны. Тот, кто пройдет испытание, станет коммунистом сегодня вечером — прямо на поле боя!»

Члены партии действительно старались вовсю, но роль у них была «руководящая», так что по — настоящему выкладываться приходилось кандидатам — «коммунистам полевого призыва», которые в конце дня поднимали сжатую в кулак правую руку и давали клятву «всю жизнь бороться за славное дело коммунизма». Однажды Сяохэй до того доработался, что потерял сознание и рухнул посреди поля, в результате чего угодил в больницу, где провалялся довольно долго.

Наипрямейшей дорогой в партию являлось свиноводство. У роты было несколько десятков свиней, и они занимали ни с чем не сравнимое место в солдатских сердцах; офицеры и рядовые не отходили от свинарника, наблюдая, отпуская замечания и желая свиньям быстрого прибавления в весе. Если хрюшки процветали, свинари пользовались всеобщей любовью, и на эту должность имелось множество претендентов.

Сяохэй всецело посвятил себя свиноводству. Работа была тяжелая, грязная, не говоря уж о психологической ее стороне. Приходилось вставать ни свет ни заря, чтобы покормить питомцев. Когда свиноматка поросилась, дежурили ночами, чтобы она не заспала приплод. Драгоценные соевые бобы курсанты собирали, промывали, мололи, отжимали, а полученное «соевое молоко» любовно преподносили кормящей матери, чтобы усилить лактацию. Жизнь в военной авиации мало походила на то, что некогда представлялось Сяохэю. Пожалуй, не меньше трети армейской службы ушло на «производство продовольствия». После года беззаветного служения свиньям Сяохэя приняли в партию. Тут он, как и многие другие, дал себе расслабиться.

Каждый новоявленный партиец ставил себе цель выбиться в офицеры, что сулило двойную выгоду по сравнению с членством в партии как таковым. Поэтому очень важно было не настраивать против себя начальство. Как — то Сяохэя вызвали к одному из политруков училища. Сяохэй места себе не находил, не зная, что его ждет — удача или беда. Политрук, толстяк лет пятидесяти с налитыми кровью глазами и громким командирским голосом, встретил брата чрезвычайно благосклонно: закурив, стал расспрашивать Сяохэя о его социальном происхождении, возрасте и состоянии здоровья. Затем последовал вопрос о невесте, и Сяохэй ответил, что невесты у него пока нет. А про себя подумал, что такая личная заинтересованность — пожалуй, хороший знак. Политрук продолжал нахваливать его: «Ты добросовестно изучал марксизм — ленинизм и учение Мао Цзэдуна. Ударно трудился. Коллектив тебя одобряет. Ты, конечно, не задавайся, скромность — залог успеха», и так далее. К тому времени, как политрук стал тушить бычок, Сяохэй уже думал, что звание у него в кармане.

А тот снова закурил и стал рассказывать о пожаре на хлопкопрядильной фабрике и о работнице, сильно обгоревшей при спасении «государственной собственности». Ей ампутировали и руки и ноги, только и осталось, что голова да туловище; но, подчеркнул политрук, не пострадали ни лицо, ни, что еще важнее, детородные органы. Политрук сказал, что она героиня и ее собираются широко прославить в прессе. Партии хотелось бы пойти навстречу ее желаниям, а она призналась, что мечтает выйти замуж за летчика. Сяохэй молод, хорош собой, свободен и может стать офицером в любую минуту…

Сяохэю было жалко девушку, но жениться на ней не хотелось. Как отказать политруку? Какие доводы привести? Любовь? Но партия считала, что любовь — классовое чувство, а кого же любить, если не коммунистическую героиню? То, что он с ней не знаком, не поможет ему сорваться с крючка: в Китае многие браки совершались по решению партии. Как партиец, а тем более ожидающий производства в офицеры курсант, Сяохэй обязан был сказать: «Я беспрекословно повинуюсь воле партии!» А он к тому же проболтался, что у него нет невесты. Голова его бешено работала в поисках вежливого отказа, а политрук тем временем распространялся о преимуществах подобного брака: Сяохэй незамедлительно станет офицером, его прославят как героя, жене назначат постоянную сиделку и всю жизнь будут выплачивать щедрое денежное содержание.

Политрук закурил следующую папиросу и замолчал. Сяохэй тщательно подбирал слова. Рассчитав риск, он спросил, приняла ли уже партия решение. Он знал, что партия всегда предпочитает «добровольцев». Как и ожидалось, политрук сказал «нет» — решать Сяохэю. Сяохэй рискнул: он «признался», что, хотя у него нет невесты, мать нашла ему подругу. Чтобы переплюнуть героиню, подруге требовались два качества: безупречное классовое происхождение и доблестный труд — в вышеозначенной последовательности. Она стала дочерью командующего большим военным округом, работающей в госпитале. Они уже начали «говорить о любви».

Политрук отступил, заявив, что только хотел знать мнение Сяохэя и не собирается навязывать ему супругу. Брата не наказали, а некоторое время спустя даже произвели в офицеры и назначили в службу наземной связи. А калеку — героиню согласился взять в жены крестьянский парень.

Тем временем мадам Мао со товарищи вновь принялись, не покладая рук, ставить стране палки в колеса. В промышленности их лозунгом было: «Остановить производство — уже революция». Для сельского хозяйства, в которое они теперь вмешались всерьез, «лучше социалистические сорняки, чем капиталистические урожаи». Перенимать иностранные технологии значило «нюхать, как воняют иностранцы, и говорить: «Ах, как сладко!»». В образовании: «Нам нужны неграмотные трудящиеся, а не духовные аристократы». Они подначивали школьников бунтовать против учителей; в январе 1974 года в Пекине вновь били окна и ломали парты и стулья, как в 1966 году. Мадам Мао сравнила это «с революционными действиями английских рабочих XVIII века, уничтожавших машины». Вся эта демагогия имела одну цель: осложнить жизнь Чжоу Эньлаю и Дэн Сяопину и породить хаос. Мадам Мао и прочие деятели «культурной революции» могли «блистать» только в разрушении. В созидании им не было места.

Чжоу и Дэн осторожно пытались открыть страну внешнему миру, поэтому мадам Мао начала новую атаку на зарубежную культуру. В начале 1974 года в прессе прошла большая кампания против итальянского режиссера Микеланджело Антониони, снявшего фильм о Китае; в Китае никто этого фильма не видел и мало кто слышал как о фильме, так и о самом Антониони. После гастролей Филадельфийского оркестра ксенофобия распространилась и на Бетховена.

За два года после падения Линь Бяо надежды сменились в моем сердце отчаянием и гневом. Утешало лишь то, что вообще происходила какая — то борьба, что безумие не одерживало безусловной победы, как в первые годы «культурной революции». Теперь Мао не оказывал явной поддержки ни одной из сторон. Попытки Чжоу и Дэна поворотить «культурную революцию» вспять приводили его в бешенство, но он понимал, что его жена со своими прихвостнями не смогут держать страну на плаву.

Мао позволил Чжоу продолжать управлять страной, но напустил на него свою жену, устроившую, в частности, кампанию «критики Конфуция». Лозунги внешне обличали Линь Бяо, но на самом деле были направлены против Чжоу, который, как считалось в обществе, преклонялся перед добродетелями, провозглашаемыми древним мудрецом. Хотя Чжоу проявлял беспрекословную преданность Мао, тот никак не мог оставить его в покое. Даже теперь, когда Чжоу был смертельно болен раком мочевого пузыря.

Именно в этот период я начала осознавать, что за «культурную революцию» прежде всего отвечает Мао, но по — прежнему не обвиняла его прямо, даже про себя. Так трудно было сбросить с алтаря бога! Но психологически я готова была услышать это обвинение от другого.

Образование стало главным направлением саботажа мадам Мао и ее камарильи: оно не было непосредственно связано с жизнеспособностью экономики, а кроме того, всякая попытка учить или учиться противоречила прославленному невежеству «культурной революции». Поступив в университет, я оказалась на поле битвы.

Сычуаньский университет ранее был штабом «Двадцать шестого августа» — группы цзаофаней, действовавшей под эгидой Тинов; здания покрывали шрамы семи лет «культурной революции». Не оставалось почти ни одного неразбитого окна. Пруд посреди кампуса, некогда знаменитый изящными лотосами и золотыми рыбками, превратился в вонючее комариное болото. Платановая аллея, начинавшаяся от главных ворот, выглядела жалко.

Едва я поступила в университет, началась кампания против «задней двери» (блата). Конечно, никто не говорил о том, что «переднюю дверь» заблокировали сами вожди «культурной революции». Среди новых студентов «рабоче — крестьянско — солдатского происхождения» я видела множество детей высокопоставленных чиновников; почти у всех остальных, если сами они не были мелкими партработниками, были связи: у крестьян — с бригадирами или секретарями коммун, у рабочих — с заводским начальством. Войти можно было лишь через «заднюю дверь». Мои однокурсники участвовали в этой кампании без особого энтузиазма.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.011 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал