Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Конец дневника






 

– Гайгеры приглашают нас вечером на чай, – сказала Шаману мать. – Рэйчел говорит, мы просто обязаны к ним заглянуть. Возьмем с собой лесных орешков для детворы?

Вечером они отправились по Длинной тропе к Гайгерам. Рэйчел принесла свой новый осенний плащ из мягкой пряжи цвета молодой травы, чтобы показать его Саре.

– Между прочим, пряжа – из шерсти Коулов! – похвасталась она, и все тут же рассыпались в комплиментах в адрес Лилиан, которая связала такую прекрасную вещь.

Рэйчел пообещала, что наденет его в следующий понедельник, когда поедет в Чикаго.

– Надолго уезжаешь? – спросила Сара, на что та ответила, что уезжает всего лишь на пару дней.

– Едет по делам, – сказала Лилиан слегка недовольным тоном.

Когда Сара мимоходом похвалила душистый английский чай, Лилиан вздохнула и сказала, что ей просто повезло достать его.

– Во всех Южных штатах почти не осталось кофе, да и чай приличный тоже сложно найти. Джей говорит, что и кофе, и чай продают в Виргинии по пятьдесят долларов за фунт!

– О, так он недавно написал тебе? – заинтересовалась Сара.

Лилиан кивнула:

– Да, он сообщил, что жив-здоров, слава богу.

Лицо Хетти просияло, когда ее мать внесла в столовую хлеб – еще теплый, только из печи.

– Мы вместе его готовили! – похвасталась малышка. – Мама смешала все, а я с Джошуа засыпали в тесто орешки!

– Мы с Джошуа, – поправила ее бабушка.

Ба, ты ведь даже в кухню не заходила!

– Орешки просто бесподобны, – сказала девочке Сара.

– Это я с Хетти нашли их, – гордо заявил Джошуа.

– Мы с Хетти, – снова поправила Лилиан.

– Нет, ба, тебя там не было, мы собирали их в лесу на Длинной тропе, пока мама и Шаман сидели на покрывале и держались за руки.

Повисла пауза.

– У Шамана небольшие проблемы с речью, – начала объяснять Рэйчел. – Ему просто нужно побольше практиковаться. Я опять ему помогаю, как в детстве. Мы встречались в лесу, чтобы дети погуляли на свежем воздухе, но теперь он будет приезжать к нам домой, чтобы мы могли играть на фортепиано во время занятий.

Сара кивнула.

– Да, Роберту не помешает поработать над своей речью.

Лилиан тоже кивнула:

– Да, как же ему повезло, что Рэйчел вернулась домой, – сказала она довольно сухим тоном и забрала у Шамана чашку, чтобы подлить ему английского чая.

 

На следующий день, когда он по Длинной тропе возвращался домой после выездов на дом к пациентам, он встретил Рэйчел, которая шла в обратную сторону, хотя они и не договаривались заранее.

– А где же мои маленькие друзья?

– Они помогали мне с уборкой в доме и пропустили свой «тихий час», поэтому сейчас как раз прилегли вздремнуть.

Он развернул коня, спешился и пошел вместе с ней. В лесу раздался щебет. На ближайшем дереве он увидел кардинала. Громкая трель прозвучала в полной тишине.

– Я поругалась с мамой. Она хотела, что мы все вместе уехали в Пеорию на Дни трепета[29], но я отказалась, потому что не хочу провести праздники в обществе кандидатов в мужья, которых матушка выберет из числа холостяков и вдовцов. Так что я остаюсь дома на выходные.

– Хорошо, – тихо сказал он, и она улыбнулась в ответ.

Затем она рассказала ему еще об одной ссоре, которая произошла из-за того, что кузен Джо Розенберг надумал жениться на ком-то другом и предложил выкупить их семейное дело, раз уж ему не удалось получить его, женившись на Рэйчел. Именно для этого ей придется съездить в Чикаго – продать компанию.

– Твоя мать теперь будет спокойна за тебя. Она любит тебя.

– Я знаю. Может, займемся твоей речью?

– Почему бы и нет, – протянул он ей руку в ответ.

На этот раз он ощутил едва заметную дрожь в ее пальцах, когда она взяла его за руку. Возможно, это уборка дома настолько утомила ее, а может быть, виною всему были ссоры с матерью. Но он все же надеялся на нечто большее; ему показалось, что она думает о том же, и он невольно погладил ее по руке.

Сегодня они работали над контролем дыхания, необходимым для правильного выговора звука «п», который произносится на выдохе. Он с мрачным видом повторял одно и то же бессмысленное предложение о перепеле, перепелке и их пятерых перепелятах. Когда он закончил, она покачала головой.

– Нет. Попробуй почувствовать, как я это произношу, – предложила она и положила его руку себе на горло.

Но все, что он чувствовал сейчас, – это теплое тело Рэйчел, которого он касался.

Не то чтобы он это планировал; приди ему такое в голову, он бы отогнал все подобные мысли прочь. Он провел пальцами по ее шее, погладил по щеке и наклонился к ней. Поцелуй был бесконечно сладок! С тех пор как ему было пятнадцать, он мечтал о нем! Сходил с ума от желания поцеловать девочку, в которую был безнадежно влюблен! Но теперь они были взрослыми мужчиной и женщиной и наконец целовались. Их обоюдное желание было настолько удивительным для него, настолько необычным после столь долгой дружбы, которую она дарила ему, что он боялся поверить в происходящее.

– Рэйчел… – выдохнул он, когда она отпрянула от него.

– Нет! Господи…

Но когда он снова заключил ее в свои объятия, она осыпала его лицо легкими поцелуями, подобными горячим каплям летнего дождя. Он целовал ее глаза, губы, уголки рта и нос. Он почувствовал, как она сильнее прижимается к нему всем телом.

Он прочел по ее губам слова, которые видел раньше сотни раз – именно ими заканчивала каждое занятие Дороти Барнем:

– Думаю, на сегодня хватит, – сказала она, задыхаясь.

Она развернулась и пошла по тропе в сторону дома, а Шаман просто стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом Длинной тропы.

 

Тем вечером он начал читать последнюю часть отцовского дневника, повествующую о неописуемой боли и отчаянии, которые пронизывали все естество Роберта Джадсона Коула. В этой части крупным, четким почерком отец писал об ужасах войны, увиденных им на берегу Раппаханнока.

Когда Шаман дошел до разоблачения Робом Джеем Леннинга Ордуэя, он отложил дневник в сторону. Ему было сложно поверить в то, что спустя столько лет его отец сумел найти одного из тех, кто был причастен к смерти Маквы.

На улице уже стемнело, и он зажег лампу, чтобы почитать еще.

Он несколько раз возвращался к письму Ордуэя некому Гуднау.

Уже перед самым рассветом он дочитал дневник до самого конца. Он пролежал на кровати, полностью одетый, еще целый час. Когда он увидел, как мать зажгла на кухне свет, то направился в сарай и позвал в дом Олдена. Он показал ему и матери письмо Ордуэя и рассказал о том, где нашел его.

– В дневнике? Ты читал его дневник? – удивилась мать.

– Да. Хочешь тоже прочесть?

Она покачала головой.

– Мне это не нужно. Я – его жена. Я знаю все, что нужно.

И мать, и сын заметили, что Олден мучается от похмелья, поэтому Сара решила сделать кофе.

– Не знаю, что и делать с этим письмом.

Шаман дал им письмо еще раз, чтобы они перечли его повнимательнее.

– А что вообще можно с ним сделать? – раздраженно спросил Олден. Внезапно Шаман осознал, как сильно тот постарел. Он только и делал, что пил, либо был пьян настолько, что уже и пить больше не мог. Он дрожащими руками насыпал сахар себе в чашку.

– Твой папа каждый божий день пытался придумать способ, как наказать убийц той женщины по закону. Или ты думаешь, что тебя послушают, раз ты нашел это письмецо?

– Роберт, когда это все закончится? – горько спросила мать. – Кости этой женщины погребены в нашей земле вот уже многие годы, а вы двое – ты и твой отец – не хотите оставить ее в покое, и нас вместе с ней. Почему ты просто не порвешь это письмо и не забудешь о старой боли, не дашь мертвым покоиться с миром?

Но Олден покачал головой:

– Без обид, миссис Коул, но этого мальчишку не унять, как и его отца, когда речь идет о тех индейцах, – сказал он, подул на кофе, держа чашку обеими руками, и обжегся им, сделав глоток. – Нет, он до смерти не успокоится, будет идти по следу, как собака, как это делал прежде его отец. – Он перевел взгляд на Шамана. – Если мое слово что-то для тебя значит, хотя это вряд ли, надо бы тебе съездить в Чикаго как-нибудь и узнать, что это за Гуднау, вдруг он тебе что расскажет. Иначе придется тебе уработаться до смерти, чтобы забыть о нем, да и нам вместе с тобой.

 

У матушки Мириам было свое мнение на этот счет. Когда в тот же день Шаман приехал в монастырь и показал ей письмо, она кивнула.

– Твой отец рассказал мне о Дэвиде Гуднау, – спокойно сообщила она.

– Если преподобный Гуднау – на самом деле преподобный Паттерсон, то он должен ответить за смерть Маквы!

Матушка Мириам вздохнула.

– Шаман, ты – доктор, а не полицейский. Пускай лучше Господь свершит правосудие над этим мужчиной. Мы же отчаянно нуждаемся в тебе, как во враче. – Она подалась вперед и пристально заглянула ему в глаза. – У меня есть важные новости. Наш епископ прислал весточку, что сможет выделить нам средства на то, чтобы мы открыли здесь больницу.

– Преподобная матушка, это же превосходно!

– Да-да, именно превосходно.

Улыбка осветила ее лицо; она была искренне рада, подумал Шаман. Он вспомнил, как отец писал в дневнике, что совсем недавно она получила наследство, доставшееся ей после смерти отца, и все до последнего пенни передала церкви; поэтому теперь ему оставалось лишь гадать, была ли милость епископа связана с этим фактом. Но ее радость была совершенно искренней, в ее голосе не прозвучало и доли цинизма.

– Наконец-то и в нашем городе будет больница, – похвасталась она с лучезарной улыбкой. – И наши сестры станут лечить людей в больнице святого Франциска Ассизского.

– И я смогу обслуживать в этой больнице своих пациентов.

– На самом деле, мы надеялись на нечто большее. Все сестры меня поддержали в этом вопросе. Мы хотим, чтобы ты стал директором нашей больницы.

На миг он задумался.

– Это большая честь для меня, ваше преподобие, – сказал он в конце концов. – Но на эту должность вам нужен человек постарше, кто-то более опытный. И к тому же я не католик.

– Когда я только мечтала об открытии больницы, то надеялась, что это место займет твой отец. Господь послал нам твоего отца, он был нам другом и хорошим врачом, но теперь его нет с нами. Сейчас Господь дал нам тебя. Ты лечишь жителей Холден-Кроссинга, и именно ты должен стать директором больницы.

Она улыбнулась.

– А что касается того, что ты слишком молод, то мы все сошлись во мнении, что ты – самый взрослый юноша из всех, кого мы когда-либо встречали. Да и больница будет небольшой, всего лишь на двадцать пять коек, так что все мы будем расти вместе с ней. Я бы хотела дать тебе один совет. Не будь излишне скромным, ты достиг очень многого. Не бойся ставить перед собой высокие цели, Господь щедр к тебе.

Шаман смутился, но улыбнулся при мысли о том, что у него будет больница.

– Ваши бы слова да Богу в уши, преподобная матушка, – сказал он.

 

Чикаго

 

О своем разговоре с настоятельницей Шаман рассказал только матери. Сара удивилась и от всего сердца порадовалась за него, испытывая невероятную гордость.

– Будет просто чудесно, если у нас будет своя больница и ты будешь ее директором. Твой отец был бы просто счастлив!

Епископ предупредил матушку Мириам, что епархия не выделит средств на постройку больницы до тех пор, пока не будет представлен и одобрен план работы.

– Пока мы ждем, Мириам Фероция попросила меня съездить в несколько других больниц и изучить, как они организовывают свою работу, – сказал он.

Шаман уже знал, куда именно он поедет и каким поездом.

В понедельник он отправился в Молин и договорился со знакомыми о том, что оставит у них Босса на пару дней. Поезд в Чикаго прибывал в этот городок днем, в три часа двадцать минут, и стоял совсем недолго – всего лишь время, необходимое для погрузки товаров компании Джона Дира по производству плугов, поэтому уже в два часа сорок пять минут Шаман ожидал на вымощенной досками платформе.

Когда поезд прибыл, он решил начать поиски с последнего вагона. Он знал, что Рэйчел села в этот же поезд несколько минут назад, в Рок-Айленде, и нашел ее в третьем с конца вагоне; она сидела одна. Он мысленно отрепетировал, как удивленно поздоровается с ней, отпустит пару шуточек об их «случайной» встрече, но она вдруг побледнела, увидев его.

– Шаман… Что-то случилось с детьми?

– Нет-нет-нет, я просто еду в Чикаго по своим делам, – поспешно заверил он, ругая себя за то, что забыл сделать вид, будто несказанно удивлен. – Можно присесть?

– Конечно.

Но когда он поставил свой чемоданчик на ее полку и сел рядом с ней, то почувствовал какое-то напряжение.

– Шаман, тот день в лесу…

– Мне он очень понравился, – уверенно сказал он.

– Мы не должны больше так делать.

И снова он впал в отчаяние.

– Но мне казалось, тебе тоже понравилось, – сказал он, и кровь прилила к его щекам.

– Не в этом дело. Мы не должны предаваться таким… удовольствиям, от этого реальность станет лишь еще более жестокой.

– И какова же эта реальность?

– Я – овдовевшая еврейка с двумя детьми.

– И?

– Я поклялась никогда не позволять больше родителям выбирать мне мужа, но это не значит, что я не захочу выбрать его сама, если полюблю кого-нибудь.

Эти слова причинили ему острую боль. Но на этот раз он не хотел молчать, скрывая свои чувства.

– Я любил тебя всю свою жизнь. Мне никогда не встречалась женщина, красивее тебя душой или телом. Ты – средоточие всех добродетелей.

– Шаман, пожалуйста… – Она отвернулась и уставилась в окно, но он не умолкал.

– Ты заставила меня пообещать, что я никогда не сдамся и не покорюсь никому. И я не могу позволить себе потерять тебя снова. Я хочу жениться на тебе и стать отцом для Хетти и Джошуа.

Она все так же сидела и смотрела в окно на поля и фермы, мимо которых мчался поезд.

Он сказал все, что хотел, и достал из кармана медицинский журнал, чтобы почитать об этиологии и способах лечения коклюша. Наконец, Рэйчел отвернулась от окна, достала сумку из-под сиденья и вынула из нее свое вязание. Он заметил, что она вяжет маленький свитер из синей пряжи.

– Это для Хетти?

– Нет, для Джошуа. – Их взгляды встретились и задержались друг на друге, после чего она нежно улыбнулась и продолжила вязать.

Когда они проехали уже пятьдесят миль, стало совсем темно и пришел кондуктор, чтобы зажечь лампы. Около пяти часов они проголодались настолько, что не могли ждать больше ни минуты. Шаман достал сверток с ужином, в котором лежала жареная курица и яблочный пирог, а Рэйчел достала хлеб, сыр, вареные вкрутую яйца и четыре маленьких сахарных груши. Они поделились друг с другом пирогом, яйцами и фруктами. Еще у него была с собой фляга с колодезной водой.

После остановки в Джолиете кондуктор погасил свет, и Рэйчел ненадолго уснула. Когда она проснулась, ее голова покоилась на плече Шамана, а он сам держал ее за руку. Руку она убрала, но на миг задержалась на его плече. Когда поезд выехал из темноты прерий и оказался в море огней, она резко поднялась и начала поправлять волосы, зажав шпильки в крепких белых зубах. Закончив с прической, она сообщила Шаману, что они приехали.

 

На станции они наняли экипаж и отправились прямо в паломническую гостиницу, где поверенный Рэйчел заранее заказал ей комнату. Шаман проводил ее до комнаты 306 и дал на чай носильщику. Ему дали комнату 508 на пятом этаже.

– Тебе нужно что-нибудь еще? Может быть, кофе?

– Пожалуй, нет, Шаман. Уже поздно, а у меня так много дел завтра.

Также она не захотела присоединиться к нему во время завтрака.

– Почему бы нам не встретиться здесь в три часа? Я могу показать тебе Чикаго после обеда, – предложила Рэйчел.

Он согласился, сказав, что это отличная идея, и поднялся к себе на пятый этаж. Сначала распаковал вещи: часть из них разложил по полкам в комоде, а часть повесил в платяной шкаф. Потом снова пошел вниз, чтобы воспользоваться уборной, расположенной позади отеля, которая неожиданно оказалась чистой и убранной.

На обратном пути он на миг задержался на третьем этаже и бросил взгляд в сторону ее комнаты в другом конце коридора, но затем все же отправился на свой пятый этаж.

 

Рано утром, сразу после завтрака, он отправился искать улицу Бриджтон-стрит, которая, как оказалось, находилась в расположенном неподалеку рабочем районе, застроенном деревянными сооружениями. Когда он постучался в дом № 237, дверь ему открыла усталая молодая женщина, которая держала на руках младенца, за ее юбку уцепился еще один малыш.

Она покачала головой, когда Шаман спросил о преподобном Дэвиде Гуднау.

– Мистер Гуднау не живет здесь уже больше года. До меня доходили слухи, что он сильно болеет.

– Вы не знаете, куда он переехал?

– Да, он сейчас… вроде как в больнице. Мы никогда не видели его. Мы просто отсылаем в больницу плату за аренду дома. Такое указание дал нам его поверенный.

– Не могли бы вы сказать мне, как называется эта больница? Мне очень важно встретиться с ним.

Она кивнула.

– Да, у меня записано ее название, погодите, схожу на кухню, – сказала она и ушла, но тут же вернулась вместе с малышом, который хвостиком следовал за мамой, и протянула ему клочок бумаги.

– Приют Дирборна, – прочла она. – На Сэйбл-стрит.

 

Домовой знак был скромным, но заметным: у центрального входа была помещена бронзовая табличка, которая гласила:

 

Приют Дирборна

для алкоголиков и душевнобольных

 

Здание представляло собой трехэтажный особняк из красного кирпича. На его окнах были установлены прочные железные решетки, на стене, окружающей это сооружение – острые металлические штыри.

За дверью из красного дерева обнаружилась темная прихожая, в которой стояло два кресла с набивкой из конского волоса. В маленьком кабинете сразу за прихожей за столом сидел немолодой мужчина и делал записи в огромной бухгалтерской книге. Он кивнул, когда Шаман спросил у него о Дэвиде Гуднау.

– У мистера Гуднау не было посетителей уже бог весть сколько. Не уверен, что его вообще кто-нибудь когда-нибудь навещал. Вам лишь нужно расписаться в книге посетителей, а я пока позову доктора Берджеса.

Доктор Берджес появился пару минут спустя – невысокий мужчина с черными волосами и тонкими вычурными усиками.

– Доктор Коул, вы член семьи или друг мистера Гуднау? Или же пришли по профессиональному вопросу?

– Я знаком с другом мистера Гуднау, – осторожно ответил Шаман. – В Чикаго проездом, вот и решил проведать его.

Доктор Берджес кивнул.

– Вообще-то часы посещения у нас во второй половине дня, но для коллеги мы, пожалуй, сделаем исключение. Пожалуйста, пройдите со мной.

Они поднялись по крутым ступеням на второй этаж, и доктор Берджес постучал в запертую дверь, которую открыл с той стороны рослый санитар. Этот крепкий парень повел их по длинному коридору, где у стен то тут, то там сидели женщины, которые либо говорили сами с собой, либо просто смотрели в пустоту. Они обошли стороной лужу мочи; кое-где на полу Шаман заметил даже дурно пахнущие экскременты. В некоторых комнатах женщины были прикованы к стене. Шаман четыре мрачных недели проработал в государственном приюте Огайо, когда еще учился в медицинской школе, а потому не особо удивлялся подобным натюрмортам и запахам. Сейчас он был рад, что ничего не слышит.

Санитар открыл еще одну дверь и повел их дальше по коридору в мужское крыло, где оказалось ненамного лучше, чем в женском. В конце концов Шамана проводили в небольшую комнату, в которой были лишь стол и пара деревянных стульев, и попросили подождать.

Вскоре доктор с санитаром вернулись, ведя за собой пожилого мужчину, одетого в рабочие брюки с оторванными пуговицами и грязный пиджак, надетый прямо поверх белья. Ему бы не помешало подстричься, его седые усы и борода торчали клочьями во все стороны. Через них была едва видна его нервная улыбка и бегающие глаза.

– Познакомьтесь, это мистер Гуднау, – сказал Берджес.

– Мистер Гуднау, я – доктор Коул.

Улыбка осталась прежней. Он по-прежнему не смотрел на него.

– Он не может говорить, – пояснил доктор Берджес.

Тем не менее Шаман поднялся со стула и подошел к мужчине поближе.

– Мистер Гуднау, это вас звали раньше Элвудом Паттерсоном?

– Он вот уже год молчит, – терпеливо сказал доктор Берджес.

– Мистер Гуднау, это вы изнасиловали и убили индейскую женщину в Холден-Кроссинге? Вы тогда исполняли приказ Ордена звездно-полосатого флага?

Доктор Берджес и санитар удивленно уставились на Шамана.

– Где мне найти Хэнка Коффа?

– Он болен сифилисом. Парез уничтожил часть его мозга, – попытался вмешаться доктор Берджес.

– Откуда вам знать, что он не притворяется?

– Мы наблюдали за ним все это время, нам точно это известно. Зачем кому-то притворяться и жить из-за этого такой ужасной жизнью?

– Много лет назад этот мужчина был соучастником ужасного, бесчеловечного преступления. Ненавижу его за то, что он ушел от наказания, – горько ответил Шаман.

Дэвид Гуднау начал пускать слюни. Доктор Берджес посмотрел на него и покачал головой.

– Не думаю, что он остался безнаказанным, – сказал он.

 

Шамана повели к выходу, где доктор Берджес вежливо попрощался с ним и упомянул, что их приют принимает также пациентов по направлению врачей из больниц западного Иллинойса. Шаман шел по городу прочь от этого места, щурясь на ярком солнце. После приюта городские запахи оказались на диво приятными. У него слегка закружилась голова, и он просто бесцельно бродил по ближайшим кварталам, погрузившись в свои мысли.

Ему казалось, что это конец. Один из тех, кто забрал жизнь Маква-иквы, был мертв. Другой, как он только что сам убедился, оказался в аду при жизни, а местоположение третьего оставалось неизвестным.

Мириам Фероция была права, решил он. Настало время оставить убийц Маква-иквы в покое, чтобы над ними вершил суд Господь, и сосредоточиться на медицине и собственной жизни.

 

Он взял упряжку до центра Чикаго, а потом еще одну – до городской больницы, которая тут же напомнила ему больницу Цинциннати. Там все было правильно, здание было большим, рассчитанным почти на пятьсот коек. Когда он объяснил цель своего прибытия и попросил о встрече со здешним директором, его приняли с исключительной любезностью.

Главный врач привел его к старшему хирургу, и вдвоем они рассказали ему о том, что может понадобиться маленькой больнице. Закупщик посоветовал ему несколько надежных складов, которые смогут обеспечить непрерывные поставки. Шаман расспросил и их главного распорядителя о количестве белья, необходимом для того, чтобы все койки оставались чистыми. Он все тщательно записывал в записную книжку.

Он вернулся в гостиницу как раз к трем – Рэйчел уже ждала его в холле. По ее лицу он тут же заметил, что для нее день выдался весьма удачным.

– Я закончила все дела, теперь компания – больше не моя собственность, – похвасталась она. Женщина рассказала ему, что поверенный отлично поработал и подготовил все необходимые документы, а полученные от продажи деньги она уже перевела на сберегательный счет для Хетти и Джошуа.

– Нам нужно это отпраздновать, – обрадовался он, плохое настроение от утреннего визита в приют полностью испарилось.

Они взяли первый попавшийся двухколесный экипаж на углу, сразу возле гостиницы. Шаман не хотел смотреть на концертный зал или новые скотные дворы. В Чикаго его интересовало только одно.

– Покажи мне места, где ты любила бывать, когда жила здесь, – попросил он.

– Что ты, это же так скучно!

– Пожалуйста.

Рэйчел подалась вперед, рассказала кучеру, куда ехать, и экипаж тронулся.

Сначала она смущалась, показывая ему магазин музыкальных инструментов, где она покупала струны и новую скрипку и куда часто отдавала в починку колки. Но потом она с радостью узнала магазины, в которых покупала туфли и шляпки, и дом портнихи, у которой она заказывала белую рубашку к праздничному костюму, подарок отцу на день рождения. Они проехали почти двадцать кварталов, пока не добрались до величественного здания, которое, как сказала Рэйчел, было храмом общины «Синай».

– Это здесь я по четвергам играла на скрипке в квартете, и именно сюда по пятницам мы приходили на службы. Хотя мы с Джо венчались в синагоге Кехила Анхе Маарив, где тетушка Джо, Гарриет Фербер, была довольно известной личностью.

Четыре года назад Джо и еще несколько членов общины отделились от синагоги и основали «Синай» – общину, следующую реформистскому иудаизму. Они довольно сильно отступили от классических ритуалов и традиций, в результате чего произошел довольно громкий скандал. Тетя Гарриет вначале пришла в ярость, но это не послужило причиной для серьезных размолвок, мы сохранили с ней довольно теплые отношения. Когда год спустя она умерла, мы назвали в честь нее дочку.

Она попросила кучера направиться в небольшой район по соседству с общиной, застроенный маленькими, но милыми домиками. На Тайлер-стрит Рэйчел показала ему дом из коричневого гонта:

– А здесь мы жили.

Шаман начал вспоминать, как она выглядела, когда уехала в Чикаго, и представил ту молоденькую девушку в этом симпатичном доме.

Еще через пять кварталов они оказались в торговом центре города.

– Мы просто обязаны здесь остановиться! – воскликнула Рэйчел.

Они вышли из экипажа и зашли в бакалейную лавку, где пахло специями и солью. К ним тут же подошел краснощекий белобородый старик, почти такой же высокий, как Шаман. На его лице сияла лучезарная улыбка, он тщательно вытирал руки о свой рабочий фартук.

– Миссис Розенберг, какое счастье видеть вас снова!

– Благодарю, мистер Фройденталь. Я тоже очень рада вас видеть. Я хотела бы купить у вас кое-что домой, для мамы.

Она купила пару копченых рыбин, немного маслин и большой кусок марципана. Бакалейщик бросил любопытный взгляд на Шамана.

– Он не есть йидде[30], – заметил он.

– Найн. Ер ист айн гуте фройнд[31], – поспешно принялась пояснять она, поскольку старик продолжал вопросительно смотреть на нее.

Шаману не нужно было знать язык, чтобы понять, что именно она говорит. Вначале он ощутил легкую обиду, но почти сразу понял, что вопрос этого старика – это такая же часть жизни Рэйчел, как Хетти и Джошуа. Когда-то они с Рэйчел были детьми и жили в чистом и невинном мире, где редко встречались какие-либо разногласия, но теперь они выросли и им приходилось сталкиваться с противоречиями реальности.

Взяв у бакалейщика свертки с ее покупками, он улыбнулся старику.

– Хорошего вам дня, мистер Фройденталь, – сказал он и вместе с Рэйчел вышел из магазина.

 

Они привезли свертки в гостиницу. Пора было обедать, и Шаман хотел договориться о том, чтобы они поели в гостиничной столовой, но Рэйчел сказала, что знает отличное место. Она повела его в «Паркман», маленький ресторанчик совсем недалеко от гостиницы. Он был довольно скромным, цены там были умеренные, но еда и обслуживание оказались просто замечательными. После обеда, когда он спросил, чем бы она хотела заняться теперь, женщина ответила, что хотела бы прогуляться у озера.

С воды веял легкий ветерок, но погода все же была по-летнему теплой. На небе сияли яркие звезды, луна была почти полной в преддверии осеннего равноденствия, но было уже слишком темно, чтобы он мог рассмотреть ее губы, поэтому они не разговаривали. Будь он с другой женщиной, ему стало бы неловко, но он знал, что Рэйчел принимает молчание в темноте как должное.

Они шли по насыпной дороге вдоль озера, пока она не остановилась у фонаря, оказавшись в ярком пятне света.

– Я слышу откуда-то ужасную музыку, сплошной звон тарелок!

Вновь оказавшись на освещенной улице, они увидели нечто довольно любопытное – круглое возвышение под большим навесом, на котором по кругу были закреплены разукрашенные деревянные животные.

– Это у вас что-то вроде большой шарманки? – спросила Рэйчел.

– Нет, это карусель. Выбираете себе животное, садитесь на него и катаетесь, trè s drole, trè s plaisant [32], – ответил хозяин-француз. – За каждую поездку всего двадцать центов, месье.

Роб сел на коричневого медведя. Рэйчел выбрала лошадь ярко-красного цвета. Француз покряхтел, взялся за рукоять, и все это сооружение начало вращаться.

К шесту, находящемуся в центре карусели, было подвешено кольцо – табличка над ним гласила, что тому, кто сумеет ухватиться за него, не слезая со своей фигурки, в награду достанется еще одна, бесплатная поездка. Сомнений не было, кольцо располагалось так, чтобы большинство посетителей просто не смогли до него дотянуться, но благодаря своему росту Шаман мог претендовать на этот приз. Завидев, что тот пытается дотянуться до кольца, француз стал вращать рукоять быстрее, и карусель значительно ускорила свой ход, но Шаман не растерялся и попытался еще раз.

Он сумел выиграть несколько бесплатных поездок для Рэйчел, но совсем скоро владелец карусели объявил перерыв, потому как у него устали руки. Шаман слез со своего медведя и сам стал вертеть рукоятку. Карусель вращалась все быстрее и быстрее, красная лошадь перешла с рыси на галоп. Рэйчел пролетала мимо, откинув голову назад и заливаясь смехом, как ребенок, однако она вызывала у него совершенно взрослое влечение. И не только Шаман был очарован ее красотой. Француз, горя желанием поскорее закрыть свою лавочку, также бросал в ее сторону умоляющие взгляды.

– Вы есть последние клиенты для сегодня, – сообщил он Шаману. – Уже finis [33] сезона. Скоро все замерзнет.

Рэйчел прокатилась на карусели одиннадцать раз. Шаман, понимая, что они задержали ее владельца допоздна, дал ему щедрые чаевые. В ответ благодарный француз подарил Рэйчел прозрачную стеклянную кружку, на которой был изображен букет цветов.

Они вернулись в гостиницу растрепанные и счастливые.

– Я отлично провела время, – сказала Рэйчел на пороге своей комнаты.

– Я тоже… – начал он, и прежде чем он успел сделать или сказать что-то еще, она легонько поцеловала его в щеку и скрылась в комнате.

Поднявшись к себе, он лег на кровать не раздеваясь. В конце концов, он спустился двумя этажами ниже. Она открыла ему не сразу. Он уже было отчаялся и собрался уходить, но тут дверь распахнулась. На пороге появилась Рэйчел, одетая в халат.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Ты войдешь или мне выйти к тебе? – спросила она. Он заметил, что она нервничает.

Он вошел в комнату и запер за собой дверь.

– Рэйчел, – начал он, но она заставила его умолкнуть, коснувшись пальцами его губ. – Когда я была еще девчонкой, я частенько гуляла по Длинной тропе и однажды нашла там одно прекрасное местечко, где лес спускался прямо к воде, как раз у самой границы земель моего отца. И я сказала себе, что ты обязательно вырастешь, построишь там дом и спасешь меня от нежеланной свадьбы со стариком с гнилыми зубами. Я представляла себе наших детей – сына, похожего на тебя, и трех дочек, которых ты будешь с любовью растить, водить в школу и которых точно не выдашь замуж насильно, позволив им жить в отчем доме столько, сколько они сами захотят.

– Я люблю тебя всю свою жизнь.

– Знаю, – ответила она, и он снова поцеловал ее, в то время как ее пальцы начали расстегивать пуговицы на его рубашке.

 

* * *

 

Они оставили свет зажженным, чтобы разговаривать и видеть друг друга.

Они занялись любовью неистово и нежно. Побывав на вершине блаженства, она уснула быстро, как кошка, а он лежал и смотрел, как ее грудь ровно вздымается во сне. Вскоре она проснулась и взглянула на него.

– Даже после того, как я вышла за Джо… после того, как стала матерью, я все равно мечтала о тебе.

– Удивишься, но я откуда-то знал об этом. И от этого становилось только хуже.

– Я боюсь, Шаман!

– Чего, Рэйчел?

– Долгие годы я пыталась оставить всякую надежду… Знаешь, что делают в религиозной семье, когда кто-то выходит замуж за человека, который не принадлежит к нашей вере? У нас принято завешивать зеркала и скорбеть. И молиться за упокой.

– Не бойся. Мы все объясним, и твоя семья поймет нас.

– А если они никогда нас не поймут?

Он тоже переживал, но этот вопрос нельзя было оставить без ответа.

– Если они не поймут, тебе придется принять решение, – сказал он.

Они посмотрели друг на друга.

– И никто из нас не покорится, так? – спросила Рэйчел. – Верно?

– Верно.

Они поняли, что все уже определено и их решение будет тверже любой клятвы, и обняли друг друга так сильно, будто были друг для друга единственным спасением.

 

На следующий день, по пути домой, у них произошел серьезный разговор.

– Мне нужно некоторое время, – сказала Рэйчел.

Когда он спросил, о каком времени идет речь, та ответила, что хочет рассказать обо всем отцу лично, а не в доставленном почтальоном письме.

– Не думаю, что это займет много времени. То, что конец войны уже близок, чувствуют все.

– Я и так слишком долго ждал тебя. Думаю, еще немного смогу потерпеть, – ответил он. – Но я не хочу, чтобы мы встречались тайно. Хочу заходить к тебе в гости, звать тебя прогуляться. А еще хочу проводить время с Хетти и Джошуа, чтобы узнать их поближе.

Рэйчел улыбнулась и кивнула.

– Хорошо, – согласилась она и взяла его за руку.

В Рок-Айленде ее должна была встретить Лилиан. Шаман сошел с поезда в Молине, зашел в конюшни и забрал коня. Он проехал вверх по реке тридцать миль и сел на паром, чтобы переправиться через Миссисипи в Клинтон, штат Айова. Заночевал он в гостинице «Рэнделл», сняв там роскошный номер с мраморным камином и с подведенным водопроводом, так что в ванной комнате у него была горячая и холодная вода. Уборная располагалась в необычной пятиэтажной кирпичной пристройке так, чтобы к ней имели доступ постояльцы со всех этажей.

На следующий день он отправился смотреть местную больницу. Его ожидало глубокое разочарование. Городская больница Клинтона оказалась довольно маленькой, какой, в целом, задумывалась и их больница в Холден-Кроссинге. Здесь царили грязь и неорганизованность. Единственное, чему он мог научиться, так это тому, как делать не стоит. Шаман постарался убраться оттуда как можно скорее. Он заплатил капитану плоскодонки за то, чтобы тот доставил его вместе с Боссом вниз по реке – в Рок-Айленд.

Уже на пути к Холден-Кроссингу он попал под холодный дождь, но душу ему согревали мысли о Рэйчел и об их совместном будущем.

Когда наконец он добрался домой и поставил лошадь в стойло, он вошел в кухню и обнаружил там мать, которая как-то слишком ровно сидела на стуле, примостившись на самом его краешке. Очевидно, она дожидалась его, потому что слова сорвались с ее губ в тот же миг, как он переступил порог комнаты:

– Твой брат жив. Его взяли в плен.

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.035 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал