Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Отделение А 3.1






 

Прибытие в новое отделение, как тому и положено быть, каждый раз начинается с экскурсии. Планировка во всех отделениях различная. Устои тоже разные. На первом этаже (оговорюсь, это по-русски первый этаж, по-немецки — Erdgeschoß) сразу же при входе — слева и справа — две комнаты медперсонала; холл с зеркалом и информационным столиком; на нём — знакомый нам уже журнал убытия-прибытия пациентов; огромная светлая кухня; туалет; комната для курящих (я не курю, заходить не будем) и совмещённые столовая и комната отдыха. Сестра говорит, что все места, кто где сидит, расписаны, и мне следует потом самому найти себе свободное. Поднимаемся наверх, на второй этаж. Душевая, туалет, 5 двухместных палат. Вот эта — моя. Комната раза в два больше предыдущей — той, что я делил со Стариком. Просторная, светлая, проветренная. Симметричная. Два окна, головой к ним кровати. Две тумбочки. Моя койка слева. На тумбочках настольные лампы. Моя — белая, у соседа — коричневая. Соседа нет. На его тумбочке стоят две бутылки минералки и такой же, как у меня жёлтый словарь от Langenscheidt[54] — только английского языка. В ногах у кроватей стоят по шкафу. Огромные. В свободном углу — бесполезный стол и три стула. Помещение выглядит ухоженным. Лишь в одном месте на потолке видны несколько тёмных пятен, да у кроватей стены слегка выпачканы постояльцами. На второй этаж мы подниматься не будем, там женское поселение. В подвале стиральные машины. Всё ясно. Спасибо!

Это здание, в отличие от предыдущего, лишено каких-либо запахов. В 5.2 носу тоже было нечего делать. 4.1 гниёт, там обонянию раздолье. В каждом помещении свое разнообразие.

В душевой замечаю кладбище косметики: зубные щётки и зубная паста, бритвы и пенка для бритья, расчески и щётки с копнами волос на себе, лосьоны, крема, гель, воск, пинцет, фен. Всё выпачкано в засохшей пене и зубной пасте. На стене два крючка, на которых висят два полотенца. Рядом прилеплен жёлтый листок для заметок, написано от руки:

 

Wofü r hä nge ich

mir eigentlich ein

neues Handtuch hin —

Wenn es doch jeder

benutzt?!

Frenzel[55]

 

Странно. Это комната личной гигиены для десяти человек. Мест для полотенец лишь 2… Да и как тут было бы определить своё. Они в клинике лишь четырёх цветов: белые, розовые, голубые и жёлтые.

В туалете ещё забавнее. Там вообще один крючок с полотенцем. Кто им пользуется?

И в туалете, и в душевой висят коробки с бумажными салфетками. Очень удобно, но я задаюсь вопросом: сколько же их во всей клинике расходуется?..

В унитазе не спущена моча.

Впервые сталкиваюсь с интеллигентным писсуаром. Ищу кнопку слива. Не нахожу. Озадаченно делаю шаг назад. Может быть, там внизу что-то ногой нажимается? Вода спускается. Ага, значит, он меня видит и моется самостоятельно. Там в стене есть вертикальная стеклянная полоска тёмно красного цвета. На уровне моего живота. Впервые такое вижу. Я могу быть свободен, в моих услугах не нуждаются.

Позднее в другом здании знакомлюсь с писсуарами, под которыми действительно есть педаль.

 

 

Начинаю раскладывать своё скудное хозяйство по шкафу и тумбочке. Сажусь на кровать. Всё, обжился. Теперь у меня этот процесс доведён до минимума. Сразу же чувствую себя дома. Не как дома, а именно дома. А ведь всю жизнь был привязан лишь к своему собственному жилью. Не мог на ночь в гостях оставаться. Даже если сильно выпивал, или если на часах уже далеко за полночь. В любом случае — из последних сил тащился на свою родную койку. Теперь всё изменилось, и изменился я сам.

На стене висит репродукция картины Мане. Или Моне. Вечерний Париж под звёздами. Пустое уличное кафе. Скорее всего — Мане. Один из двух, это точно. Бабеля от Бебеля отличить легче. Исаака я читал. А вот кто такой Бебель?..

Способность различать слова schon[56] и schö n[57], schwul[58] и schwü l[59] приходит со временем произвольно. С фамилиями сложнее.

Картины, кстати, висят во всех отделениях. Этого Мане-Моне я видел в 5.2. Там был также Миро, Кандинский и куча хороших фотографий с цветами. В 4.1 висят настоящие картины. Подписаны: L.A.'99. Некоторые из них очень классные. Нарисованы шкаликом. Подарок пациента? В 3.1 сплошная ерунда. Цветы-цветы. Словно салфетки в рамку засунуты. На кухне, правда, висит акварельный рисунок с тушевым контуром. Картина каждый раз скрывается за открытой дверью. Я часто за распитием какао смотрю на неё. На ней изображена сценка на огромной кухне позапрошлого века. На переднем плане нарисована очень красивая девушка. Рисунок профессионала. Очень классный. Может быть, украсть?! На память о дурке.

 

 

Сижу на кровати. К компьютеру не тянет. Среди всякой мелочи нахожу бирку от ключа, что от моего предыдущего шкафа. Иду относить её обратно, возвращаю на место. По дороге встречаю Старика.

Он: Тебя перевели?

Я: Да. Отослали прочь.

Он: Жаль.

Что тут поделаешь?! Такова воля Аллаха.

Я: Всего доброго!

Он махнул рукой. Как мой дед когда-то. Dé jà -vu.

На выходе из отделения, сестра: Вы уже перебрались?

Я: Да, съехал вниз.

Она:???

Я: Сначала было 5.2, потом 4.1, теперь 3.1…

Она: Что вы имеете в виду?

Я: Цифры: 5, 4, 3… Countdown.[60] Следующее отделение должно быть вторым. Катимся вниз.

Она: А! Ну, вы это, надеюсь, не серьёзно.

Я: Конечно же, нет (что я, псих что ли, чтоб сдавать свои планы?!). Спасибо за всё! Пока!

Она: Machen Sie es gut! [61]

Заодно сходил в библиотеку и взял первый из трёх томов «1001 ночь». Сажусь на кровать, читаю.

 

 

Через пару часов по коридору слышны тяжёлые шаги, дверь отворяется и входит мой новый сосед. Большой, страшный на первый взгляд, но добродушный — на второй, человек с восточноевропейским акцентом. Говорит невнятно. Я не распознал его имени. Лет за пятьдесят.

Не люблю переспрашивать по несколько раз подряд. Потом разведаю. Делаю вид, что понимаю всё, что тот говорит. Несколько дней спустя, привыкнув к его речи, понимаю уже действительно всё сказанное.

Он пришёл после работы. После той самой — рабочей терапии. Им, оказывается, ещё за это дело доплачивают. Догадайтесь сколько?! Евро в час. Три часа работы в день — три евро. И здесь — эта пресловутая 1€-Job.

Царко, так зовут моего соседа, или Зарко (Zarko), имя его я считываю позже за обедом с карточки на боксе с едой, спрашивает, не против ли я того, чтобы держать всё время окна открытыми. Я — да, мне так тоже больше нравится: прохладно и свежо. Отлично! Он угощает меня печеньем и уходит курить.

 

 

Я смотрю на вид из окна. Итак, ходим по кругу. Против часовой стрелки. Напротив отделение 5.2, где я отлежал три недели, слева 4.1, в котором я провёл два полных дня и две половинки, и вот то, о котором пишу здесь. Справа вид на четвёртое здание, в котором мне ещё не довелось побывать. Сверяюсь с планом на флайере. Так оно и есть — это второе отделение. Мне потом туда. Посередине маленький парк с огромной ёлкой и невзрачными мозаичными произведениями. Oh, Tannenbaum, oh, Tannenbaum!!! Голубая ель. Надеюсь, что мне не придётся делать хадж по полной программе, т.е. семь раз вокруг да около… Это всего лишь Вуншдорф, а не Мекка-Медина, ёлки-ты-палки…

Название взятой в библиотеке книги также наводит на грустные мысли: тысяча и одна ночь. Я здесь, в клинике, с пятнадцатого января. «И вышел он, как ему было предсказано свыше, на волю в 2011 году» Я ведь тоже, как и Шехерезада начал рассказывать байки, чтобы оттянуть время казни…

 

 

Время обеда. Спускаюсь в столовую. Здороваюсь со всеми присутствующими. В центре комнаты пробка: три борца сумо не могут разойтись по своим столам с тем, что у них там в руках. Один очень толстый мальчик и две очень толстые девочки. Одна лицом симпатичная, другая нет. Другую я помню по 5.2. Шарлотта Де Карло. Нахожу свободное место у окна и направляюсь туда с боксом. Уже быстрее соображаю, где что лежит и прочие особенности отделения. Здесь, например, к обеду не выносят хлеб. А я без него есть не могу. Я — русский. Плетусь на кухню. Все пьют только кофе, чай нужно заваривать самому. На кухне 9 сортов. Девятый, новый для меня сорт, — успокоительный. Я приобрёл уже крепкое пристрастие к какао. Мой кокаин. Мой дилер «Nestle. Nesquik». На пути сталкиваюсь с одним молодым пареньком. У него редкая бородка. Он улыбчиво спрашивает, как меня зовут. Его Мирко. Меня Алексей.

Он: Тебе восемнадцать?

Я: Нет, мне тридцать шесть.

Он: Тридцать шесть?!! Ба!..

Расходимся.

На кухне объявление: крепкие напитки, как то — кофе и черный чай, — после 18: 00 запрещены [Kaffee- und Schwarztee- Konsum nur bis 18: 00 Uhr, morgens ab 7: 00 Uhr]. О какао ни слова.

Собрав весь обеденный натюрморт воедино, сажусь есть. Подходит совсем молодая пациентка. На вид — лет пятнадцать. Турчанка? Шепеляво и манерно спрашивает: Ты будешь есть чипсы?

На моём подносе лежит маленький пакет с чипсами. Понимаю, что она хочет его у меня попросить.

Я: Нет.

Действительно не люблю чипсы.

Она: Можно мне его взять?

Я: Держи.

Она: Спасибо!

Ведёт себя, как малое дитя (из наблюдений за прошедшую неделю): капризничает, клянчит, говорит глупости. Уже сама мать. Часами разговаривает по телефону со своим немецким бойфрендом. Ребёнок, мать ребёнка.

Бойфренд потом увидит меня в столовой с компьютером и спросит: не нужен ли мне Photoshop CS3. Я отвечу ему, что он у меня уже здесь проинсталлирован. А Illustrator? Тоже. А InDesign? Тоже. DreamWeaver? Есть. After Effects? Есть. Premiere? Есть. Из интернета брал? Ага. Ну, если что понадобится — обращайся! Хорошо. Бойфренд очень похож на пациента. Хотя его пристрастие к Adobe я всецело разделяю.

 

 

Отобедав, иду дописывать своё первое письмо — историю отделения 5.2. К семи возвращается Царко, ложится спать, и это знак для меня — компьютер в шкаф остывать, я с книжкой — в комнату отдыха, ать-два. Каждый раз при этом замечаю, что сосед прячет кошелёк из своих штанов под подушку. Царко, я не вор.

Царко — параноик. Об этом я узнаю позже.

Спускаюсь вниз. Сперва надо выпить горячего какао. Не могу найти пачку. Шарю по всем шкафам на кухне. Они так же, как и во всех прочих отделениях, подписаны. Но открыть шкафчик, оценить его содержание и закрыть получается куда быстрее, нежели сверяться с наклейками.

Недружелюбный грубый голос: Что ты ищешь?!

Я (поворачиваясь к нему, нет, к ней): Какао.

Женщина лет пятидесяти с чёрной бородкой (зовут Эльвира): Я тебе покажу. Вот здесь.

Идёт показывать.

Я: Там нет. Я уже смотрел.

Она, тем не менее, открывает тот ящик.

Она: Тогда в столовой.

Я: Там я тоже смотрел. Нигде нет.

Она: Надо спросить у сестёр.

Эльвира здесь хозяйка. Она очень услужливая. Строгая, явный диктатор, некрасивая, при этом приятная. Она низкого роста, полная. Курит.

Иду к медсестре. Та находит заветную пачку с зайцем в закрытом шкафу с запасами. Нужно вскипятить воду. Чайник (о нет!) точно такой же, как был у меня всё то время, что я прожил на Wunschdorfer Straß e. До того он кипятил воду всей моей семье. Это теперь не просто чайник, это ежедневное напоминание. Я так же, как и тогда, держусь за его ручку в ожидании последних секунд закипания воды. Думаю, что глупо вот так стоять и держаться за него, но он словно моя традиция. Не знаю, как это объяснить словами. Уехав в Питер, я отнёс свой чайник на помойку. Теперь он здесь передо мной.

Трясущейся рукой насыпаю какао в чашку. Почему всё время трясутся руки? Таблетки? Каждый раз одно и тоже, когда имею дело с этим порошком… Вода закипает.

Зашедший на кухню медбрат озадаченно спрашивает: Вы какао водой заливаете?!

Я: Да.

Он: А я всегда только молоком. В первый раз такое вижу, чтобы водой.

Сознаюсь, что я варвар. Про молоко, когда впервые в 5.2 решился на какао, мысли не было. Залил кипятком плюс сахар, понравилось, пью так дальше. Да и сейчас бы не стал связываться с молоком. Я — ленивый варвар.

Ещё я ем киви неочищенными. С мохнатой кожурой. Лишь откусываю жёсткую попку.

Однажды мне повезло. Выдавали по два киви в одни руки. Никто их есть не стал. Я устроил пиршество.

А ещё я варваром бреюсь всю свою жизнь: без пенки и без одеколона под конец.

Медбрат: Ну, как вам нравится у нас?

Я: Да я пока совсем свежий здесь. Всё нормально.

Шучу с ним на тему хаджа вокруг ёлки. Видно, что он эту «шутку» не понимает.

 

 

Эльвира медленно ходит в холле туда и сюда, часами. Всегда пытается поймать взгляд мимопроходящих. Охотно приветствует тех, кто говорит ей «Hallo, Elvira!». У неё грубый и очень сильный грудной мужской голос. Этот голос однажды меня озадачил. На втором этаже, где я живу, в коридоре висит телефон для пациентов. Эльвира говорит громко и чётко. Мне слышен весь разговор через стену.

Эльвира: Да, бабушка!

Бабушка! У неё есть бабушка!? Сколько же ей лет? Она выглядит пожилой. Явно к шестидесяти.

Эльвира произносит некоторые фразы с читаемой горечью. Говорит, что ведёт себя хорошо, что её уже можно забирать. Неслышный мне голос её бабушки по явному из контекста смыслу отвечает, что внучке следует ещё подлечиться. Эльвира чуть ли не со слезами выпрашивает позволения вернуться в семью, домой. Она уже очень давно здесь. Сколько же можно!

Я вспоминаю свои разговоры с Таней. Всё один в один. Этот мой голос навзрыд. Я изменился. Я стал другим. Я стал лучше. Дай мне шанс показать это!

Далее Эльвира договаривается о том, в какой день и час бабушка позвонит ей вновь. Она явный диктатор по характеру, но готова на всё, лишь бы её любили. Охотно помогает новичкам в ориентации, собирает несъеденное (колбасу, сыр, джемы) на чистую тарелку, накрывает плёнкой и относит всё это добро в холодильник. Вечером с этих запасов кормятся многие пациенты, я — в их числе. Эльвира добровольно заведует порядком на кухне. Что толку назначать туда дежурных?!

Однажды она подходит к Анэтте и спрашивает, будет ли та есть свой йогурт. Та (недовольно): Да, буду!

Эльвира: Вопрос ничего не стоит! Вопрос ничего не стоит!..

Она почти ничего не ест. Обожает эти йогурты. Я отдаю ей свой.

В этом отделении пациенты охотно делятся с другими чем-либо из своего рациона, либо обмениваются. Оттого-то и вопросы: Ты это будешь? Можешь отдать мне? Кому пачку какао?!

 

 

Анэтте — человек тихий и замкнутый. Рыжая, очкарик. У неё проблемы явные. Она постоянно находится в панике. Её тело совершает регулярные качкообразные движения. Анэтте при этом умудряется целый день вязать. Вяжет, а ноги трясутся. Если не вяжет, то в ход пускаются руки. У неё двое детей-подростков. Каждый второй из пациентов просит Анэтту связать им по шарфику. Та охотно удовлетворяет их просьбы.

 

 

С Царко, соседом, мы видимся редко. Он ходит на ту трёхчасовую работу. Всё прочее время проводит в комнате для курящих. Целый день! Как впрочем, и все прочие. Курят здесь, вроде как, абсолютно все. Если на улице светит солнце, они сидят с сигаретами снаружи на ступеньках.

Редкий раз, заходя по необходимости в комнату, сосед всегда говорит мне: Привет, Алекс!

Я: Привет!

Он: Как дела у компьютерного эксперта?

Я: Всё путём…

Как и Старик, хорват Царко, я-таки правильно распознал его акцент, ложится спать в районе семи вечера. Я же — не ранее десяти. Хочется читать и дольше, но ночная таблетка даёт о себе знать через полчаса (тяжелеют веки), под её действием я плетусь в кровать. Утром очень сложно просыпаться в семь часов. Сосед встаёт по звонку — наш будильник — медсёстры. Ясное дело — он спит на три часа больше, чем я. Я же отлёживаюсь ещё минут двадцать. Иногда засыпаю вновь, и меня повторно будят, заметив в столовой нетронутый мною завтрак.

 

 

Меня вызывают к социальному работнику. Работнице. Нина Миннихь. Она говорит мне, что я, как тут выяснилось, не застрахован. Нет у меня медицинской страховки.

Я: А я об этом уже устал твердить. И в полиции говорил, и медбрату при поступлении в 5.2. Мне же в ответ: мы разберёмся. Да и времени прошло достаточно, чтобы это выяснилось.

Не разобрались. Выяснилось только сейчас.

Она: Всё ясно. Вас нужно будет поставить на пособие по безработице. Как можно быстрее. Мы попробуем это сделать и в Ганновере, и в Вуншдорфе. Посмотрим, где получится быстрей. Вы сможете заполнить эту анкету сами?

Я (боже, сколько я уже таких назаполнял! мой позор): Да, конечно.

 

 

Опять потекли неотличимые друг от друга дни. С утра после завтрака включаю компьютер и копошусь в нём до обеда, обедаю, ухожу на час в интернет-кафе (это мои пол пачки сигарет: развлечение, расслабление, трата денег)…

Его владелец уже на второй день приметил меня и при моём появлении выдаёт: Привет! Номер 9!

Или номер 4. Номер стола. Главное, чтобы не 5. На пятом столе плохая мышка. На девятом плохой монитор, но это уж лучше, чем дохлая мышь.

Я успеваю лишь обновить свой сайт, прочитать письма (Алексей, а когда будет доступен к скачиванию «СМРТ» Лимонова?) и насобирать статеек, что я коллекционирую для своего литературного архива.

Интернет здесь дорогой. 2 евро за час. Задержись на секунду: приходится платить уже 2, 33€. С тоской вспоминаю 49 берлинских центов, при этом все необходимые мне программы уже проинсталлированы, деньги текут по центу, 24 часа в сутки, бутылочка пива, по правую руку Акрам на сайте «Аль-Джазиры»…

Владелец вуншдорфского интернет-кафе, лицо кавказской национальности, вроде как азербайджанец, я слышал, как тот говорит по-русски. Он подробно объяснял одной женщине, русачке, выгоды какого-то тарифа на телефон и интернет. Я был поражён, что его «черножопая» речь, с редкими ошибками склонения, была куда более приятной, и вменяемой, нежели этой примитивной бабы, для которой русский язык родной, и боюсь, что единственный.

Заодно по поводу «черножопости». Откуда взялось это слово? Родив сына, а затем и дочь, Таня лежала каждый раз в одной палате с турчанками и сделала для себя следующее открытие. Задницы у ближневосточных младенцев гораздо более тёмного цвета, чем остальное тело…

Происхождение кавказца из бывшего СССР я расколол, когда услышал от него следующее, он говорил одной из посетительниц, немке: Как папа Карло!

Я не слышал, к чему это было сказано, но он именно так и сказал, даже повторил.

Женщина: Кто такой папа Карло? Я его не знаю.

Он: Вы не знаете папу Карло?!

Женщина: Нет.

Он: Как же?! Ну, Буратино же вы точно знаете?!

Я про себя: не Буратино, братец, а Пинноккио, не папа Карло, а Джепетто… Буратино — это Алексей Толстой. Немцам же знаком лишь первоисточник — Карло Коллоди.

…продолжаю описывать свой нудный распорядок: возвращаюсь из интернет-кафе, включаю компьютер, вожусь с ним, расфасовывая выуженное в интернете, читаю некоторые тексты, переключаюсь на свою собственную писанину, иногда зовут к телефону (Акрам подбивает идти на шестимесячные курсы по повышению нашей с ним квалификации, в Кёльне), ужин, запираю компьютер на ключ, ухожу, меня пересадили от окна за стол к соседу, т.к. то место, что я выбрал себе в первый день, оказалось занятым, возвращаюсь, достаю компьютер, есть ещё час, до того как всласть накурится Царко, пишу эти бесконечные письма, весь в угаре, всё, о чём пишу, твёрдо стоит перед глазами… Голосов пока ещё не слышу. Вижу. Вижу! Надо будет сказать об этом врачу. Очень легко писать, так как всё вижу. Я лишь фотографирую словами. Это очень просто. Жаль только, что моего труда в том нет. Я читаю текст и правлю многочисленные ошибки склонения. Осознаю, что не знаю правил написания приставки «не» с прилагательными и наречиями. Удаляю повторения, ищу синонимы, чтобы в двух подряд предложениях не повторялись слова. Не творческая работа. Голова работает быстро, иногда выдавая несколько вариантов написания одного и того же предложения. Я начинаю одно, на него давит другое. Оттого частые несостыковки. Иногда тире из ещё ненаписанного последующего слова впечатывается в пишущееся. Писать первое письмо было гораздо труднее, т.к. хронология в голове запуталась. Причём конкретно. Там я строчил словно на лоскутках и затем перетягивал текст на более точное место, потом — точнее, сшивая всё в единое полотно. Вроде срослось.

Поясняю фразу «меня пересадили от окна за стол к соседу». В этом отделении принята традиция: каждый за своим столом и, как оказалось позже, боксы по столам разносят дежурные пациенты. Никакой инициативы со стороны.

За новым столом знакомлюсь с Арне. Опять не улавливаю имя на лету, хотя у Арне отличная дикция. Смотрю на карточку: Arne.

Думаю, что OCR FineReader мог бы воспринять рядом стоящие буквы «r» и «n» как «m». Профессиональная реакция на текст.

Арне неулыбчив, молчалив, вежлив. Очень сосредоточен. Тип высококвалифицированного программиста. Когда мы встречаемся за едой, и я говорю ему либо «привет», либо «приятного аппетита», Арне в ответ неуклонно называет моё имя: Алексей. Только имя. Аналогичное происходит с приветствиями других людей. С ним легко выведывать имена пациентов.

Вечером, когда приходит спать Царко, я традиционно говорю ему: Вот и ещё один день прошёл…

Он традиционно отвечает: Gott sei Dank! [62]

Выхожу прочь с Шехерезадой. Компьютер ещё урчит в шкафу, выключаясь.

Я: Gute Nacht! [63]

Царко в ответ: Gute Nacht!

Со временем он стал отвечать мне прежде, чем я успею пожелать ему доброй ночи.

Я: Gu…

Он: Gutenacht!

Я: …te Nacht!

Он регулярно покупает себе печенье и ест его ночью, запивая минералкой. Ему явно не хватает здешней еды (он большой) и его тянет на сладкое. Каждый день он съедает трёхсотграммовую пачку «Choco Krä nze». Это уже стало темой для шуток нашей уборщицы, находящей у нас в ведре неизменную сине-жёлтую пачку. Когда он угощает меня, я не отказываюсь. Он хороший человек и ненавязчивый. Такой же тихоня, как и я. Он один из тех психов, к которым я быстро привязываюсь: Ралука, дед Розенберг, Эльвира… Когда они пропадают — у меня тут же возникает чувство потери.

Как-то под вечер он говорит, что мне не нужно уходить из комнаты, когда он ложится спать, я ему не мешаю. Я говорю, что это не проблема, т.к. мне достаточно того времени общения с компьютером, которое у меня есть в распорядке. Я с не меньшей охотой ухожу читать, показываю на книгу.

Он: Alles klar! [64]

Уходя вечером прочь, оставляю компьютер в шкафу незапертым. Иначе чувствую себя полным идиотом. Пусть Царко его и сторожит…

Ловлю себя на мысли, что запомнил: скважина в замке вертикально — закрыто, горизонтально — открыто. Со второй недели замечаю, что часто забываю закрыть дверцу, покидая своё логово. Стало быть, расслабляюсь.

 

 

Здесь никто не читает. Развлечений всего два: телевизор и беседы в курилке. В ней я был лишь раз. Я было разговорился с Царко о Балканах, а у него позыв покурить, он говорит, пойдём туда, в курилку. А там уже вся компания в сборе.

Я Томас, я Мадлен…

Более одного имени за раз я запомнить не в состоянии. Томаса я уже знаю. Томас невероятный болтун. Это он автор листочка в душевой с просьбой не пользоваться его полотенцем. Из его болтовни узнаю, что он пишет автобиографический роман. Интересно! Чем-то аналогичным здесь занимаюсь и я. В этот раз запоминаю Мадлен. Девчонка. Где-то у неё есть малюсенькая собачонка Снуппи. Показывала мне её на своём мобильнике. Мадлен не только курит, но и смотрит телевизор. Часами. Лёжа на диване. Смотрит всё подряд. Просит не занимать её место, когда выходит в туалет или на кухню. Возвращаясь, спрашивает, что было, пока она отсутствовала. Мадлен — одна из тех, у кого бывает либо очень хорошее настроение, либо очень плохое. То слёзы, то безудержный смех.

Всё парни почему-то стали говорить, что у них были русские подруги. У Арне тоже: Имя (забыл) Ефимова. Мне на эту тему рассказывать нечего. У меня никого не было. Только Таня. Зато как я её любил!

 

 

Был на приёме у врача. До этого следовало отстоять в очереди. Надо же! Как психи обожают эти индивидуальные беседы.

Новая для меня главврач: Так, господин Евсеев, у Вас…

Что-то меня насторожило.

Она: Я правильно произнесла Вашу фамилию?

То, как она её произнесла, ещё стоит в моих ушах, и это именно то, что меня озадачило: она произнесла её без акцента.

Я: Да… Даже без акцента…

Она: О! Я очень рада.

Лечащий врач: Что вы хотели нам сегодня рассказать?

Я: Ничего…

Она: А зачем же вы тогда пришли?

Я (про себя: «Стреляли»): Позвали.

Пауза.

Я (вспомнив): Я хотел сказать, что у меня повторились боли в груди. Уже два раза за эту неделю, а ранее — один раз в 5.2 и один раз в 4.1.

Главврач (сверяясь с моей серой папкой): При поступлении в клинику в вашей крови не было найдено воспаления…

[В Питере в последние месяцы мучился бронхитом. Приехав в Германию, бронхит потерялся.]

Я: Ну, я не знаю, отчего это. Но очень больно.

Врачи, похоже на то, не знают, что стало тому причиной. Ладно, не особо-то я от этого и страдаю.

Я в очередной раз прошу снизить дозу дневных таблеток.

Как только я «связался» с компьютером, они на меня больше не действуют. Теперь он — мой ноутбук — моё лекарство. И мои письма в нём — мои психотерапевты. А раз не действуют таблетки, то на фиг они тогда нужны?! Чтобы каждый раз рассыпать какао по столу?

Главврач снижает дозу и говорит, что на следующей неделе о них можно будет забыть. Мне останется лишь одна единственная антидепрессионная таблетка на ночь. После этого визита я решил таблетки не пить. Хватит травить тело. Я прячу их под языком, либо, если медперсонал занят собой, оставляю в руке и затем выплёвываю-выкидываю в мусорное ведро. Если прячется под язык, позже надо споласкивать рот — от них остаётся жуткий привкус.

А тело всё-таки травится. Ещё в 5.2 я заметил, что после того как схожу в туалет, чувство помочиться не исчезает. Иду обратно, цежу из себя пару капель. Вроде прошло. Но хуже, когда опять забудешь постоять подольше над горшком, а потом садишься где-нибудь и чувствуешь, как потекло в трусы. И так было много раз подряд. В результате я стал к этому делу относиться с вниманием и надолго зависаю над писуаром, пытаюсь выжать свой мочевой пузырь до последней капли. Нужно расслабиться и не препятствовать тяготению земли, чьему закону подчинена моя жёлтая водица. Entspannungstherapie.

 

 

Однажды я попытался проигнорировать и ночную дозу, ту самую ночную таблетку.

Больше я этого делать не стану.

Ни-за-что!

Получилось вот как. Вечером, тихо-тихо положив байки Шехеризады на тумбочку, я лёг спать… но заснул в итоге — лишь под утро. Башка работала так, словно имитировала взбесившийся компьютер, миллион бесполезных байтов из одного угла носились в другой, пронося через сознание бесконечные истории, обрывки разговоров и всего прочего, что записалось в последние годы в мою память. Я передумал весь свой Марш Несогласных поминутно и навспоминал много чего, так что на следующий день мне пришлось (возникла такая жизненная необходимость) от этого багажа избавляться письменно. Перелопатив все свои питерские письма на эту тему, я добавил в него, в получившийся рассказ, кучу новых подробностей. Переписал всё, изменив время повествования: всё, что было, стало только что происходящим. История набрала динамики.

Но подобного опыта я больше не хочу. Эт-т-то была телесная мука. Я впервые за все эти дни перевернулся на левый бок. Перевернулся, т.к. отлежал правый. До этого дня я ложился спать и почти сразу же засыпал. Я даже не знал, как выглядит комната ночью, т.к. засыпал носом к стенке, а утром было не до осмотра своего убежища, очень спать хочется.

Я понял, что это моё туповатое телесное состояние (голова ясная) — моё спасение. Оно как бы даёт выбор: будешь думать о Тане и детях или же пока не станем?! Я говорю ему: отложим. И тело говорит: хорошо, я не буду тебя мучить… но твои беды по-прежнему во мне, за запертой дверцей, я их приберегаю, пока ты кормишь меня медикаментами, названия которых не в состоянии запомнить… не смотри только на фотографии детей — тут я бессильно.

Да, а Царко пукает. Это некстати прозвучало, но уж так получилось, простите! Он, нет, несмотря на своё богатырское тело, не пердит, как Старик, но и не попукивает, как Программист. Он их расфазовывает, выражаясь мультяшным языком. И опять-таки каждую ночь, иногда очередью. Раз я это знаю, значит, сплю чутко. В первый раз, когда он это сделал, я улыбнулся улыбкой до ушей. Теперь — не обращаю внимания. Окна весь день и всю ночь открыты. Пукай себе на здоровье, мой безумный сосед!

А вот интересно — раз уж на то дело пошло — как во сне пукаю я?!

 

 

Библиотека сократила часы работы, почти что вдвое. Теперь она работает лишь в первой половине дня и лишь по средам во второй. Никто почти не читает. Нет потребности. Пациенты приходят в неё лишь из-за интернета.

 

 

Каждый день застаю соседа сидящим задумчиво на кровати. Около минуты. Он тоскливо смотрит в окно. У него изрытое морщинами деревенское лицо. Мне хочется его сфотографировать. Чем-то он мне напоминает образ зека. Тоскливый взгляд. [Wie im Gefä ngnis, вспоминаю я деда из 4.1. Они, кстати, одного возраста. 56 лет и тому, и другому.] Затем он традиционно встаёт, достаёт полотенце из шкафа, бросает его на плечо и выходит из комнаты.

В отличие от деда-пердуна, Царко настоящий дед — у него трое дочерей, и у старшей из них есть двое детей. Младшей его дочери 7 лет. Он всегда, когда заходит о ней речь, показывает огромной ручищей, какого она роста.

Я спросил его, почему он не живёт с женой и дочерью вместе. Он сказал, что болен, и больна его жена. Так лучше, что они живут порознь. Он часто видится с дочерью, это не проблема.

Царко ожидает того момента, когда ему дадут деньги на мебель, чтобы переехать в квартиру, которую он уже снял. Скоро мы попрощаемся, и у меня будет другой безумный сосед.

 

 

Который день подряд кормят чем-то невообразимым. Жуткие овощи и большие куски варёного мяса. Съедаю лишь варёный картофель. Он тоже невкусный. Но всё прочее просто несъедобно. В столовой нет того разнообразия специй, которым было славно отделение 5.2. Нечем отбить вкус. Все эти гигантские мясные порции оставляю на тарелке. Думаю о том, что если так и дальше пойдёт — то сколько же зверей убьют ради меня зря?! Вегетарианцем от этих мыслей не стал. Есть, кстати, меню и для таких пациентов. А также для диабетиков и не употребляющих в пищу свинину. Во как! Аллааа у акбар! Я впервые за всё это время принимаюсь за составление индивидуального меню из предложенных на листке вариантов: меню А, меню Б… В результате у меня получается (семь дней недели): ААBАBBА.

 

 

Стою на кухне. Завариваю чай. Накрываю одну чашку другой. Эльвира наблюдает за мной.

Смотрю в окно. На небе вОроны. Вспоминаю Шевчука: «На небе ворОны, под небом монахи». Сотни. Всё небо в них. Ага, это они загадили всю территорию клиники. Под некоторыми деревьями сотни белых клякс.

Теперь они всей дружной командой поднялись в небо. Некоторые совсем маленькие — летят высоко, другие побольше — летят пониже. Получается в несколько слоёв. Каркают.

Эльвира (за спиной): Тебе нужны обе чашки или одну можно уже поставить в посудомоечную машину?

Поворачиваюсь к ней, замечаю, что она наконец-то сбрила свою бородку.

Я: Да, мне нужны обе. Я хочу, чтобы хорошо заварился чай. Я потом сам всё поставлю на место. Спасибо.

Возвращаюсь к окну. Воронов нет. Стою, смотрю по сторонам — куда они делись так быстро?

Голос медсестры за спиной: Да, красивое сегодня небо.

Сосредотачиваюсь на небе. Оно самое обыкновенное. Голубое. Без облачка. Где красота-то?! Не стал говорить, что вОрон, «кружащийся над головой», куда интереснее…

 

 

Вечером уединяюсь с книжкой в столовой. Слышу из совмещённой с ней комнаты отдыха разговор Итальянца с Анэттой — во время рекламной паузы по телевизору.

Итальянец: Вот иногда думаешь, есть ли бог или же его нету. Я верю в бога, в Иисуса. Ясно, что без него вся жизнь не обходится. Почему функционирует наше тело так, как оно функционирует? Почему сердце или печень находятся на своих местах, а не где-либо иначе? Если бы бога не было — кругом был бы хаос. Ты, Анэтте, веришь в бога, в Иисуса?

Анэтте: Не знаю. Наверное, да.

Итальянец: Некоторые не верят. И ведь как получается: если я скажу врачу правду, что я верую в бога, в Иисуса, то она подумает, что я псих, да?! Глупость! Она-то явно неверующая…

По телевизору: Zum Risiken und Nebenwirkungen lesen Sie die Packungsbeilage und fragen Sie Ihren Arzt oder Apotheker.[65]

Конец рекламы, конец проповеди.

После окончания фильма Итальянец проходит мимо меня.

Он: Алексей, не читай слишком много! А то будешь шибко умным.

Я: Книги умней не делают. Это заблуждение.

Он: Почему нет?

Я: Этого я не знаю. По себе сужу.

Он: А откуда же тогда ум берётся?

Пытаюсь поднять глаза к небу, но вовремя сдерживаюсь, не хочу продолжать тему бога, Иисуса…

Я: Не знаю. Может быть, рождаются с ним, может быть, из опыта жизненного набирают.

Он: А я не умный. Если бы я был умным, я был бы врачом, зарабатывал бы кучу денег.

Я: От этого тоже бывает скучно.

Он: Не знаю. Зато покупаешь себе всё, что захочешь.

В связи с этим я вспоминаю, что сегодня закончился какао. Были бы деньги, я бы его сам купил. Интересно, когда завезут новую пачку? По случаю перехожу на чай.

С Итальянцем я впервые пересёкся в коридоре, на второй день. Познакомились. Он мой ровесник. Ему 34. Спросил, почему я здесь. Я вкратце рассказал.

Он: У меня аналогичная история. Только без детей. Мы уже семь лет как расстались. Я до сих пор этот разрыв переживаю. На прошлой неделе она мне позвонила, говорит, что у неё новая семья, ребёнок. Мне было очень больно.

Я: Догадываюсь как…

Он: Ты должен с этим сам справиться. Врачи не помогут.

Я: Я не могу.

Он: Ты должен. Врачи не помогут. Это твоё.

Итальянец толстый, ещё один борец сумо в коллекции отделения, лысый на макушке, но с длинными волосами по краям. Усы с бородкой, щёки бреет, но они всегда в щетине. Всё время разводит руки в сторону и нагибает голову, болят плечи. Симпатичный, с юмором.

 

 

В туалете, в который уже раз, замечаю лобковый волос на крае писсуара. Он то есть, то его нет. Т.е. он регулярно с кого-то сыплется, затем, видимо, сдувается в пропасть, смывается прочь. Потом он опять тут как тут. Вижу! Врач, у меня галлюцинации. Ещё я вижу регулярные скомканные бумажные салфетки в том же туалете и душевой. На полу. Рядом с ведром. Не понимаю, кто их бросает мимо мусорного мешка. Каждый второй день стульчак унитаза испачкан чем-то коричневым. Ясное дело чем. Такого безобразия не было ни в 5.2, ни в 4.1. На прошедших выходных весь туалет был забрызган кофе. Следы от чашки были замечены мною на полке, на полу — многочисленные кляксы, единственное полотенце на крючке и то всё в нём, следы от кофейных пальцев на двери. Чем-то похоже на кровь.

 

 

После завтрака срочно вызвали на ЭЭГ. Блин, у меня волосы грязные. Не успеваю помыть.

Надевают на голову резиновый шлем с датчиками. Обильно мажут места стыковки с кожей гелем. Датчик на мочке левого уха многократно спрыгивает.

Закройте глаза. Расслабьтесь. Опять гель. Нет контакта. Можете пока открыть глаза. Гель. Ещё раз гель. Закройте глаза. Расслабьтесь. Поехали. Дышите ртом. Во рту тут же пересохло. От этого полногрудого дыхания начинает кружиться голова. Надо продержаться три минуты. Дышите нормально. Откройте глаза. Стоп. Вот вам салфетка. Вытираю гель со лба. На нём остались три красных круглых пятна от присосок. Свободен. Следующий.

Пошатываясь, выхожу на улицу и иду в неверном направлении. Меня по-прежнему мутит. Сориентировавшись в пространстве, поворачиваю назад и иду в своё отделение. С трудом поднимаюсь по лестнице. Падаю в кровать. Пытаюсь заснуть, но не могу, т.к. сильно кружится голова. Засыпаю через час. Слышу сквозь сон, как Царко щипцами стрижёт ногти. Щипцы: цак! Звук ногтя, падающего на пол. Опять: цак! Ноготь стучит о линолеум…

Надо будет купить себе ножницы для ногтей. Иначе я их по-варварски отрываю себе теми же ногтями. Не грызу, а пальцами умудряюсь. Никогда так прежде не делал.

К обеду будит медбрат. Я проспал. Все уже отобедали. На моей тарелке опять огромный кусок варёного мяса и малюсенькая горка варёных овощей. Бр-р! Ем только подслащённый творог.

После обеда иду в душ мыть голову. В одной из душевых слив забит волосами. Сторонюсь ко второй кабинке. Там чисто. Свои выпавшие волосы после промывки выкидываю в ведро. Не варварский поступок.

 

 

Вот ведь радость для обслуживающего персонала: говно и капли мочи на стульчаках, следы урины под писсуаром, пятна кофе на полу и прочих местах, кругом волосы, разбросанные салфетки, раковины в засохшей пене и сбритых волосах… В туалете и в душевой мне приходится ходить как по минному полю, я же в носках.

 

 

В комнату заходит уборщица. Я сижу на кровати с компьютером, спиной к двери. Поворачиваю к ней голову. Т.к. уже встречался с ней сегодня и говорил «халлё»[66], лишь киваю головой. Отворачиваюсь к своему резюме в школу, что мне сватает Акрам.

Уборщица (по-русски, я уже слышал её немецкий и знал из-за акцента, что она русская): Ну, что, Алексей, как у тебя тут дела?

Она присаживается рядом на стул.

Я: Ничего. Так себе.

Она: Ты откуда?

Я: Из Питера.

Она: И что ты тут делаешь?

Я: Лечусь.

Она: Давно здесь в Германии?

Я: Давно. Двенадцать лет.

Уборщица начинает мыть пол. Я вспоминаю про россыпи стриженных ногтей соседа.

Она: И что у тебя случилось?

Я: Да так, жизнь поломалась. Убежал было домой в Питер, но вот вернулся… Теперь хожу тут по кругу (показываю за окно): 5.2 и 4.1 уже позади. Теперь мне нужно обязательно во второе отделение, то, что справа, попасть. Пока не знаю как.

Она: Ой, а там только алкаши и отделение закрытое.

Я: Жаль. Тогда мне туда не надо.

Отдавать компьютер и нашпиговывать голову новыми впечатлениями пока не хочется. А надо бы. Это подавило бы депрессию.

Я: Странно, что здесь никакой толком помощи не получаю. Одни лекарства.

Она: Там у нас (в России) много хуже.

Я: Это понятно.

Она: Ну, ладно. Не буду тебе мешать.

Понимаю, что её смутило то, что я одновременно с разговором копошусь в компьютере. Её это, видать, обидело. Дурацкая моя черта. Могу делать два дела одновременно без ущерба для каждого из двух. Это отнюдь не презрение к собеседнику. Но со стороны всё выглядит иначе. Нужно будет искоренять эту свою способность. Она отталкивает. Говоришь с человеком, оставь компьютер в покое, говорю я себе.

Я забываю спросить её имя.

 

 

Подсмотрел вечером в тарелке у Томаса — гора из овощей. Оказывается, что можно на ужин заказывать Salatteller.[67] Я тоже такое хочу. Со следующей недели буду питаться аналогичным образом. Количество овощей не поддаётся счёту — чего там только нет. Это мне по вкусу. На листке с заказом пищи в разделе «прочее» у меня отныне значится следующее: утром пачка какао, вечером овощи.

 

 

На уме вчерашняя беседа — медперсонала и всех пациентов. Patientenkreis. Психи имеют возможность в течение часа еженедельно задавать вопросы лечащему врачу. Врач пытается рассказывать. Пытается, т.к. её всё время перебивают пациенты — то дополнительными вопросами, то шутками в адрес друг друга. Сплошной хаос. Вчерашней темой был «психоз». Некоторые пациенты рассказывают о своём опыте. О голосах. Становится жутко интересно. Оказывается, в Германии есть общество «слышащих голоса» и не желающих от них избавляться. Врач говорит, что если эти голоса человека развлекают, оказывается, бывает и такое, и не мешают ему жить, то таковых пациентов медикаментами не лечат. Но это не тема «психоза». Мы каждый раз уклоняемся от выбранной вначале темы. Одна девушка, пациентка, Нина, чётко формулирует эту тему, т.к. знает её на своей собственной шкуре. Она словно читает статью из учебника по психиатрии. Врач объясняет доходчивее: человек в состоянии психоза не может принять решение из представленных ему вариантов, мечется от одного к другому, может быть агрессивен из-за этих метаний. И мы опять сваливаемся к теме «голосов». Я уже готов в шутку сказать, что я ВИЖУ, как тема разговора сворачивает на оптические галлюцинации. Затем затрагивается тема «перфекционизма». Врач спрашивает, у кого есть проблемы из-за этого. Я готов поднять руку, но кто-то её опять забалтывает, и мы уже где-то в другой заводи. Говорят о паранойе. Узнаю, что мой сосед — один из её клиентов. Я жалею, что у меня нет диктофона. Некоторые рассказывают о себе весьма поэтически. Такое запомнить и записать я не в состоянии.

 

 

Опять вечер. Опять Шехерезада. Мимо проходит Мирко: Что читаешь?

Я: 1001 ночь.

Он: Это что-то древнее.

Я: Ага.

Он: А что ты изучал?

Я: Кораблестроение. Но только два года. Потом бросил…

Он: Четыре семестра. Это в Германии?

Я: Нет, в России.

Подошёл Итальянец.

Итальянец (в шутку): Алексей, он тебе мешает? Я его могу оттащить от тебя. (потом) У тебя, я слышал, есть ноутбук.

Я: Да.

Итальянец: А интернет?

Я: Интернета нет. Я хожу в интернет-кафе.

Поговорили о том, сколько это развлечение здесь стоит. В Берлине, говорю, в четверо дешевле. Итальянец пошёл курить. Мирко за ним. Возвращается: Я пойду покурить.

Я: Давай!

Он (возбуждённо): Супер симпатично! Мне было здорово с тобой!

Я машу ему рукой, мол, вали курить. Мирко слышит голоса. Я всё и вся вижу насквозь. Он курит. Я не курю. Из-за этого мы редко видимся. Он охотно ходит на эрготерапию — рисовать. Я же отрисовался.

 

 

Наблюдаю за походкой Анэтте. Шарло. Когда состредотачивается на чём-то, тряска рук и ног прекращается. Вот она без всяких прибамбасов отрывает завядшие листочки от цветка на подоконнике. Закончив, уходит прочь. Стартуя с места, идёт первые пару шагов нормально и тут, словно вспомнив, что больна, превращается в пингвина.

 

 

Делаю открытие. Борода и усы у меня почти не растут. Я лишь раз брился в 5.2, и вот второй раз в 3.1. Всего лишь три раза за месяц, хотя раньше 2—3 раза в неделю.

 

 

Одна из сестёр в очередной раз спрашивает меня: Wie geht es Ihnen? [68]

В ответ на подобный вопрос медперсонал явно ожидает услышать: Es geht mir gut, danke!

Я (варваром): Хорошо, но немного скучаю по 5.2.

Они: Скучаете?!

Я: Да. Там, конечно, покоя нет…

Они: Однозначно у нас много лучше, чем там. Там…

Я: …Зато много чего происходит. Есть на что посмотреть, за чем понаблюдать. Не соскучишься.

На этом разговор каждый раз обрывается.

В следующий раз я уже буду говорить: Es geht mir gut! [69]

И они наверняка ответят мне: Prima!

Между нами стена непонимания. К чему её ломать?!

Тут же медбрат Мартин: Ты кто по специальности?

Я: Me-di-en-ge-stal-ter-bild-und-ton.[70]

Он: Wow! Macht bestimmt viel Spaß!?

Я: Ага, его только и делает, это удовольствие. На жизнь, увы, не заработать. Все всё хотят на халяву. Знаешь, есть такие английские слова: no-budget[71] и low-budget[72]? Работаешь (как папа Карло) и при этом сидишь на пособии по безработице. Думаешь-надеешься, что вот наберёшься таким образом опыта, наладишь контакты, научишься работать с клиентами… Все вокруг довольны твоей работой, но платить — денег нет… На подходе следующие выпускники телевизионных школ, которые готовы положить первый год себе на portfolio.[73]

Медбрат: Я обожаю этот твой русский выговор!

Блин, чего это я пустился на пустом месте в россказни?! Ага, из-за слова «шпасс»…

За окном летает военный самолёт, много раз подряд пролетая над клиникой. Очень низко. Из-за рёва его мотора в сумраке вечера поднимается галдёж стаи воронов: кар-кар-кар! Он улетает, они замолкают. Затем всё заново. Это он летает над гнездом, а не я. Он — МакМёрфи. Я же в нём, в гнезде, сижу.

 

 

Поздний вечер. «И вот опять я собираюсь пойти потанце…» спать. Застаю на выходе следующую сценку. В комнате отдыха: Итальянец и Эльвира.

Итальянец: Дашь мне свой номер телефона?

Эльвира: Зачем это?

Итальянец: Ну, если кто-нибудь из нас выйдет… Чтобы не потерять контакта. Я тебе дам свой.

Эльвира: У меня это (выход из клиники) ещё продлится.

Итальянец: Ну, когда-то то мы все выйдем. Можно будет созвониться. Сходим друг к другу в гости.

Эльвира: Ха-ха-ха!

Итальянец (серьёзно): Что? Можем ведь…

Эльвира (видит, что отступать некуда): Да, хорошо.

До этого Итальянец, зайдя в комнату, сказал: Доброе утро!

Эльвира: Добрый вечер! Уже вечер.

Типичная оговорка для иностранцев. Но Итальянец здесь явно всю жизнь, говорит без акцента.

 

 

На следующий день чувствую ужасную слабость. Прошу смерить мне давление. 110 на 80. Нормальное. От чего мне так хреново? Сестра говорит, что надо больше пить и двигаться. Пью я достаточно. Двигаться? Да я, бывало, месяцами сидел на кровати с компьютером и ничего подобного. Разве что в глазах темнеет, когда встаёшь.

 

 

Моют полы в палатах каждый день. Опять русская уборщица. Галина. Сибирячка.

Она: А ты чего из Германии сбежал?

Я: Да от безработицы…

Она: А там что?

Я: А там …работица. Там, правда, другие проблемы. Там мне жить негде. Родители продали мою квартиру лет десять назад, за двенадцать тысяч долларов. Теперь такая стоит раз в десять больше. За эти деньги здесь в Германии можно было бы купить огромную и новую. Молодым семьям там очень тяжело. Снимать квартиру безумно дорого, купить невозможно. Почти вся зарплата на жильё уходит. Но это в моём случае ерунда. У меня просто проблемы с женой. С бывшей женой. На бумажке мы ещё женаты, но на деле два с лишним года как нет. Очень тяжело расстались. Я без неё и детей не могу жи…

Она: Друзьями остаться не смогли?

Я: Я не смог… У неё почти что сразу появился другой человек. Это отрезало мне путь назад. Я очень сильно её люблю. Вернулся вот в Германию, чтобы на эту тему с ней поговорить. Теперь я здесь перед тобой.

Она: Ничего, ты ещё молодой!

Я: Молодой?!

Она: А сколько тебе лет?

Я: Да я тебя наверняка старше! Тебе сколько?

Она: Я первая спросила.

Я: Мне 36. А тебе?

Она: Мне 40.

Я: Моей «жене» тоже в этом году будет сорок.

Она: А ты моложе выглядишь.

Я: Я знаю. Меня уже спросил тут один пациент, не восемнадцать ли мне.

Она: Я бы тоже так сказала. Это же здОрово.

Я: Здорово?!

Она: Здорово, когда человек выглядит молодо.

Я: Когда твою жену спрашивают — а это не твой сын?, а меня — это не твоя мать?..

Она: Да уж…

Я: То-то и оно. Мне-то пофиг, а вот Татьяне моей пофиг не было.

В комнату зашёл Царко (по-русски): По-русски говорим?

Галина: Ага. Понимаешь?

Царко лишь смеётся.

Я (Галине): Работа у вас тут непростая, у обслуживающего персонала.

Она: Да, лестница одна чего стоит.

Я: Нет, я другое имею в виду: туалет и душевую. Такого кошмара я даже в буйном 5.2 не видел.

Она: Ну, да. Здание уже старое.

Я: Да нет же, я не о ветоши, а о том, что стульчаки грязные…

Она: Ах, это! Да…

Я: …кругом что-то разлито, бумага разбросана, волосы везде… И это безумная свалка косметики чего стоит! Жуть, какие неряхи здесь живут.

Галина: Ну, ладно. Мы ещё поговорим. Пока!

 

 

На тумбочке у соседа всё тот же натюрморт, что и в первый день. Коричневая лампа. Словарь английского языка. Я каждый день проверяю, не сдвинулся ли он с места, нет, не сдвинулся, не пользовался им сосед. Словарь чистый. Явно ни разу не перелистанный. Две обязательные бутылки с минералкой. Обе начатые. Царко иногда переливает содержимое одной в другую и несёт менять бутылку.

Зачем ему английский? Он как-то мне сказал, что знает около тридцати слов.

Коробок спичек.

 

 

Два с половиной часа длился мой первый разговор с лечащим врачом.

Фрау Брюнинг. Лет за сорок. Полная. Маленького роста. Подвижная. Лицо — тип из позапрошлого столетия — с таким можно играть в средневековых фильмах. Отличная мимика. Гримасничает. Энергичная. Шутливая. Короче, охотно и блестяще играет в Бабу Ягу.

Врач взяла чистый лист бумаги и сказала, что мы сейчас займёмся составлением генограммы. Рядом с ней её практикант Андреас Мюллер. Молодой симпатичный парень лет тридцати.

Вы, Алексей, абсолютно неклассифицируемы, начала она, вас сложно впихнуть в какие-то рамки, с вами всё очень непросто. Будем разбираться. [Я уже давно чувствую себя персонажем МакМёрфи здесь в клинике — пусть не весёлым, но обманщиком] В нижней части листа Din A4 появился квадратик. Рядом с ним моё имя: Alexey. Под ним дата моего рождения. От квадратика пошла ветка, которая раздвоилась к ещё одному квадратику — это папа, и кружочку — это мама. Как зовут, когда родились. Как правильно пишется имя? Да пишите, как слышите. Это же не важно. Кто мама по характеру? Склонна к депрессиям? Нет. Она сильный человек. Довольно жёсткая.

В комнату заходит брат Грегор. Подсаживается к нам. Теперь мы не трио, теперь мы — квартет.

Появился отчим. Когда? Я узнал о нём, когда мне было шесть лет.

Мама как-то между делом заикнулась, что он уже был, когда мне исполнилось лишь два годика. Они поженились официально лишь несколько лет назад и я, поздравляя их, попытался отсчитать количество прожитых ими лет… Тут мама и подсказала.

Какие отношения с отцом? Никаких. Я не знаю, то ли он не хочет со мной видеться, то ли ему запрещено. Он алкоголик, знаю я. [Из вспомнившегося позднее. Он дерётся, когда выпьет. Это я хорошо помню. Помню разбитую трёхлитровой банкой голову деда по отцовской линии, кровь залила тому всё лицо. Помню и прочие выходки отца. Например, как он ломился в дверь — в комнату, в которой спряталась со мною мать. Мама просила меня плакать погромче. Его забирали в милицию. Однажды, вернувшись с улицы домой, мы застали его висящим на руках в лестничном проёме, держащимся за прутья перилл. Дед пытался его вытащить. Не смог. Отец-таки сорвался и упал вниз. С третьего этажа. Сломал ногу. Что стало причиной той его выходки мне неизвестно.]

Что с отцом сейчас? Он умер. Когда? Несколько лет назад. Я не помню. Откуда вы это узнали? Моя мама позвонила жене и сказала, чтобы я с ней срочно связался. Мол, отец умер и нужно очень быстро заявить права на его собственность. Папа жил уже долгие годы с женщиной, которой, как мне кажется, и должна была отойти квартира. Я не перезвонил. Мама, к счастью, этой темы больше не касалась.

Ветка к моему отцу перечёркивается двумя линиями. Тема закрыта.

Остаёмся с матерью и отчимом. Рисуем квадратик отчима. Как зовут, когда родился? Так-то, тогда-то. Какие с ним отношения? Никаких. Как это никаких? Вообще никаких. Я его в шесть лет не смог назвать отцом, дальше было только хуже. С чьей стороны было это неприятие? С обеих. Я ему был не нужен, он мне не нравился. Он — абсолютный эгоист. Почему тогда ваша мама живёт с ним? Она его любит. Они по-прежнему вместе? Да. И она его по-прежнему любит? Думаю, что да. Почему, как вы думаете, ваша мама рассталась с отцом? Не знаю. Возможно, ей захотелось попасть в более высокие слои общества, чем те, где она обитала с отцом. Приглянулась жизнь в high society.[74] Отчим был из него. У отчима был важный отец, бывший директор Адмиралтейского завода, бывший ректор ЛКИ. Большой человек на пенсии. Люксус-жильё, каменная дача, «волга», антикварный мусор, поездки за границу, связи. Он очень быстро смог организовать нам собственное жильё — двухкомнатную квартиру, правда, в спальном районе, в блочном доме. Но другие семьи ждут своего жилья десятилетиями. Есть шутка на эту тему: столько не живут. И вашей маме всего этого захотелось? High society в России в советский период — это несколько иная сфера, нежели сейчас. Тогда у этих людей был подпольный, но, тем не менее, доступ к мировой, да и к собственной underground-культуре. По рукам ходили запрещённые книги, фильмы, музыка и т.д. А бедные, значит, не могли себе этого купить? Дело не в деньгах. Мы сами богатыми никогда не были. Они просто могли не знать, что что-то существует помимо того, что продаётся в магазинах и показывается по телевизору. Таким образом, люди из высших слоев общества были более культурно развитыми, нежели те, кто был из, так сказать, низов. И вашей маме это приглянулось? Не знаю. Мне бы точно. Но я не стал бы ломать семью лишь из-за этого. Думаю, что и она это сделала из-за любви к отчиму в первую очередь.

Она видела, что у вас с ним нет никакого контакта? Сложно было бы не заметить. И что? А ничего. Так и прожили всё время.

Кто отчим по специальности? Преподаватель в Корабелке. Хороший преподаватель, как вы думаете? Хороший. Он меня готовил к поступлению в институт по математике. Я сдал на пятёрку.

У него лет десять назад был инсульт, он теперь почти не работает. Пишет научную книженцию. Это всё на обострённом тщеславии. Он себя любит ужасно. Считает себя очень умным. Он и есть умный, но какой-то однополярный… Это бесполезный ум. Он — чисто механический. В нем нет ни капли духовности. Он дружит лишь с теми людьми, с кем выгодно дружить. Это ужасно! Но это меня не касается.

Вы говорите, что он — эгоист. Да. Гипертрофированный. Он словно шейх. Все вокруг должны его обслуживать. Он любит сладкие речи в свой адрес. Обслуживать — это в первую очередь, конечно же, моя мама. Мама при нём словно рабыня: изысканно и разнообразно готовить пищу, обстирывать, обхаживать… Вообще всё хозяйство на ней. Так было всегда? Да. А какое у неё у самой к этому отношение? Иногда злится, но в целом терпит. Как вы относились к этой связке — шейх-рабыня (врачу явно понравился мой жаргон) — вам было жалко мать в этой её роли? В детстве — не помню. Думаю, что да. Уже много лет прошло. Я не могу залезть в свою голову тридцатилетней давности. [Моё первое воспоминание из детства, которое осталось в памяти накрепко, — это короткая сценка, в которой я сижу на полу кухни и наблюдаю за смехом своих родителей. От их смеха мне очень уютно. На стене висит прибитая пачка «беломора» — символ того, что мой отец бросил курить.] А сейчас? А сейчас я испытываю чувство под названием «равнодушие». Теперь мне всё равно. Стало всё равно тут же, как только мы перестали жить вместе. Это ведь не моя жизнь. Я не чувствую себя к ней причастным. Это их выбор. В семье не было принято говорить на подобные темы. Упоминание отца было также табу.

То, что отчим эгоист — это ваше личное мнение или же других людей тоже? Конечно. Моя жена его хорошо знала, он пару раз приезжал к нам в гости. Тогда она становилась его рабыней. Родители жены его терпеть не могли. Да и от его личных друзей я о многом наслышан. Все всё прекрасно знают. У мамы недавно был День Рождения. Так друзья так и сыпали тосты за её мужество. Мужество без кавычек. Мой скомканный тост был также об этом.

Вы его ненавидели когда-нибудь? Не знаю. Если да, то в детстве. Потом он мне был неинтересен и безразличен. Он чужой человек. Абсолютно чужой мне человек. Я просто жил с ним, как с соседом в коммуналке, вот и все. Он мне не нужен. Вообще нафиг не нужен. Если он завтра умрёт, я о нём никогда не вспомню. Оттого-то и ненависти никакой. У меня в памяти нет ни одного хорошего эпизода, связанного с ним. Думаю, что и он обо мне может сказать аналогично.

Он в своё время ненавидел мою бабушку, мама ненавидела свекровь. Весело жили. Его мать и моя бабушка даже не виделись ни разу. Дикость, да? Но я в этой дикости вырос. Для меня эта дикость таким образом стала нормой жизни. Мне часто говорилось, что все вокруг быдло, а я, мол, на отчима молиться должен, что благодаря его связям я не валяюсь под забором, а слушаю «Битлз» и умные книжки читаю.

От маминого кружочка рисуем веточки к квадратику деда и кружочку бабушки. Имена, даты рождения и смерти. Дат не помню. Какие отношения у них между собой? Плохие. Дед — алкоголик. Бабушка — трудоголик. Оба живут в поделённом доме в посёлке. С какого момента стали жить раздельно? Сколько себя помню, столько и жили. Всю мою жизнь, стало быть.

Вернёмся к вам. Здесь написано, что вы в подростковом возрасте уже пытались покончить собой. Да. Почему? Я не буду говорить об этом. Что вы сделали? Я попытался выпрыгнуть из окна. Вас удержали? Нет, я сам не смог. Что вас удержало? Я не знаю, просто не смог преодолеть себя. Не смог сигануть. Дураком был трусливым. Надо было смочь. Не надо было жалеть родителей. Я им не нужен был ни тогда, ни сейчас. Был ступор. Словно меня кто-то крепко держал. Может быть, ангел хранитель? Будто он меня обнял сзади и я даже дышать не мог. Я всё больше в него верю. А если бы вы выжили, что тогда? С четырнадцатого этажа на асфальт не выживают. [Вот, наверное, откуда способ моего предполагаемого самоубийства. Не повеситься, не порезать вены, не отравиться, а именно спрыгнуть. С 9-и лет я жил очень высоко.] Что было потом? Стал жить дальше.

[«Я выбираю жизнь, стоя на подоконнике».[75] А до этого было «…Я разбегусь — и с окна. Я верю — не будет больно, я помню, как это делать».[76] Помню, что во сне больно не было. И ещё: «А под звёздами на крыше тепло вполне. Может, сходим-погуляем, шагнём вперёд?»[77] С крыши с этой мы и шагнём. «Я полюбила Вас, стоя на подоконнике…»]

После школы пришлось поступить в Корабелку, чтобы не залететь в армию. Мне там не нравилось, в институте. Я прогуливал. В результате не мог сдать экзамены. Не смог бы их также сдать, если бы не прогуливал. Я тупой, что касается технических дисциплин. Мне это неинтересно. Отчиму приходилось просить моих учителей, его коллег-преподавателей, ставить мне троечки, чтобы перейти на следующий семестр. Таким образом я добрался до третьего курса и бросил. Ненависть к институту сравнялось со страхом попасть в армию.

Потом мама сосватала меня в студию мультипликационного кино. Так я стал художником. Очень средненьким. На работе познакомился со своей будущей женой, куча друзей, с которыми, наконец-то, есть о чём поговорить, много общих тем (в институте у меня был лишь один друг), отличная работа, хорошие деньги, я там забыл о своей врождённой стеснительности. Жизнь началась. Я будто попал в рай. Я опять туда хочу.

Незадолго до этого я разругался с родителями. Да так, что они, один за другим, переехали жить в квартиру родителей отчима. Его отец уже давно умер. В той квартире жила лишь мать. Нет, с ней у меня никогда не было контакта. У русских вообще ненадёжны родовые связи. Где тонко, там тут же рвётся и так навсегда. Шумные столы лишь с друзьями. Друзья становятся настоящими родственниками. В отношении семьи отчима — там просто ничего не срослось. Все друг друга не любили.

Когда я остался один, я пригласил к себе свою бабушку. Она жила в доме, который надо постоянно отапливать дровами, без воды (воду таскать издалека), без туалета, без всего. А у меня была лишняя комната. Да я и дома почти не бывал. Дед остался в деревне квасить. Иногда ездил зимовать к сыну, к моему дяде.

Как выглядела семья вашей матери? У бабушки и деда было трое детей. Двое сыновей родились ещё до войны, мама после. Старший сын умер до моего рождения, либо в первый год после. Точно не помню. Я его знаю лишь по фотографии в чёрной рамке на стене у бабушки. Иногда бабушка ставила на шкаф еще одну фотографию, на которой он в гробу. Он был врач. Женат. Дочка. Вроде как, постарше меня. Помню, что ей не говорили, что он умер. Скрывали. И мне наказывали — не говорить. Мы были уже достаточно взрослые, чтобы справиться с подобным известием. Тем более, что прошла куча лет, как она его не видела. Второй брат матери был алкоголиком. Недавно умер. После бабушки. Женат. Сын на пару лет меня младше. Бабушка не любила жену сына, виня ту в его алкоголизме. Та не любила бабушку, т.к. считала, что она любит меня больше, чем её сына. Это было так? Да, это было так. Но я не знаю, в чём здесь причина. С братом я виделся лишь на каникулах в доме бабушки и деда. Не помню ни одного раза, чтобы он был у меня в гостях. Я у него бывал. Наша семья — «высшее общество», его — из низов. Спускаться легче, чем подниматься. Родители — брат с сестрой — не общались. Не о чем было говорить друг с другом. Я всегда чувствовал себя — человеком из низов, знающим о полезностях высших слоев общества. По настоящему своим я не был ни там, ни здесь. Я был наблюдателем. Я никогда в детстве не делал выводов. Я лишь наблюдал. Наблюдал, например, как мама скрывала от бабушки, что она курит. Бабушка всё прекрасно знала. Глупо курильщику скрывать свой грех от некурящего человека. Нос в таких случаях не подводит. Мама упорно курила втихомолку.

Когда вы с Татьяной поженились? В 1994 году. Сколько времени вы уже жили вместе? Вместе мы жили лишь после свадьбы, а до этого лишь встречались. Два года. Как быстро у вас начались сексуальные отношения. Через пару месяцев. Т.е. сразу после того, как вы признались ей в любви? Типа того. Кто был инициатором свадьбы? Это была моя идея. Таня этого не хотела. Она меня не любила. Даже незадолго до свадьбы говорила, что, мол, не любит, и когда-то наша семья из-за этого разрушится. Готовься к этому. Так было сказано. Я к этому не успел подготовиться. И сейчас она очень любит об этом вспоминать. Я же тебе говорила, чего ты теперь от меня хочешь?! Вы это знали и, тем не менее, женились на ней? Да, ведь я любил. У меня тогда была первая депрессия из-за неё. А зачем ей это было нужно? Я хороший друг, был ей хорошим другом. Со мной весело, со мной интересно… Но по настоящему нас свела следующая история: у неё убежала собака, мы пса этого искали вместе. Что-то около девяти месяцев подряд. Я запомнил, т.к. кто-то из родственников тогда сказал, что за это время могли бы родить ребёнка. Почему она вас не любила? Просто не любила и всё. Откуда вы это знаете? Я это чувствовал, и она мне это говорила, я не буду повторяться. Никаких догадок? Я ей внешне не подходил. Ей нужен был настоящий мужчина, а я таковым никогда не был. Я всегда выглядел ужасно молодо, младше своих лет, был для некоторых людей очень женственным. В школе очень от этого страдал. Теперь это у меня тема для шуток. Вот. Недавно опять услышал сомнения одной дамы из 4.1 по поводу моего пола. Видать, волосы сильно отросли. Надо будет постричься. Я такой — вечный мальчик. Тане тогда многое во мне не нравилось: как я одеваюсь, как я питаюсь, не нравились подруги друзей… При этом у нас было собственное жильё, «диван и пылесос», любимая работа, много денег. Я уже работал в рекламе, там щедро платили. И она из-за этого выбрала вас в мужья? Вряд ли, она не корыстный человек. Просто я был как рак на безрыбье.

Ассистент: лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Да, именно так оно и было. Ей хотелось сбежать из дома — от родителей, от неизлечимо больного брата.

В качестве бонуса ко всем своим счастьям (любимой женщине, друзьям, работе, деньгам) через некоторое время я получил повестку в военкомат.

О! Это не подходит в вышеперечисленный список подарков свыше. Да это был противовес. И вы ушли в армию? Нет, зачем? Я ста


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.094 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал