Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Немец Хуберт






 

В этой истории нет ни особенно страшного, ни такого уж загадочного. Она просто-напросто была... В точности так, как я расскажу.

Нашей деревне с немцами крупно повезло.

У нас поселились неопасные немцы. Можно бы даже сказать, мирные, но они все же носили форму и чинили не мирную технику, а военную. Неопасные - так будет правильнее.

Эта была не воинская часть, а какие-то ремонтные мастера, тыловые работники. Я понятия не имею, как это именовалось по-военному, никогда не интересовалась. Ремонтники - и все тут.

У нас в деревне перед самой войной обустроили МТС. Машинно-тракторную станцию. Так тогда было заведено: трактора и прочая техника состояла не в самом колхозе, а в МТС, и ее оттуда отправляли по нарядам в села. По-моему - и многие так считали - от такого порядка было гораздо больше пользы. Хрущев потом отменил МТС, передал технику колхозам - и она стала как бы ничья. По совести говоря, в колхозах за ней следили плохо. Столько ржавого железа валялось, вы же наверняка сами видели, да?

Вот... А МТС была организацией чуть ли не военной, там были свои политруки, еще кто-то...

В общем, МТС была большая, чуть ли не на целую область. И немцам все досталось целехоньким, от границы было довольно близко, а они в первые недели так перли... Никто и оглянуться не успел, не вывезли ничего, не взорвали.

Мастерские там были большущие. И немцы очень быстро устроили себе там починку. Я насмотрелась за три года - туда день изо дня привозили машины, тягачи, пушки и все такое прочее. Первый год там даже чинили танки, маленькие такие. Потом, когда у немцев появились танки побольше, их к нам уже не возили, для них, я так полагаю, были где-то свои, особые мастерские. Но машины с тягачами как возили, так и возили, до самого освобождения.

Там работали и наши, те, кого заставили, но больше было все-таки самих немцев. Мало молодых, гораздо больше тех, кто постарше. Они все, конечно, носили форму, назывались "зольдатен", но, если подумать, были это самые обыкновенные механизаторы. Работяги.

Так вот, они были неопасные. Не сказать, чтобы особенно добрые, но и не злые. Злые и опасные были в основном из молодых, а уж если вдобавок черные, СС - не приведи господь...

Но эсэсовцы у нас не стояли. Даже армейских было мало - охрана мастерских, кажется, рота.

И то это были не армейцы, а какие-то другие части. Вахманы, вершуты... Не помню точно. У них было какое-то специальное название, вроде нашего ВОХР. Какая-то немецкая военизированная охрана. Свои же, то есть ихние, армейские, их иногда задирали. Тут не нужно было знать немецкий, чтобы понять, что они выхваляются друг перед другом - мы, мол, армия, а вы, мол, вохра.



Это в основном молодые у них цапались, с обеих сторон. Те, кто постарше, работали себе...

И еще там стояли ветеринары. Это только в .кино показывают, будто немцы наступали исключительно на танках, а в жизни у них было превеликое множество лошадей с повозками, целые обозы. Единственное отличие в том, что лошади у них были в основном другие - здоровенные такие, гораздо больше наших, с коротко обрезанными хвостами. Какая-то особая порода вроде тяжеловозов.

Так вот, немец Хуберт, про которого я вам и собираюсь рассказать, был как раз ветеринаром.

И не рядовым, а маленьким начальством. Фельдфебель с какой-то приставкой перед званием. Я плохо помню, кто бы разбирался в их чинах... Как-тотам-фельдфебель.

Его опасались поначалу - его и его подчиненных. У них была на рукаве круглая нашивка, а на ней - змея. Ну, мы же сначала не знали... Вдруг это что-то вроде СС, "мертвой головы"?

А потом оказалось - ничего страшного. Ветеринары. У человеческих санитаров на рукаве змея обвивается вокруг палочки, а у ветеринаров - просто змея, без палочек.

Мне, пятнадцатилетней, этот Хуберт тогда казался очень старым. Это потом только я стала соображать, что лет ему было примерно сорок - сорок пять. В любом случае не больше пятидесяти. Ну, это понятно. Для девчонки тридцать лет - уже старость...

И еще. Я совершенно уверена, что у него в Германии остались дети. Он иногда возился с ребятишками. Ну, конечно, не так чтобы уж и нежничал - иногда принесет галеты, хлеб, отдаст детишкам, иногда даст бинтов или мази - ветеринарные лекарства частенько годятся и для людей... И глаза у него были грустные, когда он стоял с детьми. Наверняка в Германии у него остался кто-то. Это мне потом стало ясно...



Сначала мы не знали, что он колдун. Потом-то уже никто не сомневался...

Колдун, вот именно. А кем ему еще быть? Вот, например, он умел заговаривать кровь. Однажды кто-то из соседских мальчишек рассадил ногу о старую борону, кровь ключом била. Проходил Хуберт, увидел такое дело. Пошептал что-то, поводил рукой - и кровь очень быстро унялась, вообще перестала. А ведь хлестала - жутко было смотреть...

И со своими, с немцами он иногда управлялся точно так же. Мастерские, сами понимаете. Какой бы ты ни был опытный, а иногда калечишься. Так вот, немцы всегда бегали за Хубертом, а не за своим фельдшером. Хуберт приходил и как-то так все устраивал, что получалось лучше, чем у врача. Это наши рассказывали, кто работал в мастерских.

А еще он иногда делал детям пляшущих куколок. Самым маленьким, и всегда с оглядочкой, где-нибудь на задворках. Вроде бы и опасался это показывать на людях, и тянуло его к этому, такое впечатление.

Что я имею в виду? Он брал солому, перетягивал ее нитками, так что поучалась куколка.., у нас в Белоруссии тоже есть такой народный промысел, фигурки из соломы. У него было очень похоже.

Только его куколки сами плясали. Он положит их, несколько, наземь, поводит над ними ладонями, что-то пошепчет-попоет - и эти куклы соломенные сами собой поднимаются на ножки, начинают приплясывать.., нет, не хороводы водят, а как-то по-другому... Так, наверное, танцуют у немцев в деревнях, или откуда он там был - парами, держась за руки, то вертятся, то идут шеренгой... Я видела два раза. По-моему, это был какой то немецкий танец, на это походило. Чувствовалось в этом что-то от танца. Какого-то немецкого, может быть, народного, как у нас - "Лявониха"...

Дети? А дети и не удивлялись особенно. Они же были совсем маленькие, не знали, чему полагается быть на свете, а чему не полагается. Совсем маленькие, дошкольного возраста - да и будь они школьного, школы все равно не было...

Почему он это делал при мне, при единственной не из маленьких - это особый разговор. Особое объяснение.

Ну, начнем с того, что в колдовство и тому подобные вещи я всегда верила. Бывает оно по окраинам. У нас в Белоруссии этим особенно славилось Полесье, самая ведьмовская глухомань.

Хотя я впоследствии получила высшее образование и была членом партии, но это - одно. А жизненный опыт - совсем другое. Вот кстати, вы в курсе, что Олесю свою Куприн поместил как раз в Полесье? И это неспроста. Он не придумывал, он бывал в Полесье до революции, и у него, кроме "Олеси", есть и другие рассказы о наших полещуках... Неужели не читали? Есть такие...

И как прикажете не поверить, когда у меня бабка была ведьма? Ну, собственно-то говоря, во-первых, она мне была не бабка, и дед - не дед.

Двоюродный брат отца он был, вот кто. Звали его Якуб, а жену его - Марьяна. Но они были уже в возрасте, чуть ли не самые натуральные старики, и я их звала не "дядей" и "тетей", а бабушкой и дедушкой. Дед Якуб и баба Марьяна. А во-вторых, она была не Настоящая ведьма... Как бы выразиться поточнее? Может, знахарка, может, ведунья... Короче, знала что-то такое. Не особенно сильное.., бытовое. Кровь затворяла, снимала сглаз с младенчиков... В таком вот духе. А настоящие, сильные ведьмы совсем другие. Слышала я о них кое-что - и многому верю...

А баба Марьяна была.., так себе. Ее даже и не боялись толком, а ведьм всегда принято было бояться...

И вы знаете, немец Хуберт к ней ходил. Нет, не в том смысле. Я же говорю, она была совсем старая. Просто заходил к ней иногда, и на то, как они общались, смотреть было то ли смешно, то ли чуточку жутко.

По-русски он практически не умел, а баба Марьяна, ясно, не знала по-немецки. Он приходил, доставал фляжечку, наливал по рюмке - и они сидели. Когда во дворе, когда в хате. Выпьют рюмочку - и сидят друг напротив друга, словно играют в "гляделки" лица у обоих такие.., умиротворенные, важные, мечтательные, я бы выразилась. Так они могли просидеть час, а то и два.

Молчат, переглядываются, Кажется, что им к от этого хорошо...

Вот об этом в деревне даже не сплетничали.

Не знаю, почему, но не сплетничали. Хотя тут, казалось бы, есть о чем почесать языки...

Деда Якуба Хуберт несколько раз брал с собой на охоту. Дед до самой войны был заядлым охотником - потом-то, когда пришли немцы, ружье пришлось сдать подальше от греха. А Хуберт тоже любил ходить на птицу. У него была прекрасная собака, Берта, чистокровный сеттер, в бело-черную крапинку. Это дед Якуб говорил, что Берта - чистопородный сеттер, он в этом понимал. Да, по-моему, Берту Хуберт подобрал уже где-то в Советском Союзе, это была наша псина. Я как-то попробовала с ней заговорить по-русски, так она запрыгала, завизжала, определенно понимала...

Значит, ее и звали наверняка не Бертой, это Хуберт потом назвал... Но она уже откликалась на "Берту".

Немцы вообще-то леса боялись - партизан у нас было богато, особенно летом, по теплу. Но Хуберт ходил, не боялся, и ничего с ним никогда не случалось... Деду Якубу тоже перепадала утка или кто-то еще...

Но вот эти вот их с бабкой переглядки... Верно вам говорю, в этом было что-то если не жутковатое, то уж необычное - точно. Это надо было видеть: как они сидят истуканчиками друг против друга, с блаженными, можно сказать, физиономиями. Зачем-то это было им нужно, и бабке, и Хуберту. Я у нее никогда ничего не спрашивала.

Не то чтобы боялась... Просто... Как-то не тянуло спрашивать. Потом, когда Хуберт уйдет, баба Марьяна обычно покряхтит, встанет, потрет спину - и всякий раз говорит, будто самой себе:

- И ходит, и ходит... (Только лицо у нее ничуть не сердитое). Надо же, немец - а тоже...

И ничего больше не говорила.

А потом, месяца за три до освобождения, Хуберт меня форменным образом спас. От Пауля.

Понимаете, я в пятнадцать лет уже была такая... Ну, все при мне. Парни уже начинали подъезжать. Мои ровесники. А потом Пауль прилип, как клещ.

Он был шофер, на легковушке, возил какого-то офицера. У наших немцев было несколько офицеров - начальство. И одного (не самого старшего по званию вроде бы) возил Пауль.

Он был молодой - я не офицера имею в виду, а Пауля. Лет двадцать с чем-то. И, если честно, очень даже симпатичный - чернявый, усики аккуратненькие, тонюсенькие, как у грузина в "Свинарке и пастухе", всегда наодеколоненный, сапоги начищены, аккуратненький, ухмыляется, и зубы так и сверкают...

Нет, как парень он был очень симпатичный.

Но я тогда об этом как-то не думала. И потом, он же - немец. Вы не представляете... Конечно, гуляли с ними многие. И не обязательно это были девицы.., легкого поведения. Дело молодое, знаете ли. А немцы - они тоже были разные. Люди как люди, если честно. Мы ведь три года жили под немцем. Какая ни была жизнь тяжелая, но присутствовало в ней нечто налаженное. Устоявшееся. Мы верили, что наши когда-нибудь вернутся, но это было что-то отвлеченное, если по совести, нечто вроде мечты... А жизнь шла своим чередом, в ней была некая своя определенность.

Но вот... Были ведь еще и партизаны. А прослыть "немецкой курвой" - это, знаете ли... Чревато. Случалось, убивали. Да-да, вот таких вот девушек, и вовсе не проституток, не шлюх. Сложное было время, тяжелое. Оступись на одной тропинке - немцы повесят, сделай что-то не так - партизаны могут застрелить. Тем, кто на войне или в партизанах был, честное слово, гораздо легче - у них было свое место, они были сами себе хозяева и защита. А вот мирное население обитало даже не меж двух огней - меж многих. В общем, сложно было, как в лабиринте...

С какого-то момента Пауль меня высмотрел и проходу не давал. Хоть плачь. Нельзя же все время сидеть дома или в погребе. А не успеешь на улицу выйти...

Он караулил, точно. Полное впечатление. Его офицер разъезжал мало, днями напролет сидел в конторе с бумагами (он, переводя на наши мерки, был чем-то вроде директора МТС, одним из начальников над ремонтниками), а Пауль был сам по себе. Определенно караулил. Выйдешь из дома, пройдешь немного - и нате вам, за спиной тормоза визгнули. Высовывается Пауль и начинает клеиться. Как обычно, как это парни всегда умели. Мол, покатаемся, погуляем, вы мне сердце разбиваете, фройляйн, я от вас без ума... И все такое прочее, полный набор, как по-писаному.

Нет, русского он не знал. То ли он был из польских немцев, из фольксдойчей, то ли просто долго служил в Польше - но вот польский знал очень хорошо. Так и чесал без запинки: паненка, естем сердечне зрапионы... <Барышня, я ранен в сердце (польск.).> Я его прекрасно понимала: откровенно говоря, белорусский и польский - почти тот же самый язык, только буквами мы пользуемся русскими, а поляки - латинскими...

Он ко мне подступал всерьез, это быстро стало ясно. Никаких таких вздохов под луной и прочей лирики. Он и сам особенно не скрывал: мол, я тебя хочу - и точка. А раз хочу - значит, получу. И, если совсем честно, то, что он немец и оккупант, тут ни при чем. Просто-напросто завзятый бабник, наглый, как черт. Среди наших парней таких тоже хватало. Никакой особенной разницы. Точно так же наседали, прицепится, как репей...

Проходу от него не было, житья не стало. Знаете, что он скоро выкинул? Стал таскаться в гости. Вот именно, самым наглым образом вваливаться в дом. И еще гостинцы носил, прохвост! Шоколадку, консервы... Своего мать моментально выставила бы за ворота - а это ж немец, что поделаешь.... Рассядется, достанет сигаретку и чешет на польском с самым беззаботным видом: мол, пани Вера (это мою мать звали Верой), вы напрасно пугаетесь немцев, культурной нации, мы очень даже галантные и вежливые люди, особенно военные, я вам честно скажу, что ваша очаровательная дочка на меня произвела огромное впечатление, и, если подумать, я готов рассуждать насчет законного брака... В таком вот духе. По сути - вежливо и культурно, а на деле - нахально. Балансировал постоянно на грани самой натуральной пошлости - с улыбочкой, с ужимками волокитсткими... Мол, отпустите вашу Надю со мной погулять, обещаю, все будет в высшей степени культурно, я ей буду читать стихи и пересказывать лирические книги о природе и благородной любви, сочиненные германскими классиками...

Ага! Я с ним прошлась пару раз, чтобы только отвязаться. Какие там стихи - тащит куда-нибудь в укромное местечко, лапает, твердит со своей всегдашней улыбочкой, что научит меня любви по-европейски, раскрепощенной и пылкой... Еле вырвалась. Он ведь нисколечко не шутил, он себе всерьез такую задачу поставил... До чего дошло: он где-то подхватил парочку русских песен. Едет за мной по деревне на своем вездеходике и распевает во всю глотку: "Ты не плачь, Маруся, будешь ты моя...". Или запустит нашу же частушку, такую, что уши вянут...

В общем, обо мне пошли разговоры. Люди стали коситься так, что... Полицаи вслед ржали.

У нас стояли не наши полицаи, не местные - с Западной Украины. А это была такая сволочь, что почище любой другой сволочи. Вы знаете, что это именно они Хатынь сожгли? Я имею в виду - не те, что стояли у нас, вообще... Украинцы. В книгах до сих пор пишут, что Хатынь сожгли немцы - а на самом деле там зверствовал отряд украинских полицаев. Может, какой-то немец и командовал, не знаю. Главное там были не немцы, а украинцы.

В конце концов один - был там такой Богдан - начал средь бела дня зазывать меня к ним в казарму. Стоит, ухмыляется гнусненько, цедит сквозь зубы:

- Нехорошо, Надийка, нехорошо. С немцем, значит, можно кохаться, а с братом-славянином - гонор мешает? Ничего, дай срок... Я таких, с гонором, перевалял немало...

Положение наступило самое безвыходное. Хоть в петлю. Пауль не дает проходу, в деревне черт знает что болтают, полицаи начинают в стойку становиться... А я - девчонка девчонкой, обревелась... Ходила даже к бабе Марьяне, просила что-то нибудь сделать. Она только повздыхала и призналась, что такого не умеет. Ни присушивать, ни отваживать. Есть люди, которые умеют, но она их не знает...

И однажды Пауль меня подловил там, где я и не ожидала. Был такой узенький проход - меж заброшенным польским костелом и лесочком на еврейском кладбище, тоже заброшенном. Как бы ямка или канава - с одной стороны высоченный фундамент костела, с другой навалены старые еврейские надгробные плиты, уже стершиеся...

Он вынырнул, как чертик из коробочки. Чуть подвыпивши. Сходу прижал меня к фундаменту, к камням. И стал подступать уже без дураков, совсем серьезно. Губы искусал, и вообще...

Уже никаких прибауточек. Шепчет на ухо, что сейчас мы с ним пойдем в костел, так что получится у нас и венчание, и брачная ночь, все сразу...

Я, конечно, пыталась выдираться, как могла, но куда девчонке против сильного молодого мужика, которому к тому же бояться нечего...

Еще чуть-чуть - и он бы меня затащил в костел. Но тут, на мое счастье, появился Хуберт. Вернее, сначала подбежала Берта. Начала прыгать вокруг нас, визжать - она же меня более-менее знала, обрадовалась...

Пауль сгоряча ка-ак врежет ей сапогом... Она отскочила, поджимает лапу, скулит... А тут и Хуберт подошел. Уже издали рявкнул что-то Паулю - определенно видел, как тот пнул собаку, а таких вещей Хуберт терпеть не мог. Любил животных. По-моему, больше, чем людей.

Он, конечно, сразу понял, что тут у нас происходит. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, на нас с Паулем глядя...

Вообще-то, я тогда же подумала, Хуберт вовсе даже не обязательно будет меня спасать. Кто я ему, если подумать? Он был, конечно, не злой, но это еще вовсе не означает, что он был душевный.

К малышам относился хорошо, но я-то уже давно не ребеночек. И потом, оба они - немцы...

Кто его знает.

Берта все скулила, показывала мне лапу, знаете, как это собаки делают. Я присела, стала ее гладить - и жалко было по-настоящему, и, честно скажу, хотелось как-то подлизаться к Хубсрту. Он ведь видел, как Пауль его собаку пнул...

Начался у них разговор. Я ничего не понимала, но, судя по интонациям, Хуберт ему сначала пенял за собаку, а тот оправдывался - мол, нечаянно вышло... Сразу ведь видно по жестам, по прочему, тут языка не надо знать...

Потом, видно было, заговорили обо мне. Хуберт ему что-то говорил с подковырочкой, а Пауль гоношился - мол, твое-то какое дело?

Тут была своя тонкость, я ее к тому времени уже понимала. Пауль был, конечно, рядовым, а Хуберт - фельдфебелем, это у немцев не мало значило. Но Хуберт был Паулю не начальник, он командовал только своими ветеринарами, а Пауль числился по какой-то другой службе...

Не знаю, что они там друг другу говорили, но Пауль в конце концов махнул рукой, плюнул, повернулся и зашагал прочь - насвистывает с таким видом, будто ничего особенного и не произошло... Обернулся, подмигнул мне, сказал по-польски что-то насчет того, что цыплят по осени считают, и ничего-то у нас с ним не закончено, он еще свое возьмет...

А Хуберт что-то такое свое думал. Йотом помахал мне: "Ком, ком!". Я и поплелась за ним - а что еще оставалось?

Я до сих пор не знаю, почему он мне помог.

Может быть, вовсе и не меня жалел - а хотел отомстить Паулю за собаку. Или все дело в бабе Марьяне, он же с ней приятельствовал... В конце концов, какая разница? Главное, помог...

Он меня привел на окраину деревни, к мастерским. Я их все время называю "мастерскими", но это был целый городок - сами мастерские огромные, гаражи, жилые дома, и те, что стояли до войны, и те, походные, что немцы поставили - сборные, из щитов. Емкости с горючим, склады запчастей... Большое было хозяйство.

Внутрь, мимо часового, он меня и не собирался вести. Показал на пальцах, чтобы ждала в отдалении. Я и ждала.

Он вернулся минут через пять. Вынул какой-то маленький мешочек из самой обыкновенной холстинки. Подозвал Берту, ножничками осторожненько отстриг у нее немного шерсти, перевязал ее черной ниткой, плотно, старательно. Положил в мешочек, его тоже завязал очень тщательно, наглухо. Подозвал другого немца, я его немного знала - он похаживал к одной разведенке через пять домов от нас. Хлипкий такой, очкастый. Сам он руками не работал, был у немцев кем-то вроде учетчика - постоянно с бумагами, что-то проверяет по ведомостям, какие-то списки составляет...

Он более-менее навострился.., даже не по-русски - болтал на трасянке <Трасянка - просторечный говор, смесь русского и белорусского с вкраплениями польского, на котором в Белоруссии изъясняются кое-где до сих пор.> очень даже прилично.

Безобидный был, пьющий...

Хуберт ему что-то сказал, и тот перевел: мол, герр фельдфебель велит постоянно носить это с собой, и все будет хорошо. Хуберт сунул мне мешочек в руку, махнул небрежно: мол, проваливай...

Мешочек я сунула в карман жакетки, а когда отошла подальше, достала и рассмотрела как следует. Обыкновенная холстинка. Завязана так, что узел и зубами не распутаешь - а впрочем, я как-то так сразу и поняла, что развязывать его не следует... Там, внутри судя на ощупь, была не только собачья шерсть - что-то твердое, вроде корешков или сучочков.

Первым делом я кинулась к бабе Марьяне - и все ей рассказала. Она, такое впечатление, ничуть не удивилась. Сказала:

- Значит, так и носи при себе. И развязывать не вздумай...

И вы знаете... Подействовало! Пауля я с тех пор видела раза два за месяц, и то издали, он ко мне и близко не подходил, отвернется, будто незнаком или вообще не видит, быстренько отойдет.

И полицаи отстали. Начисто. Так хорошо было...

Я не сомневаюсь, что все дело в Хубертовом мешочке. Благодаря мешочку... Приказать Паулю Хуберт не мог, когда Пауль уходил, он определенно нацелился продолжать... И полицаям Хуберт был не начальник. Кто он вообще был? По-нашему, приблизительно ротный старшина, и только....

Через месяц мать мне как-то выхлопотала пропуск и отправила к тетке в город, от греха подальше. Я ей, конечно, рассказала про мешочек, но она, видимо, подумала, что, как бы там ни было, а в городке будет спокойнее...

В городке у меня за полтора месяца хватало невзгод, конечно - но не особенно тяжелых.

Полное впечатление, что Хубертов мешочек и там работал. Благополучно выпутывалась пару раз из тяжелых ситуаций, когда кончиться могло по-всякому. И потом, перед самым освобождением, когда немцы угоняли молодежь в Германию, меня это как-то обошло, к тетке в дом так никто и не пришел, хотя я в управе по тому именно адресу была зарегистрирована...

А однажды утром, когда я надевала жакетку, мешочек меня вдруг кольнул. Будто оттуда высунулась острием иголка и уколола. Я сначала так и подумала - только, когда достала мешочек, не увидела никакой иголки или булавки. И на ощупь ее не чувствовалось.

Потом пришли наши. В деревню я попала только недели через три. И что оказалось.

Берта теперь жила у деда Якуба. Хуберт ее сам привел однажды вечером, с тем очкастым учетчиком - тот и перетолмачил, что мол герр фельдфебель дарит собаку своему "егерю" и просит о ней заботиться как следует.

Баба Марьяна рассказала, как это выглядело.

Тяжело. Видно было сразу, что Хуберту с собакой ох как не хочется расставаться, он долго возле нее сидел на корточках, обнимал, гладил. Потом пошел со двора, не оглядываясь. А Берта, хоть его и любила, за ним не кинулась - сидела, как на привязи, поскуливала...

На другой день мастерские разбомбили наши - в тот самый день, когда мешочек меня кольнул.

Я так понимаю, и не сойду с этого мнения, что это был какой-то знак. Сигнал, что хозяин мешочка умер. Иначе почему?

Хуберт, конечно, погиб Их там накрыло почти всех. Самолетов налетело много, это были не простые бомбардировщики, а те, что летают низко... Штурмовики, ага. Парни потом так и говорили - штурмовики. Там было пекло... Мастерские наши, как ни крути, были довольно крупным военным объектом. Вот по нему и ударили со всем усердием... Все с землей смешали, абсолютно все. Я видела потом - ужас... Ничего целого не осталось. Немцы кое-кого из своих похоронили, но очень много так и осталось под развалинами - очень уж долго пришлось бы их разбирать. Оттуда потом долго.., пахло. Ну, и наши пришли очень скоро...

Баба Марьяна так и сказала: что Хуберт определенно чувствовал. Вот и привел Берту. Иначе и она там осталась бы...

Я, помню, по молодости удивилась: если он чувствовал, что случится что-то нехорошее, почему же не ушел в тот день? Немцы размещались не только там, мог бы переночевать в другом месте...

Баба Марьяна посмотрела на меня свысока, как на убогонькую умом, сказало что-то вроде - Когда так человек чувствует, это тебе не повестка, где обозначено и время и место... Он, может и знал точно, что ему подошел срок, но вряд ли знал, когда..

Берта, кстати, у деда Якуба так и прижилась.

Сдохла только году в пятидесятом...

Что еще? Самое интересное, я до сих пор не могу взять в толк, помог ли мне мешочек и потом, или он уже не работал...

Когда пришли наши, с ними тут же появился участковый (он всю войну был в партизанах).

У милиции, и у армии тоже, оказалось, давным-давно ввели погоны, а старую форму отменили, но новой у него не было, и он еще с месяц ходил по деревне в старой - со знаками различия на петлицах. Говорил, хочет показать, что вернулась настоящая власть, а в чем власть одета, это уже не так важно...

Он меня и отконвоировал к особистам. Или они были из НКВД? До сих пор не знаю точно, да это и неважно. Главное, они имели полное право меня загнать туда, где Макар телят не гонял...

Какая-то добрая душа просигнализировала и про меня - мол, крутила с немцами, глядишь, еще и на гестапо работала, одно от другого недалеко лежит...

Может, это и политически не правильно, так говорить, но те двое из органов были вроде Пауля - видные, молодые, наглые. Взяли меня в оборот серьезно, с нецензурщиной: мол, рассказывай, как с немцами валялась, чему они тебя, шлюху, научили, как вербовали...

Со мной очень скоро приключилась форменная истерика. Понимаете, такого я не ожидала.

Мало того, что от немцев жизни не было, так еще и свои... Кричала что-то сквозь слезы: мол, я же не виновата, что они хотели ко мне под юбку залезть, проверьте, я еще девушка...

Один, тот, что сволочнее, так и оскалился:

- Что же ты думаешь, и проверю. Лично. Прямо здесь будем или как?

Второй был чуточку подобрее Он посидел, подумал, да и повел меня к их военврачу. Ну, та проверила... Второй с ней пошептался и определенно поскучнел. Покурил, еще подумал, потом говорит:

- Ладно, мотай отсюда, соплюшка, твое счастье...

Нет, конечно, не все у них было сволочи. Но ведь могли в два счета и оформить дело, начихав на их собственного военврача с ее проверкой...

Всякое тогда случалось. Иногда под статью о пособничестве попадали люди, которые ничего такого и не сделали - ну, например, просто работали на железной дороге, там же, где и до войны. Нужно же было детей кормить? Я не спорю, насчет полицаев все было правильно, но вот стричь всех под одну гребенку - это, по-моему, чересчур.

Нашу соседку забрали за то, что шила платья немкам. Но надо же ей было чем-то детей три года кормить? Какое тут пособничество? Немки были и не военные вовсе...

Но меня выпустили. И больше не тревожили.

То ли это мешочек помог, то ли человек попался не злой.

Вот и все, наверное... Нет. Попозже, месяцев через семь, на свадьбе... Старшая сестра моей подружки выходила замуж. Меня тоже позвали.

И участковый сидел. Не по службе, а как свой, деревенский. Так вот, ближе к вечеру, когда все уже приняли самогона как следует, он меня отозвал в угол и начал так осторожненько, издали:

- Слушай, Надька... Ты, говорят, знала этого черта ветеринара, Хуберта?

Я поначалу испугалась, не поняла, к чему это он. Прикинулась дурочкой: мол, знать не знала, ходил вроде какой-то... Таскал насильно деда Якуба на охоту, места показывать. Как тут деду отказаться? Немец ведь...

(Между прочим, самое интересное, ни деда Якуба, на бабу Марьяну ни за какое такое "пособничество" не таскали вовсе. По-моему, никто на них так и не настучал - ну, к бабе Марьяне у деревенских всю жизнь было особое отношение, уважительное... Вот на ту соседку, что пускала этого очкастого, настучали, хотя она была самая обыкновенная баба и на гестапо уж наверняка не работала. Так и пропала...).

Участковый, по его виду, был определенно разочарован. Но все допытывался: мол, не замечала ли я за этим Хубертом каких-нибудь странностей! Не знал ли он чего такого?

Я так и чешу: знать не знаю, откуда? Участковый постоял, покачался (он уже был крепенько поддавши). И произнес с такой жуткой обидой, что мне это надолго запомнилось:

- Смейтесь-смейтесь, а без ведьмачества тут не обошлось. Я ж по нему тогда, в лесу, стрелял трезвехонький, твердой рукой, с двадцати метров.

Целый диск высадил, и все равно - ушел... Заговоренный, сволочь, точно...

Участковый был наш, деревенский, здесь и вырос. Относился серьезно ко многому из того, во что городские плохо верят...

Больше мы с ним про это не говорили. И больше ничего такого со мной в жизни не приключалось.

Мешочек? Я уже не помню, куда он запропастился и когда. Оказалось однажды, что его нигде нет, как ни искала. Был - и пропал.

Вот и вся история про Хуберта.

 



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.023 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал