Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Шиворот‑навыворот и задом наперед






 

Вот уже несколько месяцев, если говорить точнее, около трех‑ четырех, я пыталась положить первый кирпич в дело отучения моего мальчика от употребления противоестественных памперсов. Я пыталась уболтать моего рыцаря спать в его личной уютной маленькой кроватке. Я обложила ее разнообразными медведями, погремушками и игрушечными телефонами, поставила кроватку вплотную к свому дивану, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Мне даже удалось добиться существенного прогресса в этом начинании. Он уже соглашался засыпать в этой холостяцкой кроватке, при условии, что все медведи будут по местам, а мать (то есть я) будет свисать с дивана и почесывать его малюсенькую ладошку. Желательно еще при этом что‑ то тихонько напевать. В этот момент у Максим Максимыча лицо становилось похоже на лицо сытого маленького бегемотика. Невероятно лоснящимися от счастья глазами он сонно осматривал мое любимое им лицо и потихоньку отбывал в царство снов. Через полчаса почесываний, поглаживаний и убалтываний я была свободна. Все это предпринималось с одной простой целью. Чтобы, когда с героя снимут памперс, он принялся писаться не на мой диван, а на свою, проложенную клеенкой кроватку. Как угодно, а перспектива спать в записанной (или даже хуже) кровати меня пугала и не радовала. Однако удача сопутствовала мне только наполовину. Наполовину ночи, ибо вторую половину сын все равно неизменно проводил со мной. Он просыпался где‑ то в пять утра и орал, пока я, деморализованная, не перетаскивала его к себе. Это меня огорчало.

– Ему просто страшно остаться одному запертому в тюрьме, – уверенно пояснила его вопли Алина.

– Ты‑ то почем знаешь? У тебя ж нет детей, – отреагировала я. Как может быть похожа на тюрьму кровать с ажурным бельем, медведями и телефонами?

– А я представила себя на его месте. Всю жизнь мог сам решать, куда лезть, а тут посадили в клетку, как тигру, и еще хотят, чтобы я тихонько писал под себя.

– Какую всю жизнь? – постучала себя по лбу пальцем я.

– А такую. Какая есть. Хоть и полтора года, а свободы. – Я подумала и решила придать ее словам некий смысл. Проще говоря, взяла и свинтила переднюю решетку с кроватки. После этого процесс укачивания действительно несколько упростился. Максик сам добровольно забирался на подушки, обнимал медведя, подставлял мне царственным жестом ладошку на почес и отрубался. Однако изо дня в день я просыпалась и наблюдала его маленький носик по утрам рядом с собой на подушке.

– Но он больше не орет в пять утра? – поинтересовалась Аля.

– Нет, – ответила я.

– Значит, некоторый прогресс налицо.

– Налицо, – кивнула я. – Теперь я вообще не знаю, как он ко мне попадает.

– Как‑ как? Молча, – отмахнулась Алина, а я поимела таки счастье пронаблюдать, как именно мой сынок попадал под мамкин бок. Я проснулась непонятно отчего. Видимо, от Максимовой возни. Я не стала шевелиться, чтобы не спугнуть его непосредственные действия. Максим сидел в своей кровати, сонно тряс ручкой погремушку и осматривался вокруг. При этом он не издавал ни звука. Затем его глазки нашли меня. Он издал ласковый клич, что‑ то типа тихого «Эгегей», и стал выбираться из кровати. Он так уморительно пыхтел и сопел, перелезая все свои одеяла и игрушки, что я еле сдержала смех. Затем сынок, пошатываясь со сна, точно пьяный, сделал два коротких шажка до моей кровати и стал карабкаться на нее, цепляясь маленькими ручками за все, что попадалось. За одеяло, за мою руку, за ногу. Залез. Отдышался. Подобрался к подушке и на уровне моего лица упал на нее, как воин, наконец, добравшийся до своих из вражеского плена. Потом немного поворчал, пытаясь стянуть с меня одеяло, и, наконец, отрубился. Уже через минуту он лежал как влитой. Все его тело говорило: «ничего не знаю, я тут всегда лежал. А не нравится, можете сами валить на маленькую кровать». Я расхохоталась в голос и принялась его целовать, будить, тормошить и сюсюкаться.

– Совсем избалуешь мне внука, – посетовала проходящая мимо мать.

– Я стараюсь, – кивнула я и засобиралась на работу. Все‑ таки, когда имеешь в жизни вот такого маленького сына, многое окрашивается совершенно другими цветами.

Маша Оливейра сделала правильный выбор и торжественно вручила мне с рук на руки тысячу долларов, упакованную в изящный конверт с испано‑ язычными надписями.

– Как Родриго? – на всякий случай уточнила я.

– Родя? Я с ним поговорила. Чтобы он хоть немного был в курсе.

– И что? – я смотрела на ее сосредоточенное напряженное лицо.

– Он решил, что будет меня поддерживать как и положено мужу. Это значит, что он не будет ни во что лезть, но и проблемы не создаст.

– Могло быть и хуже, – выдохнула с облегчением я.

– Это точно. Он вчера долго сидел и играл с Дашкой, это моя младшая. Смотрел на нее, что‑ то ей шептал.

– Он с ней по‑ русски говорит?

– Не‑ а. По‑ испански. Но она не возражает. И ведь не понимает ни слова, а такое ощущение, что все понимает.

– Он ее любит? – удивилась я.

– Очень. И Сашку тоже. Если им и нужен отец, то именно такой, – добавила Маша.

– Так, теперь о делах. Я сегодня вечером приеду к тебе и буду копаться в бумажках.

– В каких? – удивилась Маша.

– В любых. Во всех бумажках, которые есть в квартире, от квитанций за газ до писем друзей. Не возражаешь?

– Мне не до возражений, – кивнула она и вечером, после отстоянных на посту двенадцати часов я, вместо того, чтобы традиционно поехать домой и упасть от усталости, отправилась в Бибирево. Никакой усталости я не чувствовала, только ощущала в себе некий жар. Словно бы мне для того, чтобы сейчас на все хватило сил, искусственно подняли температуру. Не простуда, не ОРВИ, а просто дополнительный ресурс за счет лишних пары делений на столбике ртутного столба. Маша немного подавленно смотрела, как я открываю их семейные коробки, альбомы с фотографиями, сумки со старыми чеками и тетради с рецептами.

– Зачем это все? – спросила через пару часов она.

– Я реконструирую твою жизнь за последние пять лет. В фактах.

– И что? Что‑ нибудь важное нашла? – заинтересовалась она.

– А как же! – удовлетворенно кивнула я. Маша оказалась девушкой педантичной и среди груды макулатуры я нашла все, что мне было надо. Прежде всего фотографии детей. За все эти годы только с Машей и ни разу с их генетическим отцом. Фотографий было много. Дети на празднике в детском саду. Дети на отдыхе. Дети дома. Дети в парке. С Машей, с Машей и еще с Родриго и с Машей.

– А это зачем? – спросила Мари, держа двумя пальцами старый бланк квитанции за садик.

– Квитанции нам пригодятся все. Из них документально следует, что после развода все расходы оплачивала ты.

– А, – протянула она, постояла пару минут, сосредоточенным взглядом обводя квартиру, потом направилась к антресолям и достала целый портфель с квитанциями.

– Вот это подарок. А это что? – я держала в руках письма.

– О, я думаю, это может быть полезно. Я писала ему, когда он жил у своей матери в Костроме, чтобы он забрал детей на лето. А он мне ответил.

– И что? – с интересом взяла старый конверт я. «Что за глупая идея посетила твою голову? Хочешь сбагрить детей на лето, чтобы самой пуститься гулять направо и налево? Причем тут я, и, тем более, моя мама? У моей мамы нет времени нянчиться с твоими отпрысками. И вообще, еще не известно, от меня ли они. И не пиши о таких глупостях больше. Ты для меня больше не существуешь», было выведено неровным почерком. – Это от мужа? Написано его рукой?

– Ага, – хитро улыбнулась она.

– Круто. Иск о препятствовании мы практически отбили, – довольно потерла руки я.

– О чем? – не поняла Маша.

– Да не важно. Ты расслабься. Давай дальше смотреть, – усадила я ее. Еще через несколько часов совместными усилиями мы нарыли счета из кружков и секций, куда ходили детки, оплату квартиры, старые выписки из домовой книги и еще кучу правильных фотографий. Я была довольна. Остальное я собиралась сделать самолично, для чего подробно выспросила Марию о ее друзьях, родственниках и знакомых. Заодно переписала фамилии воспитательниц и классных руководителей, участковых докторов и медсестер.

– Ах да. Сейчас Дашка только закончила курс укрепляющей терапии. За нее Родриго платил. Это может помочь?

– Конечно! – с удовольствием воскликнула я. – При определенном умении из любой ерунды можно состряпать юридическое доказательство.

На следующий день я чувствовала себя готовой для следующего раунда переговоров с Дементьевым. И смело набрала номер его конторы. Хотя, если честно, не очень смело. Я все‑ таки давно не практиковала. А вдруг этот благородный рысак имеет в рукавах такие козыри, о которых я даже не представляю. Или я дрожу и вовсе от чего‑ то другого?

– Дементьев слушает, – бархатно влился в мое ухо он.

– Лапина, – коротко бросила я, предоставив ему самому вспомнить, кто я и что.

– Добрый день. Вы, по‑ видимому, приняли решение. Готов выслушать, – с готовностью отреагировал он. Я так и видела, что он ждет от нас Оливейриных денег. Впрочем, и я бы ждала на его месте. Ведь его дело напрямую зависело от того, испугаемся мы или нет. Мне даже стало немного грустно. Вот сейчас придется открыться и сказать, что мы совершенно не испугались. Коллега расстроится.

– Можно сказать и так. Только по телефону я говорить не планировала. Вы сможете завтра в вечернее время подъехать с клиентом к Марии?

– А у вас время будет? – ехидно полюбопытствовал он.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ну. Вы же этим делом занимаетесь параллельно с основной работой, верно?

– Да, – ощетинилась я. Попытки сбить мой моральный дух были бы хороши, не будь я профессионалом. – Но к завтрашнему вечеру я уже закончу охранную деятельность и буду полностью ваша.

– Жду, – хмыкнул он. И прибавил, – с нетерпением.

– Прекрасно, – я бросила трубку. То, что мне только что намекнули, что я дилетант, косвенно все же меня задело. В самом деле, я ведь зачем‑ то охраняю посольство, а ведь могла бы работать в такой же понтовой конторе. И носить такие же отглаженные в американской химчистке костюмы из натурального сукна.

Следующим вечером мы с мадам Оливейра с нетерпением ожидали визита. И он не заставил себя ждать. В семь часов вечера в дом вошел Максим Дементьев, наполняя прихожую запахом дорогого одеколона. Он сбросил легкое пальто и встряхнулся, напомнив мне коня, вылезшего из реки и смахивающего с гривы шелковые речные капли.

– Почему вы один? – спросила я.

– Клиент сейчас подъедет. Он с работы. А пока ничто не мешает нам побеседовать на нейтральные темы, – он улыбнулся и я прибавила к его благородству, сдобренному цыганским взглядом, еще и обаяние. Его улыбка превращала красиво очерченное умное лицо в солнышко точно также, как и у моего сына. Я вздрогнула и испугалась.

– На какие же, – напустила я на себя строгости. – О моей работе мы уже побеседовали, о чем еще желаете?

– О вашей работе? – непонимающе уставился он. Потом до него дошло и он немного покраснел. Совсем чуть‑ чуть. Даже и не покраснел, а просто на его щеках появился румянец, как с легкого мороза.

– О моей основной работе, – уточнила я. Я не собиралась облегчать ему выход из его же собственной нетактичности.

– Ах, это. Удивительно, когда в одной женщине содержится сразу столько талантов, – снова взял себя в руки он. На его лицо упала и прилипла маска вежливого отстранения. Я прикинула, и нацепила такую же. Пришел муж. Он кашлял, выдыхая остатки дыма. Видимо, затушил бычок сигареты прямо на пороге.

– Итак? – спросил он.

– Мы не готовы продолжать с вами переговоры без свидетелей, – сказала я, набирая номер на сотовом. Через минуту от соседей пришли Дашка Зайницкая и Женька с моей работы.

– Это, я так понимаю, свидетели, – помрачнел Дементьев. Видимо, понял, что легко не будет.

– Так точно, – отрапортовала я, словно бы передо мной сидел Шаров. Хотя это был явно не Шаров.

– Прекрасно. И какие будут предложения?

– Мы обдумали вашу позицию и готовы ее разделить, – заявила я, не обращая внимания на протестующие взгляды Маши Оливейра.

– В каком контексте? – уточнил адвокат. Муж принялся нервно обкусывать ногти.

– Мы понимаем и приветствуем желание отца воспитывать детей. И готовы предоставить ему такое право, если он докажет, что у него есть условия и средства для обеспечения соответствующего уровня жизни.

– Как вы его планируете определять? – упавшим голосом спросил Максим Эдуадрович.

– А это будем не мы определять, а органы опеки. И еще, естественно, если органы опеки сочтут возможным оставить детей без попечения матери, – закончила и принялась тянуть паузу я.

– То есть что? Ты их мне, что ли, скинешь, а сама в Испанию отвалишь? – подал голос муж.

– Что значит, скинешь? – полюбопытствовала я, глядя в глаза мужу. – Разве вы не об этом просите?

– Да нет конечно?

– Тогда о чем? – спросила я, замирая от предвкушения. Если он сейчас при свидетелях начнет требовать денег, то я завтра же урежу процедуру и понесусь в суд на крыльях любви к идиотам.

– Переговоры веду только я, – прикрикнул на него Дементьев и муж, к моему огорчению, заткнулся. – Мы требуем только участия в воспитании, а не преимущественного права.

– Но вас этого права никто не лишит и после отъезда в Испанию, – сказала я.

– Мы просто не согласны с этим. Именно так и выражено наше участие в воспитании. Мы считаем, что детям лучше остаться на Родине.

– Но клиентку мою вы не можете принудить остаться в России! – воскликнула я.

– Совершенно верно, – хищно заулыбался он. – А она готова оставить детей и уехать, бросив их на произвол судьбы. Я все верно понял?

– Нет, – замотала головой я.

– Но вы именно это сказали, – прицепился он, поскольку ему удалось перехватить инициативу.

– Не это. Семья имеет право на самоопределение. Вы этого права семью Оливейра лишаете.

– Ну и что? – с вызовом и презрением в голосе влез муж. – Подумаешь, Оливейра.

– При этом все пять лет вы никак не участвовали в воспитании.

– Я уже говорил, что это только потому, что вы препятствовали.

– Докажите.

– Докажу. И докажу, что дети имеют недопустимое воспитание. Что мать ими не занимается. И вредит их развитию и духовному формированию, – с максимальной степенью убедительности воскликнул Максим. Я хлопнула в ладоши. Все замолчали.

– В таком случае предлагаю этап переговоров считать оконченным и перейти к выяснению позиции органов опеки, – подвела я итог.

– Кто первый? – любезно поинтересовался он.

– Кто успеет, – обнадежила его я.

– А что у вас есть? – как‑ то по‑ детски непосредственно спросил он.

– А у вас? – отразила его вопрос я. Мы замолчали, отдышавшись.

– Вы точно не предпочтете мировую?

– А вы точно готовы забрать на воспитание детей, которые на самом деле вам не нужны? – спросила я.

– Вы на это пойдете?

– Мы уезжаем. И вы к этому не имеете никакого отношения. Так или иначе. И зачем вы устраиваете эти пытки? Вам известно, что дальше в дело вмешают детей? – я повернулась к мужу. Тот побледнел и посмотрел на адвоката.

– Все вопросы к нему, – я перевела взгляд на Дементьева. Он пожал плечами, словно бы говоря наш общий девиз. «Ничего личного. Только бизнес». Я кивнула.

– До встречи на разборках. – И они ушли. Я обернулась и увидела, что Машу трясет как в ознобе. Дашка наливала ей чай, а Женька растирала плечи.

– Все уже позади, все кончилось. Они ушли.

– Что кончилось? – с испугом спросила она меня. – Они что, вправду могут отобрать у меня детей?

– Ну что ты, – успокоила я ее.

– Тогда зачем весь этот цирк?

– Я просто показала, что максимальным результатом их телодвижений станут не тридцать штук, а двое плачущих детей, страдающих по маме.

– И голодных, – прибавила Зайницкая, проникшаяся ситуацией.

– За которыми я буду следить как коршун за добычей! – добавила я. И все это не продлится дольше недели.

– Но это возможно? – спрашивала сквозь слезы Маша.

– Невозможно, – ответила я.

– Почему? – не поняла она. Я загрустила. Правда заключалась в том, что я всего лишь блефовала.

– Потому что ты никогда не уедешь без детей, верно?

– Да, – она поняла мою мысль.

– И предпочтешь отдать деньги, если суды зайдут в тупик.

– Да, – снова согласилась она.

– Только выполни одну мою просьбу. Сделай вид, что это не так. Сделай его на некоторое время, пока будет идти суд. Помоги мне доиграть мою партию.

– А этот пижон! – вдруг возмутилась Дашка. – Как ему не совестно такое вытворять с женщиной. Мало того, что приходится одной тащить двух детей, так еще потом и отбивать их у такого крутого адвоката. Где его совесть?

– У адвокатов нет совести. Еще на первом курсе нас отучают ее использовать.

– И что, ты одобряешь его действия? – удивилась Дашка.

– А почему нет? – помахала я рукой в воздухе. – Он выбрал не самую плохую тактику. И если бы не оказалось рядом меня, вполне возможно, ты бы уже готовила денежки.

– А ты на его месте стала бы так себя вести? – спросила Маша.

– Я? Я бы сначала документально подтвердила свое желание участвовать в воспитании. Попереводила бы денег с пару месяцев. Подарки бы официально подарила. Помаячила бы у стен детского сада при свидетелях. Ну а потом все то же самое. Может, еще бы попробовала сюда вселиться под предлогом участия в воспитании. Но это вряд ли.

– Ты страшный человек, – ахнула не без удовольствия Женька.

– А то, – кивнула я и поехала домой. А дома я до красноты раскалила трубку телефона, чтобы поделиться с Дашкой тем, чем никак не могла поделиться при клиентке. Тем, что этот пижон Дементьев мне дико понравился.

– Ты с ума сошла! У тебя с ним впереди тяжелейший процесс. Семейные дрязги! – завопила она.

– Ну и что! У него улыбка прекрасного человека.

– И морда прекрасная! Ларка, прекрати! Ты не должна отдать свое профессиональное будущее за пару ночей с каким‑ то сторонним мужиком!

– Прекрати орать! – остановила ее я. – Я и не собираюсь проигрывать дело.

– Тогда как? – осадила свой праведный гнев она.

– Вот как‑ то так, – промямлила я.

– Ты что, думаешь, что можно рассчитывать на роман с человеком, у которого ты выиграла дело? – проговорила она тоном психиатра, беседующего с пациентом.

– А почему нет? – словно дура спросила я.

– А тебе незнакомо слово «мужская гордость»? Или «профессиональная ревность»? А самолюбие?

– Это ты про Шарова? – снова скосила под дурочку я.

– Это я про всех мужиков. Про абсолютно всех. Так что выбирай. Или дело, или роман. Чего тебе хочется больше?

– Роман, – процедила я. – И дело.

– Это не лечится, – воскликнула она.

– Но у него такие глаза. Хочется быть той лошадью, которую он уведет из табуна. Хочется снять его костюм и потрогать его грудь.

– Ну, началось. Идиотка. Когда вы снова встречаетесь?

– В опеке, – заплакала я.

– Я так и предрекаю тебе. Просрешь ты всю опеку. Не миновать провала. Может, кому другому передашь дело?

– А если ему сказать, что к нему лично я отношусь совсем не так, как к нему профессионально?

– Ты уже пробовала с Шаровым, помнишь? И что получилось?

– А если спросить Марго? Или Алину? – я хваталась за соломинку. Алина, от которой я ожидала ответа «конечно, Ларка, о чем думать. Бери и беги», вдруг насупилась и сказала: «всем не дашь. Лучше забудь и доведи хоть дело до конца!»

– А ты уверена, что если ты откажешься от дела, у тебя выгорит с ним роман? – спросила рациональная до зубовного скрежета Марго. Я уверена не была. Это и было самым ужасным. Мне просто понравился мужчина, который ведет дело с другой стороны и который о том, что мне снится его улыбка, похожая на улыбку моего сына, даже не подозревает.

– Тогда работай. И выбрось из головы этот мусор! – посоветовали все. Я угрюмо кивнула и забылась сном. Выкинуть из головы этот мусор не получалось. Вспоминалось его лицо, его губы, его пальцы, нервно раскручивающие брелок с ключом от машины. Хотелось предстать перед ним в самом лучшем виде. А придется предстать в самом худшем, ибо что может быть хуже, чем победить и оставить проигравшим мужчину, которому хочешь проиграть и отдаться во власть победителя сама? Что же делать? Хоть бы он сделал что‑ нибудь недостойное, чтобы в момент перестать мне нравиться. Хоть бы он оказался женат! Вдруг я подумала, что это не такая уж и ахинея. В конце концов, все оказываются более или менее женатыми. И даже с детьми. И даже я сама с детьми. И могла бы быть замужем. Я решила продолжить эту благодатную мысль. Я представила, как Максим Эдуардович Дементьев садится после наших переговоров в свой автомобиль и едет куда‑ нибудь в Кунцево, где у него наверняка есть квартира в новом кирпичном доме, по которой можно кататься на велосипеде. И по ней наверняка и катаются на велосипедах его дети. Мальчик и девочка. Мальчик и девочка Дементьевы, все как один красивы и похожи на папу. Или пусть на маму, но с его цыганскими горячими глазами на мамином лице. И мама. Как не неприятно мне было об этом думать, я заставила себя. Я представила ее. В легком шелковом платье, с вьющимися кудрями, высокую, стройную, красивую. Такую, которая бы соответствовала психофизическим достоинствам адвоката Дементьева. Богиня в постели, кудесник на кухне, королева на балу. Он наверняка ее обожает.

– Стоп! Так я себя и до депрессии доведу, – прервала свой садо‑ мазо монолог я. Пусть все так, и черт с ним. Я тут же почувствовала два новых чувства. Злость на саму себя и желание побыстрее выиграть это дело и покончить с ним раз и навсегда. И эти чувства устроили меня куда больше.

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.019 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал