Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЛЕНИНГРАД 1929

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ИСКУССТВ

ф. и. ш м и т

 

МУЗЕЙНОЕ ДЕЛО

ВОПРОСЫ ЭКСПОЗИЦИИ

ЛЕНИНГРАД 1929

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ИСКУССТВ

ф. И. ШМИТ

МУЗЕЙНОЕ ДЕЛО

ВОПРОСЫ ЭКСПОЗИЦИИ

«А С А О Е М I А»

ЛЕНИНГРАД 1929

Ленинградский Областлит № 22229. Тир. 2.100—1 Б1/* я, Зак. № 699 Гос. тяп. изд-за „Ленингп. Правда*. Ленинград, Социалист, 14.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

С 1908 по 1924 г. я непрерывно заведывал музеями: сначала музеем Русского археологи­ческого института в Константинополе, потом харьковским Университетским музеем изящных искусств и древностей, потои всеми вообще харьковскими музеями в качестве председа­теля Музейной секции Харьковского губ. Комитета охраны памятников искусства и старины, затем киевскими Софийским и Лаврским музеями в качестве директора и Ха-ненковским в качестве председателя Музейного комитета. В героические годы Революции и Гражданской войны на мою долю выпало сча­стье, в качестве заместителя председателя, организовать (вместе с целым рядом товарищей, разумеется) Всеукраинский комитет охраны памятников искусства и старины (первый и второй ВУКОПИСы). Естественно, что я не мог не попытаться дать себе отчет хоть в ос­новных вопросах музейной политики и теории музейного дела. Свои мысли об этих вопросах я изложил в книжке, озаглавленной „Истори­ческие, этнографические, художественные му­зеи, очерк истории и теории музейного дела"

(Харьков, издательство Союз, 1919, 103 стр.). Книжка эта долгое время была и, насколько я знаю, и по сей час осталась единственною книжкою на эту тему на русском языке. Она давно распродана и давно, конечно, устарела. Ее надо заменить: музейное дело развивается и в столицах, и в провинции, к музейному делу привлекаются все новые и новые работники, и обыкновенно каждый начинает с начала, часто не имея никого, с кем можно было бы посоветоваться. Мне показалось желательным, чтобы в небольшой книжке были изложены те очень простые выводы, к которым пришла музейная практика последнего десятилетия. Чтобы строить дальше, надо подытожить все сделанное.

 

Ленинград 10 сентября 1928

 

§ 1. ОЧЕРК ИСТОРИИ МУЗЕЙНОГО ДЕЛА

 

Первое правило всякого исследования гла­сит: изучаемое явление надо брать не в его статике, а в его динамике, т.-е. рассматривать его в процессе его нарождения и его развития. Такой метод исследования может пригодиться и нам.

„Музей"—слово греческое, производное от слова „муса". Мусы (обычно, но неправильно, мы говорим: музы) первоначально были гор­ными божествами (в древнейшее время слово муса звучало „монтья"—ср. латинское топз и французское тогйа^пе-гора), и даже в позд­нейшие времена местами поклонения Мусам повсюду являются горы и горные источники. Почитание мус в Грецию проникло с севера, из гористой Фракии, из страны поэтов Ор­фея, Мусея и др. Со временем мусы стали для греков олицетворениями художественного твор­ческого порыва вообще, покровительницами всех искусств, спутницами бога Аполлона-Мусагета.



Слово „мусей" обозначало в древней Греции место или учреждение, посвященное мусам. Наиболее знаменитым святилищем мус было

Феспийское, на склонах горы Геликона, в Бой-°Ч'ии. В феспийском Мусее в пять лет раз справлялись „мусеи", торжественные общегре-ч<>ские празднества в честь мус, во время ко­торых происходили состязания между поэтами' и между всяческими иными художниками. Фес-гпщские „мусеи" славились наравне с дель­фийскими „пифиями" в честь Аполлона и при­влекали огромное количество паломников из в*'ех концов греческого мира. .Только Констан­тин Великий, уже в начале IV века нашей эры, положил им конец, разорил „Мусеи" и повез все накопившиеся там художественные сокро­вища в Константинополь.

Мусеи, святилища мус, были и в других го-Родах Эллады: .везде, где были поэты, музы-кНнты, скульпторы, где любили искусство, там почитали и богинь, дарующих творческое вдох­новение. Храмы мус, расположенные за городом, среди садов, в предгорьях, у свежего Родника, становились местами, где охотно со­бирались художники. И так как те же худож­ники охотно трудились над украшением мусеев, то эти последние с течением времени станови­лись музеями в нашем понимании этого слова, т.-е. собраниями художественных произведений. По крайней мере, относительно феспийского Мусея мы имеем (у старого описателя Греции Павсании) даже перечень тех статуй, которые т<ш в разное время и разными жертвователями б*яли поставлены, и можно без преувеличения сказать, что любой наш музей античной скуль­птуры был бы чрезвычайно счастлив иметь хоть половину того, что видели гости феспийских мусических торжеств.



При раскопках феспийского Мусея была най­дена высеченная на каменной плите надпись, относящаяся, по всему вероятию, к концу III в. до нашей эры. В ней подробно говорится о крупном пожертвовании царя египетского Птолемайя (невидимому, Филопатора, 222—205) в пользу храма мус. Эта надпись напоминает нам о другом знаменитом Мусее—александ­рийском.

Во главе этого учреждения стоял жрец мус (правильнее, может быть, будет сказать, что глава этого учреждения считался жрецом мус). Назначался он сперва царем египетским, позд­нее—римским императором. Жрец этот был председателем целой коллегии ученых, кото­рые тут же жили и питались в царском дворце, тут же занимались—в знаменитой библиотеке и в целом ряде научно-вспомогательных учре­ждений —каждый своею наукою и читали свои лекции. К сожалению, мы о внутренних рас­порядках александрийского Мусея знаем го­раздо меньше, чем хотелось бы, и мы не имеем права утверждать, что там уже имелись значи­тельные и систематически подобранные естес^ твенно-исторические, исторические или худо­жественные коллекции, т.-е. что александрий­ский Мусеи уже был музеем в нашем смысле слова.

Но если не в Александрии, такие, создан­ные не только для любительского наслаждения искусством, а для научного его изучения, си­стематические коллекции существовали в других крупных центрах эллинистической культуры.

В Пергаме, столице малоазийских Атталидов, царь Евмен II, в первой половине III в. до н. э.,

застроил и украсил Акрополь и в примыкаю­щих к портику Афины Полиады залах поме­стил знаменитую пергамскую библиотеку. Би­блиотека эта вскоре стала оспаривать первен­ство у александрийской, так что Птолемай Филометор, в целях задержать ее развитие, воспретил вывоз из Египта папируса, един­ственного известного в то время писчего ма­териала для книг. Тогда в Пергаме наду­мали переписывать книги на телячьих ко­жах, на „пергамене". Каков был собирательский пыл пергамских царей, показывает сообщаемый Страбоном анекдот: библиотеки Аристотеля и Феофраста удалось спасти от увоза в Пергам только тем, что их закопали в землю. О раз­мерах пергамской библиотеки можно судить по такому факту: когда, в 47 г. до н. э., сго­рела одна из александрийских библиотек, и царица Клеопатра была очень этим огорчена, Марк Антоний, по словам его биографа Плу­тарха, приказал привезти из Пергама 200000 томов—и это было не слишком чувствительно для существования пергамского книгохрани­лища. Теперь, когда пергамский Акрополь весь раскопан и исследован, и- когда, между прочим, раскрыты и развалины библиотеки, мы можем убедиться, что рассказ Плутарха вполне правдоподобен.

При пергамской Библиотеке, так же как и при александрийском Мусее, состояла целая академия наук, одним из наиболее знаменитых представителей которой был Антигон из Ка-риста. И вот-что замечательно: Антигон был не только ученым, но и художником, и ученые его труды отчасти относились к области исто-

рии искусства—он написал книги „О живописи" и „О торевтике" и был таким авторитетом, что знаменитейший из древних историков ис­кусства Полемон ему посвятил свое сочинение „О живописцах".

Если в Пергаме занимались историек» ис­кусства, там, несомненно, был и материал для таких занятий, т.-е. был художественно-исто­рический музей. Начать с того, что библиотека была украшена статуею богини Афины, покро­вительницы наук, и портретами наиболее зна­менитых авторов—Гомера, Сапфо, Алкайя, Геродота и др. При раскопках нашлись и кое-какие статуи, и те постаменты, на которых стояли (исчезнувшие впоследствии) другие, бо­лее знаменитые, произведения греческого резца. Наконец, у греческих и римских авторов мы неоднократно находим сведения, что то или другое прославленное произведение искусства находится в Пергаме, так что можно составить маленький каталог пергамского музея. Этот каталог показывает, что, обогащая свое собра­ние, цари руководствовались вовсе не только своим вкусом, но и историческими соображе­ниями—иначе они не стали бы приобретать работы Бупала, Онаты и Аполлодора наряду с работами Кефисодота младшего, Мирона, Праксителя, Ферона, Силаниона, Ксенократа и др.

На обогащение своего музея пергамские цари денег не жалели. Плиний рассказывает, что Аттал предложил после взятия Коринфа римлянами (146 до н. э.) 600000 сестерциев за одну картину Аристида, живописца начала IV века, И много позже, когда давно уже ни-

каких пергамских царей в помине не было, а Пергам стал довольно захолустным римским провинциальным городом, жители Пергама все еще так высоко ценили собранные царями художественные сокровища, что, ради них, осмелились оказать открытое сопротивление всесильному вольноотпущеннику императора Нерона Акрату, когда тот захотел вывезти статуи и картины к себе в Италию.

Относительно пергамской картинной галле-реи сохранился любопытный документ, обна­руженный французскими раскопками в Дель-фах. Это—надпись с постановлением в честь трех живописцев, присланных царем Атталом для снятия копий с знаменитых стенописей Полигнота в дельфийской Лесхе книдян. Над­пись эта показывает, что в 141—140 г. до н. э. ученые советники царя Аттала имели уже то представление о задачах художественно-исторических музеев, которое сейчас вырабо­талось у нас: необходимы показательные серии произведений искусства, а не отдельные произ­ведения, вырванные из исторической связи, и потому, если тот или другой оригинал не мо­жет быть добыт, хотя имеет существенное историческое значение, его необходимо достать хотя бы в копии. Надо вспомнить, что Поли-гнот—афинский живописец еще V века, т.-е. по сравнению с эллинистическою живописью вре­мен Атталидов является художником суровым и первобытным, как по формам, так и по приемам и по краскам,—им увлекаться можно было лишь как древностью и редкостью.

Мы так подробно говорим о пергамских кол­лекциях потому, что тут впервые веет опре-

деленно научным духом, и тут устанавлива­ются впервые те принципы в подборе коллек­ций, которыми мы руководствуемся сейчас. Вообще же собирательство было делом—ско­рее: увлечением—весьма обычным в последние два-три века до р. X. на эллинистическом Вос­токе, а немного позднее — и на римском Западе.

В Греции, с древних уже времен произво­дившей в чрезвычайном изобилии всевозмож­ные памятники искусства, эти последние со­вершенно естественно скоплялись в тех или других местах: на особенно богатых кладби­щах (например, у афинских „Двойных" ворот) и в оградах наиболее чтимых храмов, а также на площадях городов.

При раскопках в Олимпии был обнаружен целый ряд „сокровищниц", т.-е. особых неболь­ших зданий, воздвигнутых разными городами Греции для того, чтобы там хранить дары, принесенные этими городами богу или богам Олимпии—Зевсу и Гере. Каждая из этих со­кровищниц была маленьким музеем особо дра­гоценных предметов или предметов мелких. Статуи—сотнями и, может быть, тысячами— стояли под открытым небом на улицах, на площадях, вокруг зданий, статуи разных веков и разных школ, в пестром беспорядке. Точно такую же картину вскрыли французские уче­ные при раскопках священных погостов Апол­лона в Дельфах и на Делосе. Не подлежит сомнению, что так же мы должны себе пред­ставить и все прочие славные места Эллады, где периодически собирались греки для тех или иных состязаний и религиозных торжеств.

Но вот период блестящего расцвета грече­ских городов миновал, промчался бурею по всему Востоку Александр Македонский, и на­стало время образования многочисленных бо­лее или менее устойчивых и более или менее могущественных эллинистических монархий. Каждый новый владыка строит себе по воз­можности роскошную столицу и по возмож­ности роскошный дворец или дворцы. Воз­никают великолепные Александрия, Антиохия и много других новых городов. Само собою разумеется, что эти города и эти дворцы не должны быть хуже и беднее старых просла­вленных демократий—Коринфа, Афин и т. д. Требуются роскошные постройки, требуются в огромных количествах статуи, картины. На­чинается скупка знаменитых произведений ис­кусства по бешеным ценам, начинается систе­матическое разграбление в исторически про­славленных центрах накопившихся там худо­жественных памятников.

В наших исторических источниках обо всем этом нигде, конечно, связно и подробно не говорится, но для общей картины достаточны и те случайные черты, которые мы находим то тут, то там: например, что такой-то дипло­мат пользовался особым расположением царей Египта потому, что помог купить для алексан­дрийского дворца знаменитые картины сикион-ских живописцев Памфила и Меланфа; или что Амбракия, захолустный городок Эпира, оказа­лась чрезвычайно богатою бронзовыми и мра­морными статуями и картинами после того, как побывала столицею воинственного Пирра; или что Филипп II Македонский вывез из взя-

тогб Им города Фермона до 2060 статуй; или что Птолемай II Филадельф, строя свою па­радную „палатку", украсил ее сплошь редкост­ными статуями и картинами...

Самыми рьяными собирателями произведений искусства становятся римляне, как только они начинают покорять греческие города. В 272 г. был взят и разграблен богатый Тарент, и когда победитель Л. Папирий Курсор во время своего триумфального въезда в Рим показывал своим согражданам захваченную добычу, эти послед­ние—впервые, по словам историков—увидали не скот и отобранное оружие, а статуи, кар­тины, дорогие ткани и т. п. В 265 г. из Воль-синиев, столицы Этрурии, в Рим было выве­зено огромное количество статуй, и были люди, которые утверждали, что ради этих-то статуй и была затеяна вся осада города. После взя­тия Сиракуз в 212 г. Маркелл украсил ряд римских общественных зданий статуями и кар­тинами, отнятыми у сиракузян, причем он вовсе не постеснялся грабить и храмы,—по словам Плутарха, он „влачил за своею триум­фальною колесницею пленных богов".

Было бы слишком утомительно, если бы я вздумал, хотя бы вкратце, перечислить наи­более усердных грабителей-полководцев, кото­рые все возили и возили в Рим художествен­ную добычу, чтобы украшать ею храмы, пло­щади, улицы, частные дома и помещичьи усадьбы. Я ограничусь несколькими наиболее яркими фактами: разгромом Коринфа консулом Л. Муммием и процессом Верреса.

У Л. Муммия очень дурная репутация: ему было приказано уничтожить Коринф, и он это

' 15

Приказание исполнил с образцовою беспощад­ностью, а потому он представлялся уже своим современникам каким-то диким вандалом—не­мудрено, ибо пострадал греческий город, а вся „пресса", т. е. вся публицистика и вся вообще литература того времени, была в руках греков. Про Л. Муммия рассказывали, что он о цен­ности накопившихся в Коринфе художествен­ных произведений не имел никакого понятия, и что он, например, на картину Аристида об­ратил внимание лишь потому, что царь Аттал Пергамский за нее давал огромные деньги. Рассказывали про него еще и такой анекдот: подрядчикам, которые взялись перевозить в Рим захваченные статуи и картины, он по­ставил условием, что они заменят новыми все те памятники искусства, которые окажутся утраченными или попорченными. Дион Хрисо-стом называет Муммия человеком необразован­ным и совершенно в искусстве ничего не по­нимающим... Может быть, Муммий столь суро­вого приговора и не заслуживал. Но пусть: тем более замечательно, что даже такой дикий человек счел уместным и необходимым вывезти из Коринфа именно статуи, картины и т. п. добро.

.Потрясающую картину разграбления худо­жественных сокровищ Греции римлянами ри­сует М. Туллий Цицерон в своих речах против Верреса. Веррес был губернатором Сичилии и так злоупотреблял своею властью, что даже забитые и ко всему привычные римские провинциалы не стерпели и пожаловались на него римскому сенату. Поверенным жалобщи­ков выступил Цицерон и на местах проверил

факты и собрал документы. Для характеристики обвиняемого Цицерон дает краткий обзор всей вообще административной карьеры его. И мы с изумлением узнаем, что, будучи еще в малых чинах, Веррес в Греции систематически грабил города, храмы, частные дома, увозя сколько нибудь ценные статуи, картины, художествен­ную утварь. Дерзость его дошла до того, что он не пощадил даже знаменитой святыни Апол­лона на Делосе, не остановился перед храмом Геры на Самосе! Цицерон обвиняет Верреса не в том, что он из города Аспенда в Памфи-лии похитил ту или другую статую, а в том, что он вывез из этого города на телегах все вообще статуи, которые стоили того. Конечно, не следует слишком буквально понимать обви­нительное красноречие Цицерона: вполне воз­можно, что он преувеличивает и сгущает краски; но он подкрепляет свои утверждения таким количеством свидетельских показаний и оффи-циальных документов, что его слова должны содержать значительную долю истины.

Среди речей Цицерона против Верреса есть одна, которая целиком посвящена художествен­ным произведениям, похищенным в Сичилии. Оказывается, что, во-первых, сичилийские бо­гачи уже успели скупить в обедневшей Греции множество чрезвычайно знаменитых памятни­ков—памятников, связанных с именами Поли-клейта, Мирона, Праксителя и др. Оказывается, далее, что даже после неоднократного разгра­бления Сичилии римлянами, после погрома Си­ракуз в 212 г., произведений искусства там— в общественных учреждениях, в храмах, в част­ных домах — было все еще несметное множе-

2 Музейное дело

ство: и статуй, и картин, и чеканной посуды из драгоценного металла, и т. д.

Куда девалось в Риме все награбленное добро? Им украшались улицы, площади и храмы города, не одного даже Рима, но и крупных провинциальных центров; часть оста­валась в домах и виллах грабителей; часть раздаривалась ими друзьям. Но героические времена, когда каждый римский чиновник мог вывозить из провинций все, что ему было угодно, в конце концов должны были миновать: как ни изобиловали греческие и эллинистиче­ские города произведениями искусства, настал, наконец, момент, когда вывозить стало поло­жительно нечего, или когда, во всяком случае, уже плохо ничего не лежало. Кроме того, не всякий же римский коллекционер мог получить назначение губернатором или быть близким приятелем губернатора какой либо восточной провинции. А коллекционеров развелось ви­димо-невидимо: всякий богач—и особенно бо­гачи новоявленные из вольноотпущенников или „всадников"—непременно должен был иметь собственную коллекцию. А следовательно, рас­цвела, с одной стороны, торговля художествен­ными произведениями, а с другой—оптовая фабрикация откровенных копий с наиболее прославленных оригиналов и сокровенных под­делок под прославленные оригиналы.

Что торговля процветала уже во времена Цицерона, мы узнаем из только-что приведен­ных речей против Верреса: оратор говорит о высоких ценах, которые охотно уплачивались любителями даже за сравнительно мелкие вещи, и считает эти цены общеизвестными. Цены все

повышались, вследствие азарта, который овла­девает посетителями аукционов. А аукционы художественных произведений были делом обычным уже в последнем веке до начала на­шей эры и, тем более, в императорскую эпоху. С публичного торга продавались зачастую со­брания наиболе удачливых грабителей провин­ций. Когда Помпеи справлял свой триумф над Митридатом и Фарнаком, он поразил даже привыкших уже к подобным зрелищам римлян громадностью и ценностью своей добычи. И что же? После битвы при Фарсале иму­щество Помпея—и в том числе его художес­твенные собрания, славившиеся на весь Рим,— были проданы с аукциона! Некоторые аукционы, повидимому, принимали чудовищные размеры: особенно ярко запомнились римлянам аукцион наследства нумидийского царя Юбы при императоре Тиберии, аукцион наследства императора-путешественника и коллекционе­ра Адриана, устроенный Марком Аврелием, и т. д.

Произведения искусства переходили из рук в руки. У нас есть несколько любопытных фактов, которые позволяют судить о размерах торговли этими произведениями. В Помпеях, в так называемом „доме фавна", 24 октября 1831 г. была открыта огромная мозаика-ковер, изображающая сражение Александра Македон­ского с персами,—совершенно ясно, что мо­заика эта сделана была не для того сравни­тельно очень скромного дома провинциала, в котором ее нашли археологи, а для какого-то невиданно-роскошного и, по всему вероя­тию, царского дворца, и что сделана она вовсе

2* 19

не в Помпеях, скромном и достаточно захолуст­ном городке, а в одной из столиц—едва ли не в Александрии, на родине мозаичного дела. В помпеянский „дом фавна" мозаика, явно, по­пала потом, когда обветшала, частями высыпа­лась и стала уже недостойною того дворца, для украшения которого она была исполнена. Надо себе представить, с какими сложными техническими приемами связана съемка, раз­борка, упаковка, перевозка и новая сборка крупной половой мозаики, чтобы оценить этот факт по достоинству.—В 1901 г. близь острова Антикиферы в Лаконском заливе водолазы нашли на дне морском художественный груз давно затонувшего корабля: часть этого груза удалось поднять и реставрировать, и одна из восстановленных бронзовых статуй, Антикифер-ский юноша, стала теперь редким украшением афинского Национального музея.—Подобная же находка была сделана и у берегов Тюниса, близь Махдии, в 1908 г. И если относительно антикиферского корабля у нас могут быть со­мнения (Лукиан в своем „Зевксиде" как-раз упоминает о гибели близь мыса Малеи корабля, груженного художественною добычею Л. Кор­нелия Суллы), действительно ли мы имеем дело с торговым судном, то торговый характер судна, затонувшего у Махдии, не может быть, невидимому, подвергнут сомнению.

Но оставим это. Для нашего исследования торговля и собирательство оригиналов имеет не больше значения, чем производство копий. А копий во всех культурных центрах Римской империи было, наверное, во много раз больше, чем оригиналов, причем часть этих копий сбы-

валась невежественным „идиотам" (точный русский перевод греческого термина „идиот" гласит: „собственник", т. е. мещанин, обыва­тель) за оригиналы, часть претендовала на совершенную точность, часть являлась лишь вольным подражанием тому или другому зна­менитому подлиннику.

Коллекционеров—„идиотов" и в древности было много, как их много еще и теперь, даже у нас, и уж подавно за границею. Кто бывал теперь в Константинополе, в Афинах, в Неа­поле, в Риме, во Флоренции, кто видел, что с таинственным видом ловкие торговцы про­дают доверчивым иностранцам за самые до­стоверные подлинники старинного мастерства, тот легко себе представит, что творилось и. в древнем Риме. И тогда ведь люди иногда делали головокружительные карьеры, и тогда спекулянты в короткий срок нелепо богатели, и тогда разжиревшие откупщики, банкиры, коммерсанты и аферисты всех мастей лезли в знать и желали, чтобы у них в домах все было, „как у хороших господ", т. е. стояли бы статуи, висели бы на стенах картины, буфеты ломились бы от художественной серебряной утвари, а на полочках стояли бы статуэтки мраморные, бронзовые и еще какие нибудь. И если сами покупатели ничего решительно во всем этом не понимают, то, в качестве гаран­тии, и тогда—и сейчас!—требуется „марка", подпись знаменитого художника, свидетель­ствующая о доброкачественности „товара". И римскому покупателю подпись эту давали... у нас, лет пятнадцать тому назад, за 10—15 целковых можно было приобрести в любом коли-

честве самых настоящих „подписных" Айвазов­ского, Репина, и кого угодно!

И мы издеваемся над „идиотами"—у нас-то это слово и получило тот бранный смысл, кото­рого оно первоначально вовсе не имело; и древ­ние писатели уже издевались над „идиотами". И совершенно напрасно! Плохо бы было нам теперь, если бы поздне-античный Рим не кишел ими! Ведь из всего необозримого коли-ства древних статуй, которые некогда имелись в Италии, сохранилось до нашего времени срав­нительно ничтожное число. Почему? Да потому, что со времени гибели Римского мира до эпохи Возрождения протекла тысяча лет, и втечение тысячи лет старые статуи уничтожались наро­чито, как „идолы", средневековыми фанатиками, уничтожались также и практиками, которые бронзовые статуи перечеканивали на пятаки, а мраморные пережигали на известь или обте­сывали, чтобы получить строительный материал для своих зданий. После тысячелетней раз­рушительной работы осталось, конечно, не мно­гое: случайно сохранились кое-какие оригиналы, а почти все, что мы имеем,—копии. Если из ка­ждой тысячи статуй уцелело десять, то, конечно, больше всего шансов, что уцелели десять ко­пий, и что копии эти воспроизводят те ориги­налы, которые чаще всего копировались, по­тому что более других славились. Копирова­лись ведь не все статуи без разбору: сначала ученые критики установили „канон" наиболее замечательных „классических" художников (спи­сок их имеется, например, у Квинтилиана), потом из произведений этих апробованных зна­менитостей были избраны особо выдающиеся—

22 &

по предположению Фуртвэнглера начало такой классификации положил в последнем веке до н. э. художник Паситель, выработавший и приемы точного копирования; и вот эти ше­девры размножались в бесконечном количестве реплик для украшения домов и садов любите­лей искусства. Без страсти римских „идиотов" к знаменитым художественным произведениям мы бы не имели возможности написать исто­рию античного искусства.

Я подчеркиваю: искусства вообще, а отнюдь не только античной скульптуры! Все-таки, мра­мор и бронза прочнее дерева, на котором пи­сались античные станковые картины,—а греки перешли к станковой живописи уже в конце V в. до н. э. Кое какие статуи без „идиотов" дошли бы до нас, но античная живопись без них погибла бы безвозвратно и целиком, и мы бы ничего не получили из всего богатейшего живописного наследия греко-римского мира, кроме росписных ваз, нескольких мозаик и портретов фаюмских мумий, если не считать чисто декоративных работ альфрейщиков в де-лосских, помпеянских и римских домах. А те­перь мы имеем много больше этого и можем проследить все развитие живописи и в класси­ческую, и в эллинистическую фазу.

Когда мы сейчас отделываем комнаты своей квартиры, мы довольствуемся обыкновенно тем, что оклеиваем стены бумажными печат­ными обоями или красим их по штука­турке, а альфрейщику поручаем, в крайнем случае, росписать потолки и стены какими ^нибудь—по возможности безобидными и неза­метными—узорами, или же „украшаем" пото-

лок гипсовыми или бумажными „лепными" мо­тивами. А если у нас есть художественные по­требности, мы отдельно—смотря по средствам и по степени культурности и развития вкуса— или прикалываем к обоим открытки и фото­графии, или устраиваем собственную картин-~ную галлерею из воспроизведений нравящихся нам произведений искусства, или, наконец, вешаем подлинные картины новых и, если есть, старых мастеров. Римский обыватель устраи­вался иначе: он просто заказывал „комнатному живописцу" всю свою картинную галлерею, и тот—скоро, дешево и хорошо—писал все жела­тельные картины прямо на стене, так что и на рамки не приходилось тратиться. В помпеян-ских домах мы имеем целый ряд таких обыва­тельских музеев, и мы обязаны бесконечною благодарностью тем неприхотливым „идиотам", которые их заказывали, и тем изумительно ловким комнатным живописцам, которые их так мастерски исполняли?

Этим я вовсе не хочу сказать, что помпеян-ские копии отличаются точностью и верностью оригиналам. Древность знала и точные копии: мы выше уже упоминали о копировании дель­фийских композиций Полигнота для пергам-ского Мусея, и мы могли бы привести целый ряд примеров из древних писателей, когда по­хищенная или обветшавшая картина Зевксида, Апеллеса или другой знаменитости заменялась факсимильным воспроизведением. Но в Пом-пеях речь идет не о таких воспроизведениях: чтобы работать дешево, альфрейщик должен работать быстро, и помпеянский живописец писал свои копии, конечно, не только не с ориги-

налов, но, может быть, даже и не с каких ни­будь сборников воспроизведений, а просто по памяти. Но этим для историка живописи (бы­вают и историки живописцев!) помпеянские фрески отнюдь не обесцениваются, как исто­рический источник: именно в помпеянских рос­писях мы прекрасно можем изучить все те достижения эллинистической живописи, которые стали действительно всеобщим достоянием, т. е. получить точное представление не об исклю­чительных мастерских картинах отдельных зна­менитостей, а о массовом, среднем искусстве, том именно, которое историка искусства и интересует.

Если простые комнатные живописцы могли так хорошо запомнить знаменитейшие картины, что воспроизводили их на память, эти картины находились, очевидно, в таких местах, где их можно было изучать беспрепятственно,—т. е. в музеях. О тех же музеях свидетельствует и литература.

Я тут имею в виду и специальную ученую литературу, посвященную искусству. Мы уже упоминали выше о пергамском исследователе художественных произведений Антигоне из Кариста. В связи с ним мы назвали и другое светило античного искусствознания —Полемона. Полемон описал картинные галлереи Сикиона, причем сочинение его озаглавлено: „О карти­нах, находящихся в Сикионе", так что тут, по-видимому, на первом плане были уже не би­ографические анекдоты о художниках, а сами художественные произведения; Полемону же принадлежит и целый ряд сочинений о других собраниях—на афинском Акрополе (в построен-

ных Мнесиклом пропилеях одна часть так и называлась Пинакотекою т. е. картинною гал-лерею), в дельфийских „сокровищницах", вдоль элевсинской Священной дороги и т. д. Назвали мы и Пасителя, написавшего пять томов о „Знаменитых художественных произведениях всего мира". Можно было бы перечислить еще и другие имена славившихся в эллинистическо-римском мире искусствоведов —но, увы! их пи­сания для нас почти сплошь потеряны, и мы должны довольствоваться теми жалкими кро­хами и обрывками, которые нам сохранены в „Естественной истории" Плиния, в „Описа­нии Эллады" Павсании и в некоторых дру­гих—очень немногих—книгах.

Но, говоря о литературе, я имею в виду не только специальную научную, но и так назы­ваемую изящную словесность. В ней, рассчитан­ной на широкий круг читателей, мы находим постоянно более или менее определенные ссылки и намеки на памятники старинного искусства, и мы должны предположить, что и читающая публика, для которой писали такие авторы, как, например, Лукиан из Самосаты, была насквозь пропитана восторженным пре­клонением перед теми же классическими па­мятниками и знала их прекрасно,—ибо иначе она писаний своих любимцев просто не могла бы понимать и смаковать.

Стоит внимательно прочесть хотя бы только те сочинения Дукиана, которые вошли в пер­вый том русского (Сабашниковского) издания. Мы из автобиографического „Сна" узнаем, что Лукиан был внуком и племянником скульпто­ров и даже сам начал обучаться ваянию, по-

тому что проявлял и склонности, и способно­сти к лепке. Любовь к искусству он сохранил на всю жизнь и знал его превосходно. Правда, жизнь его сложилась так, что он не мог его не узнать: он постоянно странствовал, объездил и Малую Азию, и Грецию, и Италию, жил довольно долго в Галлии (одной из наиболее богатых и культурных частей Римской империи), а кон­чил свою карьеру в Александрии, которая и в эти времена оставалась крупным центром

искусства.

Лукиан сам про себя говорит: „Я хотел бы, чтобы все, кто желает меня порицать, помнили, что они порицают не ученого, если вообще существует истинный ученый, но человека из большой1толпы, который изощрялся в искус­стве слова и приобрел на этом поприще неко­торую известность, но который никогда не упражнял себя для достижения вершин славы предводителей философии". Совершенно верно: Лукиан был тем, что мы сейчас назвали бы фельетонистом. И именно потому, что он был „человеком из большой толпы" и никогда не терял контакта с этою толпою, он предста­вляет такой огромный интерес для того во­проса, который нас занимает, — для вопроса о музеях. Только при образцовой организации музейного дела может воспитаться публика, по ничтожному намеку понимающая, о какой ста­туе и картине говорит автор. А он о статуях и картинах говорит постоянно, как истинный представитель эпохи .тончайшего эстета импера­тора Андриана.

Есть у Лукиана „фельетоны", посвященные отдельным памятникам искусства, — например,

„О доме" (попытка растолковать красоту архи­тектурной композиции и росписи какого-то рос­кошного жилища), „О том, как не следует до­верять клевете" (описание картины Апеллеса; Боттичелли впоследствии, вдохновившись описа­нием Лукиана, воссоздал картину Апеллеса в своей знаменитой „Клевете"), „Зевксид, или Антиох" (великолепное описание увезенной Суллою в Рим и погибшей по дороге, но сохра­ненной в точной копии, картины Зевксида „Семья кентавров"). Наряду с этими вещами, есть другие, где Лукиан, желая описать, напри­мер, красоту женщины, сравнивает описывае­мую красавицу по частям с теми или иными знаменитыми художественными произведениями, цитируя их целыми сериями. Увлекшись в Ан-тиохии красотою любовницы Лукия Вера—Пан-теи, Лукиан (в „Изображениях "ив „Защите изображений") детально сравнивает отдельные части ее тела с теми же частями статуй и кар­тин Фейдии, Алкамена, Евфранора, Мирона, Поликлейта, Праксителя, Апеллеса, выказывая при этом тончайшее знание и понимание искус­ства этих мастеров. Чаще же всего Лукиан сыплет намеками, не называя ни мастера, ни произведения, которое имеет в виду; особенно многочисленны и—для нас, увы!—не всегда конкретно уловимы такие намеки в шутливых „Разговорах богов", „Морских разговорах" и „Разговорах мертвых".

Возьмите сочинение другого неспециалиста— „Сатирикон" Петрония. Петроний не пожалел красок, чтобы охарактеризовать своего героя совершеннейшим пройдохой и мерзавцем. Однако, вот этот вполне порочный человек

после чрезвычайно бурно проведенной ночи успокаивается, по Петронию, следующим обра­зом: „Утром, чтобы разогнать свою тоску и воспоминание о горькой обиде, я вышел из дома и снова стал бродить по всем портикам. Зашел в одну картинную галлерею, замечательную разного рода произведениями живописи. Тут я увидел и работы Зевксида, сопротивляю­щиеся до сих пор истребительной силе вре­мени; не без некоторого трепета остановился перед эскизами Протогена, которые соперничают с правдою самой природы; любовался я, ко­нечно, и картиною Апеллеса, которую греки называют „Одноногою", — тут все очертания были доведены до такой изощренности сход­ства, что можно было подумать, что живопись уловила самое жизнь. Вот орел возносил к небу бога, а там невинный Гилас отталкивал бессты­жую наяду, Аполлон проклинал свои преступ­ные руки и украшал свою лиру с отпущенными струнами только - что родившимся цветком гиацинта. Посреди всех этих нарисованных любовников я, точно в пустыне, стал воскли­цать: Как? значит<, любовь захватывает даже небожителей!.. Но вот, пока я на ветер бросал слова, в музей зашел седой старик". Петроний рассказывает, как герой его романа разгово­рился с этим стариком, и как тот, для первого знакомства, угостил своего собеседника из соб­ственной практики таким автобиографическим анекдотцем, что его, в наш стыдливый век, ни перевести, ни даже вкратце пересказать нельзя. Старик оказывается, таким образом, птицею того же полета, как и главный герой. И Пе­троний не видит ничего неправдоподобного в том,

что оба персонажа, охарактеризованные столь неблагоприятно, затем, развеселившись на анек­доте, вступают в длительную беседу о том, о сем и, между прочим, о тех картинах, перед которыми они встретились, о их древности, о сюжетах; незаметно они переходят к рассу­ждениям о том вопросе, по поводу которого так любят повздыхать любители искусств и в наше время: отчего-мол да как случилось, что искусство пало, что уж наши-то современники ничего такого сделать не могут! да что „пало" — погибло искусство совсем, и ника­кого следа от него не осталось! У Петрониева старика оказалась по этому случаю целая го­товая теория, над которою он, видно, думал не мало!

Не только заходили в музеи в император­ском Риме, не только беседовали, но и читали публичные лекции. Римский ритор III в. Фило-страт (в отличие от других Филостратов обозна­чаемый историками литературы цифрою II) запи­сал курс, читанный им в одной неаполитанской картинной галлерее, и издал его в виде книжки. Выяснив в маленьком теоретическом введении, что такое живопись, каковы ее задачи, и каковы ее средства, Филострат дает стилистический анализ шестидесяти четырех картин. Автор их не описывает, мало интересуется сюжетами и мастерами, обращает свое внимание на чисто художественные достоинства, особенно—на раз­решения проблемы света; поэтому его объ­яснения, совершенно понятные посетителям галлереи, которые имели перед глазами кар­тины и сами, следовательно, видели все то, о чем Филострат не говорил, нам кажутся под-

час довольно темными. Выло даже высказано предположение, что вся книжка Филострата могла бы быть и просто сборником риториче­ских упражнений на эстетические темы,—но если бы это было так, то мы должны бы были до­пустить, что Филострат, вовсе не будучи живо­писцем, был гениальнейшим живописцем, ибо был в состоянии совершенно живо и детально представить себе и своим читателям целый ряд картин, всю виртуозность которых может оценить лишь тот, кто сам с кистью в руках пытался достигнуть отмечаемых Филостратом световых эффектов импрессионистского письма.

Филострат II вовсе не историк, а эстет, ху­дожественный критик. Этим, конечно, его труд обесценивается в наших глазах, так как мы его не можем использовать как документ для исто­рии эллинской и эллинистической живописи. Но он является великолепным свидетельством для характеристики римских дилеттантов III в.— представителей класса общества, уже не име­вшего творческой силы для созидания, уже дряхлого и умирающего, стоявшего на пороге нового и совершенно иного, совершенно не­ожиданного „христианского" искусства, но до тонкости еще умевшего ценить наследие пред­ков и цепко жившего этим наследием.

Но вот Рим умер. Оставленный императо­рами, ограбленный варварами, обнищавший го­род все же оставался—Римом! У Кассиодора, писателя VI века, состоявшего на службе у готского царя Феодорика, мы находим „фор­мулу" (указ) о назначении для Рима особого архитектора, хранителя художественных сокро­вищ Вечного города. В восторженных словах

Кассиодор восхваляет эти сокровища—здания и статуи; по его мнению, все так называемые „семь чудес света"—ничто в сравнении с Ри­мом, который — весь одно сплошное чудо; от назначаемого архитектора автор „формулы" тре­бует, чтобы тот был ученым хранителем, чтобы он знал не менее своих предшественников, чтобы он тщательно и любовно заботился о памятниках древности... После Кассиодора втечение полтысячелетия никто больше не станет заботиться о памятниках искусства

в Риме!

Старый Рим на Тибре стал неудобен для императоров уже в III веке: уж слишком много тут накопилось традиций, которые в силу дав­ности стали всесильными. Уже Диоклетиан ищет себе новую столицу. А в начале IV века Константин решил покончить с Римом, пере­ведя столицу бесповоротно на Восток, на бе­рега Босфора и Золотого Рога, причем были приняты все меры к тому, чтобы „Новый Рим" (таково было оффициальное название Констан­тинополя) не только назывался так, не только был столицею и административным центром, но блеском и роскошью затмил старый Рим на Тибре. И раз в старом Риме было „больше бронзовых и каменных людей, чем людей жи­вых", раз старый Рим со временем превратился в один сплошной музей, то и Константинополь должен был украситься не менее богато. Бла­женный Иероним грворит, что роскошное убранство Царяграда повлекло за собою „обна­жение" почти всех городов,— Новый Рим так же грабил провинции, как и старый. Перед одною св. Софиею стояли триста сорок семь

языческих статуй, которые были поставлены там самим Константином, и только восемьдесят статуй христианских. Биограф и панегирист Константина епископ Евсевий, признавая все это, считает нужным посвятить вопросу об этих статуях целую отдельную главу (Ь1У) третьей книги „Жизни Константина": он утверждает, что Константин велел опустошить все языче­ские храмы всего мира лишь для того, чтобы обличить заблуждения язычников,—с политпро-светительною, значит, целью он статуи расста­вил по улицам и площадям столицы, а статуи геликонских мус (из феспийского Мусея) по­местил во дворце. Так как языческие статуи стояли вперемежку с христианскими, старинные с новыми, то мы в утверждении Евсевия, по-видимому, должны видеть несколько насиль­ственную попытку церковника оправдать рас­поряжение императора, которое было очень культурным, но весьма не нравилось благоче­стивым людям.

Константинополь стал таким же сплошным музеем, каким был и оставался Рим. Конечно, со временем музей этот сокращался в своем составе: так в 532 г. сгорел музей античной скульптуры, помещавшийся в гимнасии Зевксип-па. А кроме того: ведь он состоял, повидимому, преимущественно из бронзовых статуй, а с брон­зовыми статуями в трудные минуты для государственных финансов всегда бывало очень заманчиво поступать именно так, как сам Кон­стантин уже поступил с золотыми и серебря­ными: по словам все того же Евсевия,—ко­нечно, только для того, чтобы показать всю суетность идолопоклонства!—золотые и золо-

3 Музейное дело

чёные статуи были переданы в госфонд и дали материал для монетного двора. Политпросвет оказался не безвыгодным для финансов!

Как бы то ни было, однако, многие статуи пережили бури средневековья, когда, в 1204 г., Константинополь был взят новыми вандалами— крестоносцами. Один из очевидцев этой ката­строфы, Никита Акоминат из Хон, написал тогда же особое сочинение „О статуях Кон­стантинополя". И мы узнаем, что на форуме Константина, например, стояла бронзовая статуя Геры, столь огромная, что четыре вола едва-едва смогли увезти одну ее голову; на Иппо­дроме стоял колоссальный Геракл, большой палец которого имел ту же толщину, как взрос­лый человек; были боги, были герои, были портреты—и царей, и возниц из Ипподрома... И что самое удивительное: были в христиан­нейшей Византии XII — XIII веков еще — или: уже?—люди, которые этими „языческими" ста­туями интересовались, помнили их сюжеты, знали даже имена кое каких знаменитых неко­гда мастеров! был Иоанн Тзетзи, который еще до разгрома 1204 г. то-и-дело упоминал о па­мятниках античного искусства, и был Никита Акоминат, который, в момент гибели того госу­дарства, которым и он в видной должности управлял, и в момент крушения всего собствен­ного благополучия, вспомнил о статуях Констан­тинополя и оплакивал их уничтожение.

Старые статуи Византия получила по наслед­ству; но использовать тот гигантский музей древней скульптуры, в какой превратил свою столицу император Константин, Византия не сумела. Зато византийцы усердно собирали—и

Собрали в огромном Количестве—всевозможные христианские святыни: мощи, предметы, име­вшие то или иное отношение к священным ли­цам нового, христианского Пантеона, утварь, иконы и т. д. Ризницы константинопольских соборов и монастырей к началу XIII века, т. е. к приходу крестоносцев, были невероятно бо­гатыми музеями, и западные рыцари должны были потратить немало энергии и времени, чтобы все это разграбить и частично увезти к себе на Запад. Сколько при этом ни погибло драгоценностей, того, что было переправлено в Европу, оказалось достаточным для создания целого ряда новых музеев вот-этого примитивно-собирательского типа в Италии, во Франции, в Германии и т. д., в ризницах западных собо­ров. Особенно славится своими византийскими сокровищами и по наше время ризница вене­цианского собора св. Марка.

Запад стал собирать всякое любопытное добро для своих будущих музеев гораздо раньше походов крестоносцев. Когда варвары, нахлы­нувшие на Европу во время Великого пересе­ления народов, сколько нибудь на новых местах устроились, они взялись за культурную созида­тельную работу. При этом они не могли не под­даться обаянию вещественных остатков антич­ной культуры, которую их предки разрушали и, в значительной степени, разрушили. Строя и украшая новые дворцы для своих новоявлен­ных королей и императоров, варвары—просто потому, что еще не умели сами делать ничего подобного, — старались собрать в возможно большом количестве и вновь употребить в дело античные изделия: и архитектурные части, и

3* 35

скульптуры, и сосуды, и резные камни. При этом возникали сомнения, можно ли правовер­ным христианам пользоваться тем, что когда то принадлежало „язычникам"; магическая вера раннего средневековья легко справилась с по­добными затруднениями и сомнениями: в сакра-ментариях мы находим текст особой очисти­тельной молитвы, которой было достаточно для превращения самого настоящего „языческого" сосуда в такой, который был пригоден даже для совершения таинства обедни!

В XII веке уже появляются настоящие кол­лекционеры-любители: кардинал Орсини, епи­скоп Генри Винчестерский и др. В XIII в. Фридрих II Гогенштауфен устраивает в своем , замке в Лючере целый музей древностей, а три­умфальную арку у Капуанского моста украшает статуями и бюстами, которые исполнены по образцу античных—через несколько всего де­сятков лет после негодующего разрушения вся­ких языческих древностей западными кресто­носцами в Константинополе! Золотые „авгу-сталы" Фридриха чеканены по древне-римским образцам из императорской коллекции. В XIV в. собирательство делает дальнейшие успехи. Мы узнаем, например, что в 1335 г. Оливьеро Фор-цетта предпринимает особые далекие поездки для скупки антик, и что в 1347 г. доминикан­ский монах Франческо Масса подарил своему монастырю в Тревизо значительное собрание древностей. А в XV веке создаются и вполне правильные музеи, систематически нарочито пополняемые посредством и скупки случайных вещей, и снаряжения экспедиций, и планомер­ных раскопок—т. е. теми же самыми спосо-

бами, которые и по сей час применяются на­шими музеями.

С особым почетом на первом месте должен быть упомянут тут Франческо Скварчоне (1394—1474). Этот—весьма посредственный— падованский живописец много лет странство­вал по греческому Востоку и по Италии и сумел собрать множество античных бюстов, статуй, рельефов и архитектурных фрагментов, частью в оригиналах, частью в слепках. Сквар­чоне уже не может быть рассматриваем как коллекционер-любитель: он не только знал, что именно собирал, но знал также, для чего собирал. Когда он вернулся в свою родную Падову, его музей стал целой академиею ху­дожеств, из которой, в числе прочих, вышел и знаменитый впоследствии Андреа Мантенья. Таким же, как Скварчоне, путешественником-собирателем был и Кириак Анконский (1391— 1459), записки и рисунки которого предста­вляют огромную ценность для историков ис­кусства античной Эллады.

Первый публичный музей произведений ис­кусства был учрежден папою Павлом II в Риме на Капитолии. Папа Павел II (в миру Пьетро Барбо) уже до своего возведения на первосвя-щеннический престол собрал огромную для середины XV века коллекцию резных камней (свыше 600) и золотых и серебряных монет (свыше 1000); все это после его смерти было распродано его преемником Сикстом IV в 1471 г., причем покупателем явился флоренти­нец Лоренцо де Медичи. Но Капитолийский музей, все-таки, остался и существует до сих пор.

Скварчоне и Пьетро Барбо родоначальники двух разных типов новых художественных му­зеев. Папы в Риме, Медичи во Флоренции, Эсте в Ферраре, а вслед за ними множество других больших и малых, знатных и незнатных, корыстных и бескорыстных коллекционеров, сначала только в Италии, а позднее еще и во Франции, в Германии, в Британнии и т. д.—со­бирают произведения античного искусства для того, чтобы ими украшать свои жилища, свои сады, общественные здания. В XVII веке пыш­ный расцвет барокковых монархий влечет за собою создание все новых и новых коллекций, ибо каждый монарх желал следовать моде и блистать в качестве мецената и знатока. В то же время художники, как Скварчоне, как мы видели, преследуют совсем другие—вовсе не любительские и декоративные—цели, когда со­бирают антики; Ченнино Ченнини в своем „Трактате о живописи" говорит о слепках с древних статуй, которые могут служить мате­риалом для обучения начинающих живописцев; великий Гиберти (ум. 1455), собирая антики, предается углубленным размышлениям о сущес­тве искусства. Во множестве появляются зна­токи искусства: авторитетом в оценке памятни­ков античной скульптуры считался Донателло, знатоком был Рафаэль, знатоком был Микель-Анджело и др. Нарождается специальная лите­ратура, посвященная „древностям".

А затем в новой и новейшей Европе в му­зейном деле происходит нечто весьма похожее на то, что произошло в начале нашей эры в Риме: собирают коронованные и некороно­ванные любители—сначала собирают антики,

за

потом переходят к собиранию произведений искусства Ренессанса, собирают обширные кар­тинные и скульптурные галлереи; художествен­ные собрания, первоначально предназначенные для богатой и эффектной декоровки парадных покоев, понемногу разростаясь, вытесняют своих владельцев, так что приходится строить или, во всяком случае, устраивать отдельные здания или части зданий исключительно под храни­лища коллекций; собирание становится все бо­лее планомерным и приобретает все более научный характер, требует средств и специально подготовленных людей, а следовательно—таких затрат, которые непосильны даже для цар­ского бюджета; коллекции переходят понемногу в ведение государства, пока, наконец, частные ' собрания не исчезают вовсе (этот этап, пока, пройден в одном только СССР), и все художе­ственное наследие прошлого не признается и не становится фактически общенародным до­стоянием, содержимым и обогащаемым и на общенародные (государственные) средства.

Частные собрания на Западе Европы и в Америке еще существуют. Но даже там, где частная собственность продолжает быть „свя­щенною", государственная власть наложила на эти собрания свою руку, бдительно и весьма эффективно контролируя торговлю произведе­ниями старинного искусства и ограничивая или даже вовсе запрещая вывоз их за пределы го­сударства, обязывая (по крайней мере, в Ита­лии) владельцев допускать посторонних к обо­зрению собраний, и т. д. После смерти лиц, соста­вивших музеи, общественное мнение везде тре­бует, чтобы собрания целиком были приобретены

государством, хотя бы для этого понадобились и весьма крупные ассигнования; да и сами кол-: лекционеры, если только к тому имеется какая нибудь возможность, жертвуют свои собрания родному государству или городу или, не отка­зываясь от прав собственности, предоставляют свои вещи тому или другому общественному музею для того, чтобы эти вещи, юридически оставаясь частным имуществом, фактически стали всеобщим достоянием.

Разными путями собрания произведений искусства перешли и переходят все более и более в ведение государства. Создались и со­здаются повсюду особые ведомства, которые обязаны хранить от порчи, от гибели и от злоумышленного разрушения памятники искус­ства, зарегистрированные как имеющие наци­ональную ценность, обязаны следить за част­ными собраниями, заботиться о преуспеянии и пополнении собраний общественных, выра­батывать основные положения „музейной по­литики"; если государство не проявляет во всех этих направлениях достаточной инициа­тивы и энергии или не располагает достаточ­ными средствами, ему приходят на помощь общественные организации, вроде „ассоциаций друзей" данного музея, вроде съездов по охране памятников и т. д. Принимаются меры к тому, чтобы музеи были, по возможности, обще­доступны, чтобы посещаемость их была как можно большею, чтобы широкие массы могли как можно лучше использовать накопленные художественные сокровища. Мы сейчас — и вовсе даже не только в СССР!—близки, в сущ­ности, к тому идеалу, который некогда был

осуществлен в Константинополе, где постоян­ное посещение музеев было не возможным только, но в силу того, что сами улицы превра­тились в музей, общеобязательным и совер­шенно неизбежным.

Но мы все время говорим только о собра­ниях произведений искусства. Между тем, нам никогда не понять именно процесса пере­стройки их в научном направлении, если мы не присмотримся к истории музеев естество­ведческих, выросших из т. н. „кунсткамер" или „кабинетов" XVI — XVII вв. Уже в древ­ности в храмах и других общественных местах скоплялись вовсе не одни статуи и картины, но и всяческие диковинные и редкостные вещи: чего-чего не было, если верить Геродоту, Павсании и другим очевидцам, и чего-чего не показывалось в разных городах Греции и Италии! Совершенно то же самое происходило и в средневековой Европе в ризницах церквей и монастырей: гвозди, которыми Ной скола­чивал свой ковчег, веревка, на которой по­весился Иуда, шишки тех ливанских кедров, из которых Соломон строил Иерусалимский храм, лестница (или кусок лестницы), которую праотец Иаков видел во сне, самые иногда не­вероятные части тела Христа (ргаери1шт Оогтш!) и святых или части их одежды — а наряду со всем этим настоящие страусовы яйца, „зуб" нарвала, слоновьи клыки, и пр., и т. д. Возвращаясь из крестовых походов, рыцари навезли домой горы всяких диковин. Позднее, когда началась эпоха делеких путе­шествий и великих географических открытий, всевозможные непонятные и сильно занима-

ющие воображение предметы стали поступать из Африки, Азии, Америки, и ботанические, зоологические и минералогические курьёзы стали вытеснять курьёзы мифологические. В XVI веке мы знаем уже целый ряд коллек­ционеров, которые, движимые чисто научным интересом, систематически подбирают тот или другой более или менее однородный материал. Без подобных собраний немыслим был бы, например, „цюрихский Плиний", как его про­звали, Конрад Геснер (1516 —1565), первый ученый натуралист-описатель. В XVI в. Геор­гий Агрикола собирает (1490—1555) свою зна­менитую минералогическую коллекцию, Андреа Чезальпини (1519—1603) кладет начало фло­рентийскому гербарию, Улисс Альдрованди— болонским зоологическим и ботаническим со­браниям, а немного позднее датчанин Оле (Олаф) Ворм (1588 —1654) начинает собирать уже и остатки доисторической древности. В начале XVII в. великий Бэкон Веруламский в своей „Новой Атлантиде" (1627) уже лите­ратурно оформил проект Национального худо-дожественного и научного музея. Этот замысел в Англии был в крупном масштабе осущес­твлен еще в том же XVII веке: в Оксфорде в 1682 г. были размещены в особом здании коллекции американских и африканских ред­костей, собранные Эшмолем (АзЬтоЬап Ми-зеит), немного позднее был основан Кэм-бриджский музей, в который вошли собрания сэра Джона Вудварда (51Г ,}опп ^оосЬуаго!), а в 1759 г. британский парламент купил за 20 тысяч фунтов стерлингов коллекции Слона (51оапе) и утвердил устав Британского Музея.

В России весь этот музееобразовательный процесс, как и все аналогичные процессы культурного роста в других областях, прошел через те же самые этапы, как и на Западе, но в чрезвычайно ускоренном темпе. И в Рос­сии диковинные вещи и художественные ра­ритеты скоплялись в соборных и монастыр­ских ризницах, в сокровищнице царской и т. д., а произведения живописи входи­ли в состав церковных иконостасов. Петр I еще в 1698 г. привез из-за границы в Москву всякие западные диковины для своей кунст­камеры. Кунсткамера эта чрезвычайно обога­тилась в 1716 г., когда для нее в Данциге была закуплена целая коллекция минералов, а в Амстердаме зоологическая коллекция Себа и анатомическая Рейша. Кунсткамера Петра I поступила затем в ведение Академии Наук и стала родоначальницею российских естественно-исторических музеев. И русские художествен­ные музеи пошли от тех скульптур, которые были приобретены Петром на Западе для но­вых своих городских и пригородных дворцов и парков, и от тех собраний картин, которыми были декорированы Монплезир, Эрмитаж и Марли в Петергофе и другие императорские постройки; коллекционировал Петр, следуя западно-европейскому увлечению, и всевозмож­ную „китайщину" (сЫшнзепез), т. е. китайские лаки и фарфоровые изделия. Примеру Петра I, и в этом деле, как во многих других, ста­ралась подражать Екатерина II, которая поку­пала античные статуи и картины прославлен­ных мастеров европейского Ренессанса и ба­рокко целыми большими собраниями, декори-

ровала в Сарском селе громадную залу сплошь китайскими вещами, и т. д. Екатерина II тем самым подавала пример своим придворным и вельможам, и императорские дворцы и дворцы знати превращались со временем иногда в сплошные музеи, в которых некоторые коллекции (например, собрания столь любимых эстампов, медалей, резных камней и т. д.) уже даже не имели декоративного назначения. В XIX веке начинается устройство публичных музеев — первым публичным музеем был Эрмитаж, для которого Николай I построил специальное здание. Возникают музеи и в провинции: при университетах основываются специальные му­зеи „изящных искусств" или „древностей". Коллекционерство охватывает, как своеобразная страсть, все более и более широкие круги,, и коллекционируются все более и более разно­образные категории предметов—уже не только западные картины и эстампы, античные статуи, монеты, вазы, но и произведения новой, в ев­ропейском духе, русской живописи и скульп­туры, оружие, фарфор, доисторические древ­ности и, наконец, произведения древне-русской иконописи и народного художественного твор­чества. К концу XIX века, рядом с „импера­торским" Эрмитажем (при котором, для произ­водства раскопок на юге, имеющих целью обогащение античных собраний Эрмитажа, существует Археологическая коммиссия), вы­растают „императорские" Русский Музей в Петербурге, Румянцовский и Исторический музеи в Москве; в целом ряде губернских го­родов организуются/снаряду с университет­скими, еще и городские музеи; находятся част-

ные люди, которые жертвуют городским само­управлениям свои художественные собрания — наиболе общеизвестный, но далеко не един­ственный пример: Третьяковская галлерея в Москве; и т. д.

Наступает 1917 год. Октябрьская Революция уничтожила царскую власть и опрокинула знать и буржуазию. Не только материальные, но и культурные ценности, принадлежавшие царю, дворянству, купечеству, были объявлены всенародным достоянием. Новый хозяин—про­летарская власть — не замедлила вступить в фактическое владение всеми научными и ху­дожественными сокровищами, которые были сосредоточены в императорских дворцах, в по­мещичьих усадьбах, в городских особняках, уже не говоря о тех собраниях, которые при­надлежали городам, учреждениям и обществам. Немедленно были назначены особые коммис-сары, которые должны были взять все это добро на учет и принять меры к его охране. Не были забыты — и это имело огромное на­учное значение 'именно для истории русского искусства — и церковные и монастырские риз­ницы, в которых с течением веков скопились во многих местах огромные не только мате­риальные (в смысле драгоценных металлов и камней), но и художественные ценности.

Охрана памятников искусства и старины, которая только еще робко намечалась в по­следние годы царизма, теперь стала сразу актуальнейшею задачею и чрезвычайно важною отраслью государственного управления. При­шлось централизовать все дело в особой Коллегии при НарКомПросе, которой были

Даны Широкие полномочия; надо было на со­вершенно новых основаниях создавать целое законодательство, для которого ни русская дореволюционная, ни западно - европейская практика не давала прецедентов. Была про­делана гигантская работа, и в центре, и на местах. Работа эта, трудная даже и в самой столице, требовала прямо-таки нечеловеческих усилий в провинции, где очень часто не хва­тало самых необходимых сколько нибудь под­готовленных работников. Особые „эмиссары" московской Коллегии, вооруженные только ши­роковещательными мандатами, предпринимали далекие путешествия, несмотря на расстрой­ство железнодорожных сообщений, на голод, на тиф, на полное отсутствие самой элемен­тарной безопасности, несмотря даже на свиреп­ствовавшую по всей стране (и особенно упорно на Юге) гражданскую войну, бывали повсюду, брали на учет, выдавали охранные граматы, приказывали и распоряжались, просили и уго­варивали, свозили вещи из наиболее угро­жаемых местностей в города, устраивали само­званные музеи и библиотеки в случайно захва­ченных помещениях, и т. д. Одновременно в отдельных частях разодранного в клочья государства работа организовывалась и потом часто обрывалась самотеком, так как ведь эти части, в силу перипетий гражданской войны, за­частую подолгу оказывались отрезанными от центра и предоставленными собственной инициа­тиве: формировались и расформировывались местные Комитеты охраны памятников искусства и старины, то в городском, то в губернском, а то и в краевом масштабе, развивали энер-

Личную и плодотворную работу, привАеМаАй всех, кто так или иначе мог оказаться полез­ным, или кто просто хотел работать „за спа­сибо" — учителей, студентов и всяких добро­вольцев.

Результаты этого героического напряжения налицо: конечно, наверное многое погибло в огне или от каких нибудь других бедствий, многое было испорчено и разворовано—всего, что, может быть, следовало бы и стоило бы со­хранить, уберечь не удалось. Но удивляться надо не этому, разумеется, а тому, что, несмотря на ураган, пронесшийся с громадною разруши­тельною силою над всеми городами и весями бывшей России, все-таки столько вещей со­хранилось и вновь собралось в музеях, которые были основаны во время Революции или только бесконечно разрослись благодаря ей. Непо­средственным участникам всей проделанной работы даже не так видно, как чудесно это спасение памятников искусства и старины; но посторонние—иностранцы, например,—попадая в наши музеи, просто не верят своим глазам, что все это могло уцелеть. Нельзя не пожа­леть, что у нас нет до сих пор хотя бы самой сухой фактической сводки данных о том, как спасали и охраняли культурные ценности в 1917 и след, годах. Архивы целого ряда ор­ганизаций, сделавших очень многое, досто­верно уже больше не существуют, а архивы других учреждений находятся неизвестно где, с каждым годом становится все труднее и труднее собирать разрозненные документы, с каждым годом изглаживаются и в памяти отдельных работников детали того, что было

пережито в эти страшные и упоительные годы

Революции.

Наряду с практическою работою на местах, велась во всех крупных культурных центрах и работа теоретическая. Ведь все музейное дело оказалось в новой политической и общес­твенной обстановке совершенно новым, по существу: надо было сформулировать наново самые цели и основные задачи в достаточно убедительной для людей, никогда не думавших о музеях, форме, и соответственно с этим — надо было выработать и новые методы работы. Из обычного музееведения, как оно сложилось на Западе и в Америке, пригодными остались в революционной обстановке только рецепты и рецептики музейно-консерваторской работы и, разве - что, экспозиционная практика — не больше! И в Ленинграде, и в Москве, и в Харь­кове, и, вероятно, еще во многих других руко­водящих центрах специалисты и обществен­ники собирались, обсуждали, принимали поста­новления, постановления очень часто, конечно, не проводились на практике, потому что не хватало средств или потому, что и не сле­довало их проводить в жизнь, — какие только проекты не рождались в раскаленной атмосфере Революции! И очень-очень жаль, опять-таки, что протоколы всех тех музейных совещаний, которые созывались и высказывали то, до чего уравновешенные специалисты договариваются только в исключительной обстановке, нигде не собраны и, по всему вероятию, частью, по крайней мере, растерялись и погибли.

Генеральная линия, которую НарКомПрос взял с самого начала, выдерживается нашим

• 48

музейным управлением и по сей час, и нет оснований думать, что от нее в будущем при­дется отказаться

<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
в. Эфемериды Солнца для ориентирования во времени и по направлению движения яхты. | 

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.031 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал