Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава 2. ОСАДА






 

— А более безопасного пути ты не знаешь? — спросил Жан у Фуггера.

Они уже три дня ехали по главной дороге, которая вела из Марсхейма на север. Три дня — а они едва смогли пересечь границу Баварии, да и то лишь благодаря тому, что Жан с Хаконом вспомнили кое-какие католические молитвы. Их хватило, чтобы убедить большой отряд стражников в том, что они — не еретики-лютеране.

По другую сторону от границы, в Вюртемберге, они в тот же день вынуждены были доказывать свою принадлежность уже к другой вере. И на площади маленького городка Фуггеру пришлось пересказывать учение Маленького Монаха недовольным и подозрительным подмастерьям.

— Будьте осторожны на северной дороге, — предупредил их один из допрашивавших, который оказался немного дружелюбнее остальных. Он многозначительно постучал себя по носу грязным пальцем. — Братство Башмака выслеживает отряды вроде вашего.

Позже Фуггер рассказал им о крестьянском восстании двадцать четвертого и двадцать пятого, которое проходило под знаком деревянного башмака, какие носит простонародье.

— В конце войны большинство перебили их бывшие хозяева, — добавил он, — но некоторые, похоже, все еще скрываются у перевалов.

— Может, мне удастся умиротворить их словами Корана. — Джанук в религиозных диспутах не участвовал.

Вот тогда-то Жан и задал свой вопрос относительно более безопасной дороги.

— Я знаю кое-какие лесные дороги, по которым почти никто не ездит, — признался Фуггер. — Но лесные дороги — странные, и езда по ним получается медленной.

— Никто не ездит так медленно, как мертвецы, — отозвался Жан. — Так что мы выберем твои странные дороги.

Однако очень скоро Жан пожалел об этом выборе. На главной дороге враги хотя бы видны: они держали в руках оружие и чего-то требовали. В темном лесу, среди теней, скрывались призраки. Они прятались за поросшими мхом пнями и стволами мертвых деревьев, в щупальцах, протянувшихся по покрытой прелым листом земле. Тропа по большей части была такой узкой, что ехать верхом было нельзя, и путники вели лошадей в поводу, спотыкаясь о корни деревьев, а длинные ветви сгибались над головами, заставляя людей сутулиться. Если и удавалось увидеть небо, то оно непременно оказывалось черным и угрюмым. Дождь постоянно стучал по кронам деревьев, но, казалось, никогда не проникал до земли. Свет был серым, а костерки, которые раскладывали по ночам, только притягивали темноту.

Все ушли в себя. Они только изредка обменивались отрывистыми словами. Мрак ночи не скрашивали рассказы. Страдали все, но сильнее всех — Хакон.

На пятый день после отъезда из Марсхейма у него началась «древесная лихорадка»: шагая перед своим конем, он начал что-то бормотать. На седьмой день он за каждым деревом уже видел троллей. А на восьмой схватил свой топор и бросился в лес, где начал рубить невысокий корявый дуб, который оскорбил его мать. Для человека, привыкшего к широким морским горизонтам, лесная глушь была невыносима.

В ту ночь, когда Хакон забрался высоко на ольху, пытаясь увидеть небо, оставив верного Фенрира выть у корней, Жан отвел Фуггера в сторону.

— Сколько еще это будет длиться?

— Недолго, — сказал Фуггер. — О нет, нет-нет, совсем недолго, правда ведь, мой милый Демон?

Ворон сдавленно каркнул, не потрудившись вытащить клюв из-под крыла.

— «Недолго» — это не тот ответ, какой мне нужен. — Жан внезапно разозлился, словно этот бесконечный лес был делом однорукого. — И почему ты снова начал болтать со своей птицей? Мне казалось, ты с этим покончил. — Он схватил пританцовывающую фигурку за шиворот и заставил остановиться. Однако ноги Фуггера продолжали чуть заметно шаркать по земле, а глаза перебегали с места на место. Жан постарался говорить мягче: — Дело только в лесу, Фуггер, или в том, что лежит за ним? Право, парень, мы все знаем, как трудно бывает возвращаться домой. Вот почему многие из нас так этого и не делают.

Однако Фуггер не слышал сочувствия в вопросе, не ощущал дружеского пожатия. Рука, что держала его за воротник, была твердой и холодной. И глядел он не в участливые глаза, а в злые зенки, жесткие как сталь, смотревшие на него с одутловатого, покрытого пятнами лица. И голос друга вдруг зазвучал как зазубренная сталь.

«Что ты натворил, Альбрехт? Где ты был эти семь лет?»

«Я потерял руку, отец. А потом — твое золото. А потом…»

— Фуггер! Фуггер! — Его энергично трясли. — Сколько еще нам ехать по лесу? Через сколько дней мы будем в Мюнстере?

— В лесу мы проведем еще один день и одну ночь. Мы приедем на место около полудня следующего дня.

— Хорошо.

Жан отпустил Фуггера, похлопал его по плечу и отправился помогать Джануку, который пытался уговорить Хакона слезть с дерева.

Фуггер уселся под серебристой березой и прижался щекой ко мху, который ковром расстилался у ствола.

Мюнстер! Он сам предложил его в качестве места встречи, когда Бекк заявила, что приедет к ним в Германию, как только Авраам будет в безопасности. Напрасно Жан уговаривал ее дожидаться их в Венеции — она не согласилась. Именно в тот момент Фуггер и предложил им свой родной город. Он сказал, что там их примут, дадут денег на дорогу и свежих лошадей. Но только он один знал истинную причину, по которой предложил именно этот город. Только так он и мог вернуться домой. «Посмотри, отец. Видишь, чего я достиг? Видишь, кто мои спутники? Послушай, как они отзываются о моих достоинствах, о том, как мужественно я вел себя во время испытаний, через которые мы прошли. Я — участник славного дела, которое совершается ради протестантской королевы».

Нет! Это не годится. На такое объяснение ответ может быть только один. И неважно, что Фуггер — взрослый мужчина, что он учился в университете, говорит на пяти языках и читает Библию по-гречески. Он потерял семейные деньги. Он не оправдал доверия семьи. И Корнелиус Фуггер, как всегда, поднимет руку к потолку, туда, где зазор между деревом и известью. И вытащит оттуда ореховый прут. Он высоко его поднимет и…

 

* * *

 

Все было так, как говорил Фуггер. К полудню десятого дня после выезда из Марсхейма лес поредел настолько, что даже Хакона это устроило: он наслаждался видом горизонта так, как едва не утонувший человек наслаждается глотками воздуха. Вскоре они уже оказались среди возделанных полей и виноградников, которые напомнили Жану Луару. Тропа, по которой они ехали, слилась с более широкой дорогой, и даже дождь прекратился. Августовское солнце снова согревало землю.

Путники начали подниматься на вершину холма, который, согласно обещанию Фуггера, должен был оказаться последним и откуда откроется великолепный вид на город. Но не успели они достигнуть вершины, как раздался глухой удар, который заставил их придержать лошадей.

— Что такое? Что это было? — спросил Фуггер, который поначалу беззаботно двинулся дальше.

— Что скажешь, Джанук? — спросил Хакон у хорвата. — Кулеврина или что-то в этом роде?

Янычар покачал головой:

— По-моему, это больше похоже на бомбарду. У них какая-то непонятная страсть преследовать меня. Я слышал их три месяца, ночь за ночью, пока ваш император осаждал Тунис. Бах, бах, бах! Мне едва удавалось удовлетворять моих жен.

— Кулеврины? Бомбарды? О чем ты говоришь?

Фуггер вернулся и поставил своего коня рядом с остальными.

— Ну что ж, лесной дух, — в одну из ночей Хакон твердо уверился в том, что их проводник — демон, который ведет их к погибели, — если только твои переродившиеся мюнстерцы не прослышали о твоем приезде и не решили таким образом приветствовать тебя, то это — звуки города, который атакуют с помощью пушек. А вот это, — добавил он, — мушкетный бой.

Треск выстрелов, смешавшийся с тремя новыми ударами пушек, сопровождал их во время последних трехсот шагов, остававшихся до вершины холма. И вот они увидели хорошо знакомую картину.

Город раскинулся на трех холмах. Его стены поднимались и спускались по склонам, окружая его со всех сторон. Перед ними был вырыт ров, а в двухстах шагах ото рва протянулся земляной вал. Однако вал не был сплошным: он представлял собой цепочку бастионов и огневых позиций. Не оставалось никаких сомнений: город осажден.

Жан повернулся к Фуггеру, который был настолько поражен увиденным, что даже перестал дергаться.

— Вот в чем недостаток окольных путей. По дороге сюда мы ничего об этом не услышали. Кто мог напасть на Мюнстер?

Фуггер прищурился, стараясь разглядеть позиции осаждающего войска.

— Даже не знаю, Жан. Разве что… Вокруг города очень много бело-синих флагов. С золотыми крестами.

— Ну и что?

— Это знак… Погоди! Конечно! Епископ Мюнстерский! Тот, кто хотел прекратить Реформацию. Конечно! — Фуггер схватил Жана за локоть. — Подавить! Наш город первым высказался в пользу Лютера. Католический епископ пытается вернуть его обратно в лоно Римской Церкви.

— О, прекрасно. Как раз то, что нам нужно. — Жан вздохнул. — Еще одна война.

— Священная война! — проговорил Фуггер. Глаза у него вдруг загорелись.

— А что, бывают какие-то другие? — Губы Джанука улыбались, но взгляд оставался мрачными.

Жан отвел свою лошадь чуть в сторону и целую минуту непрерывно витиевато ругался. Вот и конец надежде на скорую встречу с Бекк, немедленный отъезд во Францию со свежими лошадьми и новыми деньгами Фуггеров. Возможно, Бекк еще не успела добраться до города, возможно, как раз в эти часы она подъезжает к нему с юга. Но они покинули Монтепульчиано полтора месяца назад и двигались вперед очень медленно, со скоростью кареты архиепископа. А потом им пришлось пробираться через бесконечный лес. Так что если Бекк ехала одна и быстро, пользуясь главными дорогами, то должна уже оказаться на месте. И ей пришлось принимать такое же решение. Решилась ли она войти в Мюнстер и появиться в доме Фуггера? Если они с Бекк здесь разминутся, то им придется долгие годы разыскивать друг друга по всей Европе. Они могут ночью проехать в дюжине шагов друг от друга — и так и не встретиться.

На назначенную встречу необходимо явиться, как бы трудно это ни было.

«И на самом деле, — подумал Жан, — выбора нет».

Повернувшись к остальным, он сказал:

— Мы можем только спуститься вниз и выяснить, из-за чего идет эта война. В город до темноты нам не проникнуть.

Фуггер пришел в ужас:

— Проникнуть в город? Что ты хочешь этим сказать? Как мы проберемся сквозь линию осаждающих?

Жан посмотрел на Хакона и Джанука и мрачно улыбнулся:

— Ну, для этого всегда найдутся возможности. Бекк уже наверняка выяснила это. Ну что, пойдем и поищем среди этого сброда старых товарищей?

 

* * *

 

Иоганнеса разыскал Хакон. Или, вернее, получилось наоборот: старый мушкетер-швейцарец заметил громадного скандинава, когда отряд Жана остановился в пятый раз, чтобы начать расспросы среди осаждающих. Жан снова пустился в россказни о том, как они, мол, приехали, чтобы стать добровольцами, когда из группы раненых, лежащих на земле, раздался зычный окрик:

— Теперь я вижу, что за мной явился дьявол, ребята! Потому что вон там стоит его щенок!

— Иоганнес Брауман! — Хакон запрокинул голову и расхохотался. — Неужели тебе еще не надоели эти игры? Тебе ведь уже никак не меньше ста!

Хакон пробирался между стонущими, пока не оказался рядом с человеком, привалившимся к тележной оси. Подошли и прочие, в том числе и офицер, который расспрашивал Жана.

— Ты знаешь этих людей, Иоганнес? — спросил он.

— Вот этого большого олуха — знаю. Чуть не сломал мне хребет под Болоньей, когда свалился с моста. Что, остальные — твои друзья, Хакки?

— Друзья.

— Значит, в людях разбираются плохо. Профессионалы?

— Да.

— И умишка у них маловато, если они надумали предложить свои услуги на этой забытой Богом войне. — Старик попытался сплюнуть, но вместо этого закашлялся, и на его губах появились капли крови. Немного отдышавшись, он сказал офицеру: — Все в порядке, Пит, я могу за них поручиться. Наш Хакон не отличит анабаптиста от задницы его преосвященства.

Офицер кивнул и вернулся к своим делам. Иоганнес жестом пригласил остальных сесть на землю рядом с ним.

— Устраивайтесь поудобнее, друзья. Я бы отвел вас в свою палатку, но мне придется подождать, пока этот мясник, наш хирург, уделит мне толику внимания. — Он кивком указал на палатку, откуда непрерывно доносились громкие стоны. Отчаянный крик вдруг резко оборвался. — Да сжалится Господь над моим телом, а потом и над душой.

Жан посмотрел на старика. Это был рослый швейцарец, почти совершенно облысевший, если не считать ушей, откуда торчали густые клоки желтоватых волос. Лицо у него было изборождено глубокими морщинами, словно кто-то ножом прорезал десятки углублений от затылка к подбородку, заодно сделав надрезы слева и справа на уровне его носа. Левый глаз был затянут бельмом, правый — красный от крови и слипшийся от гноя. Иоганнес хрипло дышал и прижимал к боку пропитанную кровью тряпицу. Жан прикинул, что вроде бы не встречался с этим стариком ни в одном из отрядов, в которых служил. Люди такой профессии редко воюют подолгу.

— Хочешь, я взгляну?

Единственный глаз Иоганнеса уставился на Жана с глубоким подозрением, но тут Хакон кивнул, и старик медленно убрал повязку. Стала видна мокрая красная рубаха, а потом из раны хлестнула кровь. Кончиками пальцев Жан нащупал жесткий кусок металла, застрявший под кожей между двух ребер. Вокруг раны не было алой пены, так что Жан понял, что легкое не пробито.

— Мушкетная пуля?

— Сомневаюсь. У этого мюнстерского отребья пуль почти не осталось. Ай-ии! Поосторожнее, ладно? Нет, это кусок ржавого ведра. Или, может, монета. Видишь ли, они не признают денег, поэтому уже несколько недель нас обстреливают монетами.

Фуггер рассмеялся:

— Не признают денег? Жители этого города издревле славились желанием никогда не тратить ни единого талера!

Старик прищурился на молодого человека, морщась от боли, а Жан продолжал обследовать рану.

— Ты сколько лет там не был, сынок? — захрипел Иоганнес. — Они уничтожили там церковь и устроили так называемый «Новый Иерусалим». Хотя ростовщиков и не изгнали. Нет, их подвешивали за яйца и сжигали. Иисусе, парень, что ты собрался делать?

Не отвечая, Жан отправился к седельным сумкам и вернулся со своим набором инструментов цирюльника.

— Можешь дожидаться своего мясника или разрешить мне попробовать.

Джанук, у которого Жан на «Персее» удалил стрелу, сказал:

— Он знает, что делает, старик.

Кивнув, Иоганнес отвернулся. Жану уже удалось вытащить наружу край металлического осколка, и теперь он зажал его щипцами. Поймав выразительный взгляд Жана, Хакон и Джанук прижали старика к земле, после чего цирюльник стремительно вырвал осколок и сразу же остановил кровь, прижав к ране сравнительно чистую тряпку. Иоганнес потерял сознание, но глоток из фляжки Хакона (там еще оставалась виноградная водка из Монтепульчиано) быстро его оживил. Жан вручил ему окровавленный кусок металла, извлеченный из раны.

— Ха! — сплюнул старик. — Похоже на кусок гребня. Даже крошечной выгоды из этой ерундовины не извлечешь.

Жан налил на рану немного водки, чтобы ее очистить, а потом сшил ее края и обернул всю грудь Иоганнеса тугой многослойной повязкой. К концу процедуры Иоганнес был бледен, но в сознании.

— Думаю, ты поправишься. Не снимай повязки по крайней мере неделю.

Швейцарец с трудом наклонился к своему походному мешку.

— У меня мало денег, чтобы заплатить тебе, хирург. Ты сможешь подождать? Когда мы возьмем город, нам обещана награда и столько добычи, сколько каждый сможет унести. Тогда получишь свою долю.

— Оставь ее себе, старик. Я обменяю свои умения на кое-какие сведения — если ты в состоянии разговаривать.

— Если вы поможете мне добраться до моей палатки, там найдутся для вас еда и вино. И я расскажу вам все, что вы захотите узнать.

 

* * *

 

«Палатка» Иоганнеса оказалась довольно просторной хижиной. Она была полна дымом от очага. Измазанный сажей слуга поспешно начал собирать трапезу для своего господина и его новых друзей.

После того как Иоганнес устроился на широком топчане с кружкой горячего пива в руке, он выслушал сокращенную версию саги Хакона о том, почему они здесь оказались.

— Конечно, я могу помочь вам пробраться в город. Насколько я понял, вы оба участвовали в осадах? Всегда есть способы пробраться в город и выбраться оттуда. Но вот зачем вам понадобилось входить в эту адову дыру… — Иоганнес сплюнул. — Там одни безумцы. И бешеные сучки. Они дерутся не из-за денег, как все добропорядочные немцы, которых я знаю. Они сражаются за Бога. Это так неразумно.

У Фуггера вспыхнули глаза:

— Неразумно? Город реформирован в соответствии с учением Лютера и законом Божьим, а ты называешь это неразумным?

— Лютера? — Иоганнес расхохотался, но тут же закашлялся, прижав ладонь к заболевшему боку. Немного оправившись, он добавил: — Большинство из тех, кто атакует город, сражаются под протестантским знаменем.

— Но я видел флаг папского епископа Мюнстерского!

— А рядом с ним развевается орлиный флаг Филиппа Гессенского.

Потрясенный Фуггер задохнулся:

— Ла… ландграфа Гессенского? Но ведь он — мирской глава протестантизма! Покровитель Лютера!

— Угу. Странные союзники, правда? Католики и лютеране объединили свои усилия. Мюнстерские безумцы угрожают обоим вероучениям, так что они объединились, чтобы удалить порчу раньше, чем зараза распространится. Кстати о заразе. Чем ты меня заштопал, мясник, — кошачьими кишками? У меня такое чувство, будто меня скребут когтями чуть ли не дюжина кошек!

Жан подлил старику еще пива и попросил:

— Объясни нам, что происходит, Иоганнес. Нам необходимо знать, что творится в городе. О какой порче ты говоришь?

— Они называют себя анабаптистами. Говорят, что благословенное крещение могут получить только взрослые люди, которым ведомо Слово Божье. Вот тогда их заново крестят.

Фуггер сказал:

— Это — крайняя точка зрения, но тут можно поспорить. Почему их преследуют?

— А знаешь, какая дрянь сопровождает эту «крайнюю точку зрения»? Они считают, что только они — Избранный Богом народ. Они устроили тут Святое Царство, Новый Иерусалим, и готовятся ждать в нем Страшного Суда. А после Страшного Суда все будет разрушено, и только они, истинно верующие ублюдки, останутся живы. На их призыв туда стекаются сумасшедшие со всей Германии, из Голландии, Франции и даже Англии.

— А это второе крещение — настолько страшная вещь, что лютеране готовы объединиться с католиками, чтобы его уничтожить? — Фуггер так разволновался, что запрыгал по комнате.

Иоганнес рассмеялся:

— Думаю, большинство людей не интересуются их купальными церемониями. Дело в том, что к этому прилагается. — Он приподнялся на кровати. — Я уже сказал вам — они отменили деньги. И женитьбу. Мужчина может иметь столько жен, сколько пожелает. Это из-за того, что среди них множество бывших монахинь. Они бесятся от похоти: отреклись от обета целомудрия и предались самым гадким страстям. Эти бабы дерутся как одержимые. Они съедают пленных. Но сначала они их насилуют! — Единственный глаз Иоганнеса загорелся. — Это у них называется смертью от черной вдовы!

— Но…

Жан предотвратил очередной протест Фуггера, заставив его сесть.

— Вот что я вам скажу, — продолжил Иоганнес, — во что бы они ни верили, это сделало их настоящими фанатиками. Они ведут войну без всяких правил! Смерть их не пугает. Как можно захватить такой город? Ты убиваешь пять безумцев, а на их место встают пять новых, и они так же готовы умереть! Мы здесь торчим уже шестнадцать вшивых месяцев. Шестнадцать! Но платят почти регулярно, а более цивилизованных войн сейчас нет, что очень жаль.

— Ну что, Жан, — сказал Джанук, — ты по-прежнему хочешь попасть в этот город джиннов? Бекк — паренек крепкий. Он сможет сам о себе позаботиться.

Жан встал и отошел к выходу из хижины. Начинало темнеть, и над деревьями поднимался месяц — почти такой же, как тот, что освещал их с Бекк в «Комете».

— Мы с Фуггером пойдем в город, — решил Жан. — Я дал пареньку слово. И потом, теперь нам нужна помощь, а Фуггер сможет добыть нам золота. Так ведь?

— Конечно. Моя семья сделает все, чтобы помочь моим друзьям.

Однако Фуггер не мог определить, как он на самом деле относится к этому решению Жана. Он думал о матери и сестре. А еще — об отце и о том, что его любимый город оказался во власти сумасшествия. Не такого сумасшествия, какое он видел в Марсхейме. Но возможно, не менее страшного.

Жан продолжил:

— Мы скажем, что мы наемники и пришли предложить свои услуги.

Иоганнес расхохотался:

— Они вас в ту же секунду повесят! За них солдаты удачи не сражаются. Только воины Христа.

— Тогда мы назовем себя воинами Христа. Говорить будет Фуггер.

Все устроилось очень быстро. Иоганнес командовал отрядом, которому было поручено следующие три ночи под покровом темноты искать слабые места в обороне противника. Они обнаружили в одной из стен пролом, где неумелым бомбардирам епископа все-таки удалось добиться успеха. Швейцарец послал за своим помощником, уродливым гессенцем по имени Франк. Франк согласился захватить тот участок стены и удерживать его недолгое время, чтобы в город успели проскользнуть два человека.

Атака была назначена на полночь. Они поели, выпили и немного поболтали. Волнение Фуггера сменилось странным оцепенением, только взгляд его остался беспокойным и все время перебегал с места на место. Хакон и Джанук тоже молчали, по-прежнему не одобряя решения Жана.

Когда полночь была уже совсем близко, Жан заговорил:

— Каждую полночь следите за башней слева от того места, где мы войдем в город. Мы дадим вам оттуда сигнал в одну из ночей, начиная с третьей. Если вы увидите, как там полощется белая тряпица, это значит, что мы идем — и идем быстро. Будьте готовы.

— Будем, — проворчал Хакон. — Но я все равно считаю, что это — безумие.

— Ты считаешь правильно. Но у меня нет выбора.

— Не вижу, почему и мне нельзя с вами, — все так же недовольно проговорил Хакон.

Жан улыбнулся:

— Потому что, судя по тому, что мы слышали, горожане уже десять месяцев медленно умирают с голода. Мы еще сможем остаться незамеченными. А ты…

— Ты хочешь сказать, что я — толстяк?

Хакон выпрямился во весь рост и гневно уставился на Жана сверху вниз.

— Ничуть. Ты — воин в расцвете сил. Люди не смогут не обратить внимания на то, как ты великолепен. Они будут сбегаться и глазеть на тебя, как на бога. А похоже, что богов там и без того хватает.

Даже Фуггер отвернулся, чтобы спрятать улыбку.

— Кроме того, — продолжил Жан, — куда бы ты ни шел, за тобой следует этот огромный волк. А город осажден. Ты ведь не хочешь следующей ночью ужинать тушеным Фенриром?

При упоминании своего имени пес заворчал. В эту минуту в дверь хижины заглянул Франк.

— Пора, — коротко объявил он и снова исчез.

— Ладно, — проворчал скандинав. — Но руку-то ты оставишь?

Жан повесил на перевязь меч, взял седельную сумку с припасами и наконец бархатный мешочек. Он секунду смотрел на него, а потом принялся обматывать его заранее приготовленной полосой ткани, которую завязал вокруг себя так, чтобы рука оказалась у него на пояснице.

— Не оставлю. Только я могу исполнить свое обещание. Нет, Хакон, не надо спорить. Я вернусь через три ночи с рукой, с Бекком и фуггеровскими деньгами, которые помогут нам добраться до Франции и до Луары, чтобы закончить начатое. Через месяц мы сможем вернуться в Монтепульчиано, если захотим. И там будем толстеть на здоровье.

Они направились к насыпи, откуда должно было начаться нападение. Пятьдесят солдат стояли в бледном свете луны, напоследок осматривая свое оружие и снаряжение. Франк расхаживал вдоль рядов, негромко переговариваясь с командирами. Спустя несколько минут он дал Жану знак, что все готово.

— Да хранит вас Аллах, — сказал на прощание Джанук и, подмигнув, добавил: — Остерегайтесь черных вдов!

По рядам разнеслась негромкая команда, и отряд занял исходную позицию. Жан и Фуггер встали позади солдат. Последние минуты немец беспрерывно разговаривал с Демоном, после чего отпустил ворона. Птица взлетела и уселась на краю тура. Какой-то суеверный солдат бросил в нее камень, и птица снова взлетела, презрительно каркнув.

— Пора! — тихо объявил Франк и повел отряд на приступ.

Они были в двадцати шагах от стены, когда ночную тишину разорвал крик:

— К оружию, к оружию! Враги наступают!

Три аркебузы выстрелили еще до того, как нападавшие добрались до рва. К стене быстро приставили деревянные лестницы, и хотя на бастион уже выбежали проснувшиеся защитники, их казалось смехотворно мало по сравнению с силами наемников. Вооруженные короткими пиками, двуручными мечами и кинжалами немцы и швейцарцы быстро сбросили горожан с вершины полуразрушенной стены. Франк сбежал по осыпи на другую сторону и с неожиданной для его невысокого роста силой принялся орудовать огромным двуручным мечом. Уже через несколько секунд отряд прорвался через пролом и установил аркебузы, готовясь вести огонь. Недружным залпом была отброшена первая волна контратакующих. Какое-то время огонь вели только наемники.

— Вам пора! — Франк снова оказался на верху стены и говорил, обращаясь вниз, туда, где скорчились Жан с Фуггером. Они поспешно вскарабкались по камням и обломкам и пригнулись, устроившись рядом с ним. — Я видел все, что нужно. Лучше всего пройти вон там. Удачи!

Капитан наемников указал на ту часть стены, где каменная осыпь спускалась до уровня мостовой. Там стояли полуразрушенные дома; почти все крыши сорваны, чтобы строение не могло загореться во время штурма, поскольку огонь распространился бы тогда на весь город. Эти здания казались нежилыми, и Жан поспешно начал спускаться по ненадежной осыпи, пользуясь прикрытием очередного залпа.

Двое товарищей побежали, ныряя из тени в тень, и скоро добрались до ближайшего дома. Его стены совсем развалились, так что с улицы можно было заметить любое движение внутри руин. Поэтому, когда шум, создаваемый отступлением Франка, стал громче, Жан с Фуггером перебежали в следующий дом. Там им попались обломки мебели, и они быстро соорудили себе небольшое укрытие. Жан осторожно выглянул из-за столешницы, наблюдая за финальным этапом отступления. Получившие подкрепление защитники города снова заняли стену. Когда последний пороховой выстрел растаял в темноте, а наступившее молчание нарушили презрительные крики мюнстерцев, Жан плюхнулся на пол, привалился спиной к столу и начал жевать кусок вяленого мяса.

— Выберемся отсюда на рассвете. Когда вокруг появятся люди, — сказал он.

Казалось, Фуггер не слышал. Он лежал на полу, уткнувшись лицом в руки и закрыв глаза. Его терзали видения — не менее страшные, чем те, что преследовали его под виселицей. Это был его родной город, но во что этот город превратился за семь лет его отсутствия? Альбрехт не мог поверить рассказам! Чтобы чинный Мюнстер стал прибежищем фанатиков и людоедов? Неужели его собственная семья могла стать такой? Его добрая мать, его смешливая сестра? И даже его несгибаемый, высокоморальный отец? Фуггер сказал себе, что только время ответит на эти вопросы.

Он ошибся. Ему не понадобилось ждать так долго.

Голос зазвучал прямо над ними, с балок давно разрушенного верхнего этажа. Это было песнопение на старый знакомый мотив. Голос скорее хрипел, чем пел. Однако слова, хотя и невнятные, понимались сразу же.

 

Зарублены, скованы, сгнили в цепях,

Забиты кнутами, висят на ветвях,

Девицы и жены канули на дно,

Но твердо они возглашали одно:

Нас не заставите свернуть,

Жизнь во Христе. Христос — наш путь.

 

В темноте раздалось насмешливое хихиканье. В лунном свете блеснуло два десятка похожих на крысиные глаз.

— Добро пожаловать, братья. Добро пожаловать в Новый Иерусалим.

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.023 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал