Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ОДИНОКАЯ СМЕРТЬ НЕТТИ БИН






Больше всего мы жаждем узнать ту тайну, которую никто не может нам открыть.

Без подписи

Хазард, конец лета, 1983-й

 

Нашлось немало людей, утверждавших, что, после того как Лилиана и ее муж увезли Керри из Хазарда, у Нетти случился нервный срыв. Если взглянуть с их точки зрения, то так оно и было. В лучшем случае соседи могли сказать, что Нетти совершенно одичала. Она снова стала уходить в лес, но уже не в поисках новых историй. Она больше не делала зарисовок, не записывала ничего в свой блокнот — ничего, что можно было бы потом опубликовать или выставить в галерее, а ведь даже и эти занятия кое-кому в Хазарде могли показаться странными. Нетти опять превратилась в диковатую девочку-лисичку, с которой я встретился много лет назад, несмотря на то что теперь она была взрослой женщиной. Простоволосая и босая, она скитается по лесам ради единственной цели, лишенной для окружающих всякого смысла: Нетти ищет дочь, которая никогда не рождалась на свет.

Она стремится отыскать волшебство.

Она стремится научиться летать.

Нетти повторяет путь девчонок-ворон, надолго останавливается и осматривается, бредет по холмам, заросшим кустарником, словно желудь цепляется за ветви старого дуба, прислушивается к ветру, преодолевает препятствия, как настоящие, так и воображаемые, читает предзнаменования на покрытых лишайниками валунах, в россыпи грибов на поляне, в переплетении сучьев на засохшем дереве.

Гнезда лесных ворон попадаются ей на пути, и Нетти взбирается на дерево и пытается заговорить с птицами в черных блестящих перьях. Она просиживает долгие часы под бутылочным деревом на крылечке хижины старой индианки, что живет неподалеку от истока Медного ручья, и обе женщины прислушиваются к звонкому перестуку плодов этого дерева под порывами ветерка. Нетти задает один и тот же вопрос, а старуха качает головой в ответ. Она не знает. Тем же вопросом Нетти донимает Альберту, и Джолен, и Медведя, но они не могут ей помочь. Безумный Грач, пролетая мимо, пытается вразумить ее, потом появляются Энни и Маргарет, но Нетти никого не слушает.

Она вбила себе в голову, что при помощи магии сумеет пробудить ту частицу волшебства, что живет в ней, и тогда научится летать и вернет Керри из Калифорнии. Больше того, Нетти надеется разыскать и вторую дочь, потерянную еще до рождения.

— Этого никогда не произойдет, — говорит ей Безумный Грач, в последний раз пытаясь образумить Нетти.

Он прав, но вместе с тем Грач ошибается. В реальном мире, естественным путем, ее желания несбыточны. Как бы ни велика была примесь лисьей крови в жилах Нетти, псовые не способны летать. Но Грачу следовало помнить, что нет ничего невозможного, если очень захотеть. Разве не доказывает этого сама история возникновения нашего мира — ведь Ворон тоже искал место, где мог бы летать! В одиночку он ничего не добился, но вот Ворон вызвал помощников — и все получилось.



Только Безумный Грач забыл об этом и ничем не смог помочь Нетти. Девчонки-вороны, возможно, знали бы, что предпринять, но в то время они улетели в Тибет. Мне это точно известно, потому что мы встретились, когда я возвращался после летнего путешествия к берегам Мертвого моря.

— Сделай передышку, — уговаривает Нетти Безумный Грач. — Довольствуйся тем, что тебе дано.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, — отвечает ему Нетти. Она выглядит совсем одичавшей — в спутанных волосах торчит репей и соломинки, одежда давно не стирана и вся изорвана от скитаний по лесам. — Твои слова — глас вопиющего в пустыне. Ты пытаешься разубедить меня, но мне нужно совсем другое.

Тогда Безумный Грач оставляет всякие попытки образумить ее. И люди тоже отказываются от Нетти. Но она не сдается. Она по-прежнему стремится в небо. По-прежнему жаждет отыскать пропавшую дочь. Нетти продолжает поиски. Она уходит все дальше и дальше, пока кто-то не рассказывает ей о семействе Морган, и вот тогда дело принимает совсем другой оборот.

По людским меркам, Морганы — старинное семейство контрабандистов, которое поселилось высоко в горах, куда редко кто осмеливался забрести. Однако в долине Капризного ручья контрабандисты не очень популярны, и Морганы занялись законным промыслом.

Представители этой семьи, как говорили в округе, от рождения похожи между собой — все высокие, худощавые — как мужчины, так и женщины, — все одинаково привлекательны внешне, но очень замкнуты, и от них веет опасностью. Все они мало подвержены старению, но седеют в раннем возрасте. Никто не видел их ребятишек, и ходят слухи, что Морганы очень берегут собственных детей и до поры держат их далеко-далеко в горах. До того возраста, когда они не подрастут настолько, чтобы принимать участие в деятельности взрослых.



Но мы-то лучше знаем, как растут их дети. Морганы, как эльфы, подбрасывают младенцев в чужие дома, а потом, когда те вырастают, забирают к себе. В понятии Морганов ребенок становится «достаточно взрослым», когда способен убить всех членов семьи, взрастившей его, вот тогда он готов расправить крылья. Кровные родители всегда оказываются поблизости, чтобы вовремя забрать своего отпрыска в горы.

Это семейство порочит все наше племя. Его история уходит корнями в Далекое Прошлое, хотя мне так и не удалось выяснить, как Морганы появились на свет. Когда-то давно, еще до своего ухода, Ворон поведал мне, что их происхождение окутано глубокой тайной и нам предназначено сдерживать дурные порывы семейства Морганов. Кто-то должен это делать, как и нести ответственность за волшебный горшок.

— Это своего рода расплата за старшинство, — сказал мне тогда Ворон. — У нас имеются определенные обязанности. Каждый должен играть свою роль, иначе мир перестанет вращаться.

А потом Ворон повернулся спиной к собственным обязанностям, и мир покатился под откос.

Не знаю, какая роль предназначена Морганам, кроме как ловить и обдирать ворон, но с этим они справляются на удивление ловко.

Однако Нетти ничего не знала о них. Никто и не подумал ее предупредить. Вот почему однажды днем босая, оборванная женщина оказалась на дороге, ведущей к их гнезду. В память о прошлом окрестные жители называли эту дорогу Тропой контрабандистов.

Морганы наблюдают за каждым шагом Нетти. Некоторые следят, как она бредет по пыльной дороге, из-за густого кустарника и растущих на обочине деревьев, другие кружат над ее головой. Одинокая женщина не представляет для них опасности, так что Морганы не препятствуют ей. Им любопытно, что делает здесь эта истощенная, измученная путница, которой не хватило ума вовремя свернуть в другую сторону.

Наконец Нетти добирается до гнезда Морганов, и вид построек удивляет ее. Это место совсем не выглядит волшебным, обычная обветшавшая ферма. На самом высоком месте стоит огромный амбар, от старости деревянные балки стали серебристо-серыми, как волосы Морганов, листы жести на крыше дребезжат от малейшего ветерка. Пришедшие в негодность автомобили, в основном пикапы, брошены прямо в полях. Еще пара машин, по виду ничуть не лучше, стоит посреди грязного двора, фермерский дом и остальные постройки покрыты дранкой, повсюду валяется мусор. Гнездо Морганов не отличается чистотой.

Вокруг царит безмолвие, как перед приближением урагана, но на небе нет ни единого облачка. Нетти изумленно озирается по сторонам, кажется, что это место давно покинуто людьми, но вдруг на террасе дома она замечает женщину в кресле-качалке. Женщина спокойно сидит и улыбается ей. Что-то было не так в этой улыбке, но Нетти не обращает внимания на подобные мелочи. Она пересекает двор и останавливается у самой террасы.

— Ты заблудилась? — спрашивает женщина с неподдельным любопытством.

Голос у нее низкий и чуть хрипловатый, как будто звучит из глубины колодца. Или склепа. Женщину зовут Идония, и она уже сотни лет правит кланом Морганов, но выглядит точно так же, как и остальные члены семьи, — немного за тридцать, гладкая смуглая кожа, седые серебристые волосы, яркие темные глаза.

— Нет, мэм, — отвечает Нетти. — Если это дом Морганов, то я нашла то, что искала.

— Мэм, — повторяет Идония и качает головой. Вежливость Нетти озадачивает ее еще больше, чем сам факт появления в таком месте. — Наверно, у тебя есть веская причина, чтобы притащить свои кости на мой двор.

— Меня зовут Нетти Бин.

— О, я прекрасно знаю, кто ты такая, — говорит Идония. — От тебя прямо-таки разит вороновым племенем, эту вонь невозможно смыть никакими средствами, девочка. — Идония так долго живет на земле, что любой из людей кажется ей ребенком. — Я только никак не могу понять, что привело тебя сюда.

Нетти не удивляется осведомленности Идонии, как не задумывается и об опасности, грозящей всякому, кто считается другом воронова племени, от рук кукушек.

Пока женщины разговаривают, во дворе начинают собираться остальные представители семьи Морган. Они появляются из амбара и других дворовых построек, быстрым шагом выходят из лесу, и все выглядят совершенно одинаково, как жуки из одного гнезда, когда переворачиваешь старый замшелый камень, а его обитатели с легким шорохом удаляются от своего жилища. Некоторые предпочли остаться в своих перьях и рассаживаются на крыше террасы и на ветвях старой кривобокой яблони. Нетти, кажется, не замечает никого вокруг.

— Я слышала, что вы можете научить меня летать, — вот и все, что она говорит.

Идония начинает хохотать и никак не может остановиться.

— Где ты это услышала, девочка? — наконец спрашивает она.

— Не помню точно. Но вы должны сказать мне, мэм, это правда?

— Ну что ж, — говорит Идония, — может, и правда.

Один из Морганов насмешливо фыркает, и глава семьи награждает его грозным взглядом, но Нетти не замечает и этого. Неопределенные слова Идонии пробуждают в ней надежду.

— Но это не легкое дело, — предупреждает ее Идония.

— Я не чураюсь тяжелой работы.

Идония коротко кивает, и ее продолговатое фамильное лицо Морганов приобретает серьезный вид.

— И ты можешь пострадать, — добавляет она. — Поначалу, зато потом все будет прекрасно.

Нетти только распрямляет свои исхудавшие плечи.

— Когда мы можем начать?

— Прямо сейчас, девочка, — говорит Идония.

Она встает со своего кресла, подходит к стоящей в пыли Нетти, обнимает ее за плечи и ведет наверх, к амбару. Вокруг них собралось уже не меньше двух десятков Морганов, все они пялят глаза на гостью и усмехаются. Впервые Нетти замечает их присутствие, и на ее лице мелькает тень сомнения. Идония крепче сжимает ее плечи.

— Не стоит волноваться из-за моих родственников, — успокаивает ее Идония. — Мы поступим с тобой так же, как и с любым из своих гостей.

Нетти немного успокаивается, хотя Идония и не сказала, хорошо с ней обойдутся или плохо.

— Убирайтесь, — бросает Идония через плечо, когда все Морганы толпой устремляются вслед за женщинами. — Дайте нам вздохнуть свободно. Неужели вам больше нечем заняться?

К двери амбара подходят только Идония с Нетти да пара сыновей хозяйки. Даниэль и Вашингтон. Не удивляйтесь, что мне известны их имена. Я знаю всех, кто там был. Их имена высечены в моем сердце, словно камнерез высек их на широкой и плоской могильной плите, чтобы любой прохожий мог их прочесть, чтобы дожди и снег не стерли букв, чтобы их невозможно было забыть. Чтобы я не смог забыть.

Так они вчетвером подходят к дверям амбара, а остальные рассеиваются по ферме, занимаются своими делами как ни в чем не бывало. Птицы, сидящие на крыше террасы и кривой яблоне, влетают в открытую дверь амбара прямо перед ними и исчезают в темноте.

— Что там такое? — спрашивает Нетти, ощутив легкое беспокойство.

Она почувствовала какой-то запах и никак не может его распознать. Словно кто-то умер в амбаре, но не сейчас, а давным-давно. Старый запах смерти.

— Там мы обеспечим тебя подходящей шкурой с перьями, — говорит Идония и входит в амбар.

Нетти идет следом и растерянно щурится в темноте. Запах здесь намного сильнее. Так и кажется, что он плотной пленкой обволакивает ее легкие. Но вот глаза немного привыкают к темноте, и у Нетти тотчас же начинает кружиться голова. Она бы наверняка упала в обморок, если бы ее не подхватили под руки двое Морганов. Они крепко держат ее, словно тисками сжимая запястья.

— Ну как, ты еще не передумала? — спрашивает Идония.

— Я… Я…

Нетти не в силах вымолвить ни слова. Она молча смотрит на тысячи вороньих шкур, свисающих с крючков на стенах. Большинство шкур принадлежало маленьким кузинам, но есть и более крупные экземпляры — кое-кто из воронова племени слишком близко подлетел к владениям Морганов и не сумел вовремя убраться отсюда.

— А как ты думаешь, где бы мы нашли для тебя перья? — спрашивает Даниэль, и его голос отдается в ушах Нетти скрипом ржавого железа.

— Не надо ее пугать, Даниэль, — одергивает его Идония.

Вашингтон смеется:

— Теперь все равно слишком поздно.

Нетти собирает последние силы, почти покинувшие ее при виде огромного количества птичьих шкур. Она пытается вырваться, но Морганы без труда вталкивают ее вглубь амбара.

Меня позвали не предсмертные страдания Нетти, а ее стремление выполнить свой долг. Вот что заставило меня примчаться к пересохшему ручью у дома семьи Бин. Морганы бросили ее здесь, словно сломанную куклу, после того как напялили на Нетти воронью шкуру и столкнули с высокой скалы. Они оставили ее умирать, но дух Нетти слишком силен, она не может успокоиться, пока не позаботится о судьбе нашей дочери.

Эта последняя мысль Нетти превращается в острую стрелу и настигает меня на северном берегу Орегона, где я навещал своих родственниц, зажигает огонь в моей груди и тянет к Хазарду. С первыми лучами солнца я вылетаю из Портленда, держу курс сначала на Ньюфорд, потом стремительно несусь в Хазард, но добираюсь до места не раньше полудня. А потом стою над ней и плачу при виде того, что случилось с моей дорогой девочкой-лисичкой.

— Будь… ты проклят… Джек, — говорит она, как только замечает мое присутствие. — Всегда… всегда слишком поздно…

Я не могу произнести ни слова. Нет на свете таких слов, которые могли бы облегчить ее страдания. Я опускаюсь рядом с ней на колени, вливаю несколько капель воды между пересохших губ, протираю лицо влажной тряпицей, а сердце мое в это время медленно умирает.

— Ты… ты должен… сделать это… ради меня…

Она жаждет получить успокоение не от моего присутствия. Нетти гложет только забота о дочери.

— Ты… должен пообещать… Ты ее… отыщешь… Ты будешь… заботиться.

У меня нет волшебных способностей девчонок-ворон. Я не могу заставить срастись сломанные кости и разорванные мышцы. Не уверен, смогут ли они ей помочь, настолько плохо выглядит Нетти. Но я должен попытаться обратиться к ним.

— Разреши, я позову девчонок-ворон, — говорю я. — Пусть они попробуют…

— Обещай мне.

Небесно-голубые глаза затуманены болью, но взгляд цепко держит меня, и я не могу отвернуться.

— Я обещаю, — говорю я. — Я отыщу, сколько бы это ни заняло времени. Я отыщу нашу дочь и позабочусь о ней.

— Бе… Береги…

— Я буду ее оберегать. А сейчас ты должна мне позволить…

Но Нетти добилась, чего хотела. Она слышит мои слова, слышит то, ради чего держалась так долго, а потом уходит. Я осознаю ее неподвижность, и в душе все заполняется тьмой. Я едва могу дышать. Дрожащими руками закрываю ей глаза, потом упираюсь лбом в землю и не могу сдержать рыданий.

Я не перестаю спрашивать себя снова и снова, зачем ворвался в ее жизнь, зачем все так усложнил?

Но на подобные вопросы не существует ответов.

Я поднимаю голову к небу и пытаюсь выкричать свою боль, пока из горла вместо воплей не раздается хриплое шипение, но и в нем выплескивается мое страдание, переполняющее душу.

Почти стемнело, когда я наконец смог подняться с земли и отнести Нетти в дом. Я освободил ее от вороньих перьев, омыл ее тело и одел в одно из чудесных платьев в цветочек. Я расчесал ей волосы, а потом снова вынес Нетти под открытое небо и пошел через лес по давно знакомой тропинке.

Я похоронил ее в нашей долине, под той самой скалой, где мы впервые встретились. С каждым комом опущенной в могилу земли сердце мое холодело все больше и больше, словно в нем навеки поселилась зима. Закончив работу, я встал и посмотрел на могилу при лунном свете.

— Я знаю, что обещал тебе, — сказал я, — и я выполню свое обещание, но… — Мне пришлось сглотнуть ком, забивший горло, хотя это почти не помогло. — Нетти, сначала я должен выполнить кое-что еще. Надеюсь… ты меня поймешь.

Утрата камнем легла на мое сердце, и ничто не может уменьшить эту боль, как ничто не может вернуть мне мою Нетти. Но я не могу оставить все как есть. Во мне живо только одно желание.

В Тайсоне я навещаю знакомого торговца оружием и поднимаю его с постели около четырех часов утра. Он начинает ворчать, но, взглянув на мое лицо, мгновенно замолкает. Я говорю, что мне нужно, хотя каждое слово все еще причиняет боль после исступленных криков, и парень продает мне старый армейский карабин М1 тридцатого калибра и полдюжины коробок с патронами в обоймах. В половине пятого на угнанной машине я снова отправляюсь к Хазарду.

Уже на рассвете я оставляю автомобиль у подножия горы, в начале Тропы контрабандистов и начинаю подниматься к гнезду Морганов. Я иду к ним тем же путем, что и Нетти, вот только совсем по другой причине. Карманы плаща оттягивают запасные обоймы. Заряженный карабин лежит на сгибе руки. Я не скрываю причины, которая привела меня сюда, и чтобы ее понять, нет необходимости смотреть на оружие. Достаточно увидеть мое лицо.

Если бы у Морганов была хоть капля ума, они бы тотчас же удрали со всех ног куда-нибудь подальше. Но на это им не хватило сообразительности. Они насквозь пропитаны подлостью. Они хвастливы, жестоки, может быть, хитры, но никак не умны.

Первый часовой стоит под высокой одинокой сосной. Он просыпается, как только я подхожу к нему, пытается подняться. Пуля поражает его в горло и отбрасывает на ковер из сосновых иголок, а я продолжаю свой путь. Потом наступает очередь второго сторожа, а третий после встречи со мной проживет ровно столько, чтобы ответить на мои вопросы. Названные им имена я запечатлел в своем сердце.

Идония. Вашингтон. Даниэль. Каллиндра. Еще полдюжины имен. Все эти Морганы должны ответить за смерть Нетти.

— Ты… ты уже мертвец, — говорит он мне, кашляя кровью.

— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — отвечаю я.

Он собирается еще что-то сказать, но я нажимаю на курок раньше, чем он успевает произнести хоть слово.

Так продолжается и дальше. Я уничтожаю Морганов одного за другим и продолжаю свой путь по пыльной дороге. Я не спешу и тщательно выполняю эту тяжелую работу. Некоторых пуля настигает в воздухе, некоторые так и остаются лежать под деревьями, у которых расположились на ночлег. Один или двое пытаются отвечать на стрельбу, но холодная ярость одела меня магической броней. Я недосягаем для их выстрелов.

К тому времени когда я вступаю во двор, первая обойма подходит к концу и я вставляю в карабин другую. Позади меня лежат мертвые парни из семьи Морганов, но это только начало.

Они не заслуживают такой быстрой и безболезненной смерти, но месть еще не началась. Передо мной стоит цель очистить от них все гнездо, как избавляются от ос. То, что случилось с Нетти, не должно повториться.

Солнце уже поднялось.

Кто-то выходит из боковой пристройки. Женщина держит руки перед собой, словно хочет о чем-то поговорить, но мне нечего обсуждать. Дуло поворачивается в ее сторону, пуля вылетает со скоростью шестьсот пятьдесят ярдов в секунду. Когда она достигает цели, то отбрасывает тело женщины на стену сарая.

Со всех сторон поднимается стрельба, но чары, оберегающие меня, еще действуют. Я начинаю отстреливать обитателей дома — через окна, через двери, между деревьями в лесу.

Все заканчивается очень быстро. Наступает оглушительная тишина. Не слышно ни птичьих песен, ни жужжания насекомых. Только тишина и запах смерти. Я бросаю очередную обойму прямо в пыль и вставляю следующую. Выжидаю секунду, замечаю какое-то движение в лесу. Уничтожаю еще одного Моргана.

А потом из дома доносится крик. Крик ярости или боли? Не могу сказать. Я поворачиваюсь к дому с крышей из дранки; на крыльце с пистолетом в руке стоит Идония.

— Скольких еще ты хочешь убить? — спрашивает она.

Дуло пистолета направлено в мою сторону. Для среднего стрелка это отличное оружие. Скорострельность хороша лишь при недостатке времени. А у меня времени мало.

— А сколько вас тут есть? — спрашиваю я.

— Господи, да ты сошел с ума. Неужели совсем не понимаешь шуток?

Мы оба понимаем, что произошло. Кроме нас двоих, никого не осталось. Если бы кто-то из Морганов уцелел, Идония не стояла бы передо мной. Но если она отказывается признать поражение, то только из-за упрямства. Сильнее подлости в кукушках только гордость.

— Я не считаю, что это было смешно, — говорю я.

Я стреляю раньше, чем Идония напрягает палец на курке. Пуля попадает в горло, как в случае с первым часовым по пути к дому. Сила удара опрокидывает ее на спину. Пистолет выпадает из руки, раздается выстрел, но это всего лишь рефлекторное сокращение мускулов.

Теперь я уверен, что очистил гнездо, хотя и не все кукушки мертвы: не все члены семейства Морганов жили в этом доме. Но с теми, кто был здесь, когда умирала моя девочка-лисичка, я должен был разобраться сегодня.

Горе снова овладевает всем моим существом. Карабин падает в пыль, а я остаюсь стоять с окаменевшим сердцем в груди.

Так я и продолжаю стоять до приезда помощников шерифа. Они выскакивают из машин с ружьями на изготовку. Люди не видят представителя воронова племени в человеческом облике, они видят чернокожего человека.

В тех горах никто особенно не горевал о Морганах — среди людей у них было не больше друзей, чем среди ворон. Но дело в том, что они выглядели белыми, и как бы плохо к ним ни относились, в некоторых случаях все решает цвет кожи. В этих местах жизнь белого бродяги ценится куда выше, чем жизнь негра.

Для судебного разбирательства меня привезли в Тайсон. Пока я дожидался суда, произошло еще несколько убийств. Жертвами стали Морганы, собравшиеся со всех концов страны и повстречавшиеся с вороновым племенем до того, как смогли добраться до меня в тюрьме. Они очень быстро поняли, кто разворошил их гнездо.

Хлоя наняла для меня адвоката, но он мало чем мог помочь. В своем заключительном слове я скажу лишь одно: «Они заслуживали смерти», а это вряд ли можно считать защитой. Многие беспокоятся о моей участи. Только не я сам. Я об этом совсем не думаю. Я ощущаю себя опустошенным и холодным. Единственное, что я чувствую, — это отчаяние. Я никогда не смогу удалиться от мира, как Ворон, — отчаяние удержит меня, это все, что мне осталось. Все происходит довольно быстро, и я не могу сосредоточиться даже на процедуре суда, ни на вердикте присяжных, признавших меня виновным, ни на чтении приговора. Мне все равно — сидеть в тюрьме в ожидании суда или сидеть в камере смертников в ожидании своей участи.

Нетти мертва. И ни одна из их речей, ни то, что они собираются со мной сделать, этого не изменит.

Адвокат, нанятый Хлоей, собирается подать апелляцию, но мне это неинтересно. Он хороший парень, пытается со мной спорить, но я могу думать только о том, что у Нетти не было шанса на апелляцию.

Наконец назначают дату исполнения приговора, но я даже не слышу, что мне осталось жить не больше двух недель.

Мне это не кажется сколько-нибудь значительным.

Однажды зимней ночью, за неделю до казни, Энни заходит меня навестить. Не знаю, как она пробирается в тюрьму. Может быть, проскользнула в какое-то окошко, а потом отыскала путь в камеру. Или нашла расселину в материи, которая меня окружает.

Она входит, а я лежу на кровати, вытянувшись во весь рост. Глаза открыты, но я ничего не вижу. Прежде чем я замечаю ее присутствие, проходит некоторое время. Не знаю, сколько она просидела у меня в ногах, пока я не сосредоточился на ее фигуре.

— Ты уже объявил свое предсмертное желание? — спрашивает Энни.

Несколько секунд я трачу на то, чтобы понять, о чем она говорит.

— У меня не осталось никаких желаний.

Хотя это не так. Если бы представилась возможность, я попросил бы вернуть к жизни Нетти или хотя бы не допустить, чтобы она умерла в одиночестве и такой страшной смертью.

Энни качает головой:

— Когда ты наконец скажешь нам, из-за чего все это произошло?

— Нетти погибла.

Это мы знаем, Джек. Но что же случилось? Что с ней сделали эти Морганы, из-за чего ты вышел из себя и попытался истребить их всех?

Этого я никому еще не рассказывал. Достаточно того, что я об этом помню, что каменная глыба горя занимает все пространство в моей груди, не оставляя ни одного свободного уголка. Никому не пожелаю ощущать такой смертельный холод, какой овладел моим существом.

Энни наклоняется поближе ко мне.

— Джек, — говорит она. Ее голос звучит мягко, успокаивающе. Бог свидетель, эта девочка всегда умела выбрать нужный тон. Услышав ее, никто бы не подумал, что Энни — сойка. — Через неделю они собираются тебя убить.

— Я знаю.

— Я не намерена осуждать тебя за то, что ты отказался от борьбы, — продолжает она. — Но ты не можешь унести с собой свою историю.

— Почему бы и нет?

— Потому что это неправильно. Ты сам не так давно говорил, истории — это все, что у нас осталось. В них говорится, кто мы такие и зачем живем в этом мире. Мы должны делиться своими историями, хорошими и плохими. Особенно плохими, ты тоже это говорил, потому что тот, кто не знает истории, обречен повторять чужие ошибки. Неужели ты хочешь, чтобы то, что произошло с Нетти, повторилось с кем-нибудь еще?

Я энергично качаю головой:

— Вот поэтому я их всех и уничтожил.

— Ты убил не всех, — говорит Энни. — Мир все еще полон жестокости и подлости, их хватает и в людях, и в нас самих. Кукушки и сейчас плодятся и подбрасывают свои яйца в чужие гнезда. Думаешь, смерть нескольких Морганов может уничтожить все несчастья мира? Думаешь, это удержит остальных кукушек от подлости?

— Я больше ни в чем не уверен, — говорю я. — Я не уверен, что истории приносят хоть какую-то пользу. Мы слишком часто причиняем боль друг другу, несмотря на самые лучшие намерения. Несмотря на то, что знаем все истории.

— Причинить боль случайно, по незнанию, это совсем не то, что нанести вред сознательно, — говорит Энни. — И как люди могут об этом узнать, если никто не расскажет им историй?

По-моему, она все еще ничего не понимает.

— Джек, поговори со мной.

Я не могу, я думаю о том, к чему привели истории, рассказанные мной Нетти.

— Горе слабеет, Джек, — настаивает Энни, — горе слабеет, если им поделиться. Помнишь? Ты не раз говорил мне об этом.

Откуда-то из памяти всплыло, как однажды Хлоя, указав мне на Ворона, сказала, что выбор есть всегда: мы можем преодолеть горе, а можем уйти, отвернуться от мира, как это сделал Ворон. Но верь его выбор не принес миру ничего хорошего. И вдруг я понял, что, если того не ведая, я выбрал его путь, только немного другим способом.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но слова не слетают с моих уст. При мысли о бедной Нетти слезы застилают глаза. В горле встает ком, глыба горя поднимается из груди. Я пытаюсь избавиться от нее, прогнать воспоминания, закрыться от волн смертельного холода — мне слишком больно, но Энни не позволяет мне этого сделать. Она обнимает меня и склоняет мою голову на свое плечо. Она не пытается уговорить, что потом будет легче, не обещает ничего, но она здесь, и это уже много.

Разделенное горе.

Проходит немало времени, пока голос не возвращается ко мне. Наконец мы оба укладываемся на узкую кровать, Энни продолжает обнимать меня за плечи, и я начинаю рассказывать. Я ничего не пропускаю, ни малейшей подробности, и только теперь вспоминаю о данном Нетти обещании.

Все эти убийства, которые я совершил, уничтожили во мне что-то, но теперь отзвук былого виден словно где-то вдалеке. Этот огонек пробивается сквозь тьму, мерцает и зовет меня за собой. И теперь я знаю, что мне следует идти за ним, а не отворачиваться от мира, как это сделал Ворон; я должен справиться со своим горем. Я сажусь на кровати и спускаю ноги на пол.

— Я должен отыскать эту девочку, — говорю я хриплым шепотом.

Энни садится рядом со мной.

— Ты не сможешь выполнить обещание, если умрешь.

— Я не умру.

— Теперь уже не умрешь, — говорит Энни, а потом выводит меня подальше из этого места.

Позже я слышал, что за дело взялись девчонки-вороны и произвели замену в моей камере. Из глины, веточек и тюремной одежды они сделали подобие чернокожего мужчины и поместили в камеру смертников вместо меня. Чучело было недолговечным, но этого от него и не требовалось. Оно просуществовало ровно столько, чтобы позволить стражникам отвести его к месту казни и свершить правосудие. После казни стражники вырыли яму и бросили туда то, что от него осталось.

К тому времени когда была брошена последняя лопата земли на его могилу, чучело превратилось в то, из чего сделали его девчонки-вороны, а я уже был далеко, искал нашу с Нетти нерожденную дочь среди заросших лесами холмов вокруг фермы семейства Бин.

Хазард — Лонг-Бич, весна 1984-го

Всю зиму я провел в горах Хазарда, но поиски пропавшей девочки успехом не увенчались. У меня было намного больше возможностей, чем у Нетти, я обыскал все потайные местечки, о существовании которых она даже и не подозревала, я осматривал заснеженные леса, паря в небе, но ничего не помогало. Я исследовал каждую складочку мировой материи в этих горах, обшарил их все до единой, и не один, а много раз, я должен был увериться в результате поиска. Я пролетел над зимними лесами больше миль, чем можно было себе представить. Все напрасно.

О пропавшей девочке не было даже слухов. Если ребенок где-то существовал, то он должен был оставить хоть какие-то следы. Ничего. Нерожденная дочь Нетти ничем не заявила о своем присутствии, легче было обнаружить нематериальных духов или привидения.

Время от времени мне пытались помочь, но ни у кого не было такого упорства, как у меня, и это понятно. Прошло много месяцев, но никто не попытался отговорить меня, никто не заявлял, что я сделал все возможное и теперь могу отказаться от поисков. Думаю, все решили, что уж пусть лучше Джек бродит по холмам в бесплодных поисках, чем отвернется от мира, как это сделал Ворон. По крайней мере, никому не приходилось заботиться обо мне, как Хлое о Вороне.

Морганы снова поселились в своем гнезде, но старались держаться от меня подальше, да и я, надо сказать, не стремился с ними встретиться. Я не мог избежать посещения того места, где безумие смерти охватило меня в прошлом году, потому что боялся пропустить даже самый крохотный шанс в поисках моей дочери, но я запретил себе смотреть в их сторону. Я не хотел снова превратиться в жестокого убийцу, каким стал тогда. Если бы это все повторилось, у меня не хватило бы сил выбраться во второй раз.

Ближе к концу апреля мне пришла в голову мысль навестить вторую дочку Нетти, ту, что благополучно появилась на свет. Возможно, наблюдение за ней, за ее жизнью, даст мне хоть какой-то ключ к дальнейшим поискам.

От весенних гор Кикаха, мимо Ньюфорда, я полетел к тому участку океанского побережья Калифорнии, который вы, люди, отвоевали у пустыни и присвоили себе.

Некоторые поступки людей не поддаются никакому разумному объяснению. Вы присматриваете какой-то участок земли, ахаете и охаете по поводу его чистоты и нетронутости, а потом полностью все переделываете ради собственного комфорта. Я наблюдал такие случаи не раз и не два, и вы совсем не изменились по сравнению со своими предками, которые долбили скалы и вырубали леса ради того, чтобы построить себе убежище. Вы никогда не ограничиваетесь тем, что действительно необходимо, как мы, когда сооружаем свои гнезда. Вы стремитесь захватить как можно больше пространства, вырубить весь лес целиком, оросить всю пустыню, только ради того, чтобы ненароком не оставить нетронутого уголка.

Лонг-Бич в этом отношении ничуть не отличается от других мест. Есть города лучше, есть и похуже. Я помню, что и как здесь было до вашего прихода, и можете быть уверены, сравнение говорит не в вашу пользу. Конечно, у каждого есть право на собственное мнение. Но жить в сооружении, которое я не могу самостоятельно контролировать, мне не по нраву. Я не любитель сюрпризов.

Найти жилище семьи Мэдан не составило никакого труда. Конечно, Керри не носит больше фамилию Бин, но я не смотрел на таблички. Я ориентируюсь по запаху, а примесь крови воронова племени и псовых в этой девочке достаточно сильна, чтобы отыскать ее в городе.

Для меня стало привычным делом сидеть на подоконнике ее спальни и наблюдать, как она спит, просто смотреть на это чудо. Мы с Нетти произвели ее на свет, хотя все тяготы достались только Нетти. Однако иногда, глядя на девочку, я задаю себе вопрос: зачем?

Жизнь Керри не предполагает никаких особых радостей. Нет лесов, где можно побродить, нет настоящих друзей, ни среди людей, ни среди родных по крови. Не балуют ее своим вниманием и Лилиана с мужем. Они заботятся о ее образовании, учат, как себя вести, как ухаживать за собой. Но при этом не дают ей ни капли любви, а это трудно перенести любому ребенку. Даже растение, высаженное в этой калифорнийской пустыне, требует не только воды, ему нужна ваша забота и ласка. С детьми то же самое. Нельзя оставить дитя в пустыне и надеяться, что оно вырастет и без родительской любви.

Но ведь Лилиана всего лишь сводная сестра Керри, а не мать, а Стивен и вовсе ей не родственник. Однако Керри этого не знает, как не знает и того, что ее мать умерла, а отец — никчемная галка, которая перелетает вслед за ней с ветки на ветку по дороге в школу и просиживает ночи напролет на подоконнике ее комнаты, страстно желая, чтобы все сложилось иначе.

Но ничто не меняется. А я не могу помочь Керри — вряд ли ее жизнь станет намного лучше, если она будет скитаться вместе со мной. И в Калифорнии у меня не больше шансов разыскать ее исчезнувшую сестру-близнеца, чем среди холмов Хазарда. Ненадолго меня увлекает идея принять облик молодого юноши и найти естественный путь познакомиться с Керри, чтобы у нее появился хоть один настоящий друг, но тут же вспоминаю, как такой трюк отразился на жизни ее матери, и тьма смертельного холода снова стискивает мне сердце, каменная глыба горя вновь поднимается из груди. Тогда я срываюсь со своего места и улетаю далеко-далеко, преодолеваю много миль подряд, пока усталость не сжигает все желания, пока относительный мир не восстанавливается в моей душе.

В конце концов я смиряюсь с мыслью, что мое присутствие в Лонг-Бич напрасно. Я не в силах помочь Керри, не могу отыскать ее сестру, и мне остается только вернуться в Хазард ни с чем. В последний раз я усаживаюсь на подоконнике и не могу насмотреться на спящую девочку, и вдруг я вижу, вижу ее исчезнувшую сестру. Она находится в теле Керри, маленький комочек плоти спит под защитой сестры.

Я даже знаю, как ее имя.

Кэти.

Я осознаю все это так ясно, словно кто-то прошептал мне это известие на ухо. Имя пропавшей девочки — Кэти, и она никуда не исчезала. Она просто попала в ловушку, а теперь спит слишком крепко, чтобы самостоятельно выбраться в этот мир.

Долгое время я наблюдаю за ними обеими, а потом обдумываю способ, как освободить Кэти, чтобы при этом не навредить Керри. Самому мне это не под силу, но есть специалисты, способные провести операцию. Нужно только сделать так, чтобы врачи посмотрели в нужное место.

Я облетаю вокруг дома, усаживаюсь на подоконник спальни Лилианы и Стивена и внушаю им мысль, что Керри необходимо провериться у доктора. Добившись своего, я хочу удостовериться, что врач правильно разгадает, что именно находится в теле Керри. Исследование начинается с рентгеновских снимков, потом Керри укладывают в больницу, операция проходит успешно, но совсем не так, как я надеялся.

Кэти вовсе не спит, вероятно, я ошибся и принял эхо ударов сердца ее сестры за дыхание самой Кэти. Врач благополучно извлекает ее, потом зашивает Керри, очень аккуратно и тщательно, вот только нерожденная девочка не пробуждается к жизни. Бедная малышка родилась мертвой, если эту операцию можно назвать рождением ребенка. Врачи извлекли из тела Керри лишь безжизненный комок плоти, костей и волос, пролежавший там в течение двенадцати лет.

Еще одна часть моего сердца умирает, когда я пробираюсь в больницу, чтобы забрать с собой останки нерожденной дочери. Я заворачиваю крохотный комочек в платок и кладу во внутренний карман плаща, поближе к сердцу. Потом возвращаюсь в Хазард, к своему оазису, и там хороню останки девочки рядом с ее матерью, все под той же старой скалой.

Я не возвращаюсь, чтобы проведать Керри. Я не мог помочь ей прежде, не хочу и сейчас вмешиваться в ее жизнь.

По моему глубокому убеждению, некоторые вещи никогда не меняются. Я не принес ничего хорошего ни одному из членов этой семьи и сейчас понимаю, что лучше всего будет держаться подальше от выжившей дочери. Жаль, что я не понимал этого раньше, когда впервые встретился с девочкой-лисичкой. Больно представить себе жизнь без встречи с Нетти, но я предпочел бы перенести гораздо большие страдания, лишь бы избавить ее от постигшей участи.

Лишь бы сохранить ее жизнь.

Теперь я мог бы бросить мир, уйти от него, уступить своему горю, но я уже осознал собственную ответственность за наши истории. Я должен хранить их и рассказывать, чтобы уберечь других от ошибок. Так что я опять вернулся в Ньюфорд, поселился в старом школьном автобусе неподалеку от автомобильной свалки, хожу по городу, собираю истории и рассказываю их любому, кто соглашается слушать.

А время идет.

Ньюфорд, осень 1995-го

Воспоминания — удивительная вещь. Думаешь о том, что хотел сделать, мог сделать, должен был сделать. Но не сделал. И все идет так, как идет, но это не самая утешительная мысль. Она порождает слишком много вопросов, ответы на которые мне неизвестны. Знаю лишь одно: к середине восьмидесятых годов благосклонность судьбы так и не вернулась к семейству Бин после смерти Нетти.

Адвокат Хлои сумел вытащить Нетти из психиатрической лечебницы, но спустя пятнадцать лет никого из нас не оказалось поблизости, чтобы помешать Лилиане и Стивену поместить в то же самое заведение ее дочь Керри. А раз она туда попала, мы не можем сделать абсолютно ничего, чтобы ее освободить, поскольку Керри одержима навязчивой идеей, а мы не в силах доказать ее правоту.

Черт побери, появление Кэти никто из нас не может объяснить.

Никто из нас и не подозревал, что Кэти выжила, пока Поль не попал на Западное побережье года через два после злосчастной операции, в это время Керри уже была заперта в клинике. Хлоя ничего не знала об этом и попросила его заглянуть в дом Мэдан посмотреть, как живется Керри. Вернувшись, Поль поведал Хлое историю, которая заставила ее покинуть гнездо и буквально примчаться к моему жилищу.

— Джек, ты говорил, что она умерла, — сказала Хлоя, усаживаясь за кухонный стол напротив меня.

В то время уже выпал первый снег и ветра разгулялись не на шутку. За стеной автобуса снежные вихри беспрепятственно гуляли по пустым улицам, наметая маленькие сугробы у полуразрушенных стен Катакомб. Пришла зима. Дровяная плита разгорелась как следует, чайник вот-вот должен был закипеть. Услышав слова Хлои, я забыл обо всем. Я застыл как вкопанный и молча смотрел на нее.

— Вода закипела, — напомнила мне Хлоя.

Я снял чайник, залил кипятком пакетики с заваркой, поставил на стол мед и молоко. Все это было проделано автоматически, мой мозг отказывался работать. Еще несколько минут я только и мог, что повторять про себя ее слова.

— Она была мертва, — наконец говорю я. — Я похоронил крохотный комочек ее плоти и костей неподалеку от Хазарда, рядом с матерью.

— Так с чем же мы столкнулись теперь? — спрашивает Хлоя. — С духом? С привидением?

Вы можете мне не поверить, но у нас не больше опыта в общении с привидениями, чем у людей, разве что вы иногда присваиваете эти названия нам, хотя и совершенно напрасно. Так что появление Кэти осталось для нас такой же загадкой, как и для вас, разве что мы более терпимо относимся к такого рода явлениям.

— Будь я проклят, если знаю, — говорю я. — Но постараюсь выяснить.

От порыва ветра автобус вздрагивает и в окне дребезжит одно из стекол.

— А как насчет Керри? — спрашиваю я. — Ты можешь вытащить ее из клиники?

Хлоя отрицательно качает головой.

— Тогда я это сделаю сам, — говорю я.

— Не сомневаюсь, что сделаешь, — замечает мне Хлоя. — А что потом? Джек, мы говорим о тринадцатилетней девочке.

Я понимаю, что она имеет в виду, и признаю ее правоту. Все это уже передумано мной еще в Лонг-Бич, и тогда я принял решение держаться подальше от Керри, не приносить больше горя женщинам из семьи Бин. Но все это было до того, как Керри поместили в лечебницу.

— Я не могу оставаться в стороне, — говорю я. — Я не могу просто наблюдать.

— Об этом я тебя и не прошу, — соглашается Хлоя. — Но теперь мы должны позаботиться и о второй девочке тоже. Что может с ней произойти, если никто даже не верит в ее существование?

Я автоматически киваю. До меня доходит, что Кэти нужна моя помощь больше, чем Керри. К тому же Нетти взяла с меня слово позаботиться именно о ней.

— Но я загляну и к Керри, — говорю я. — Прослежу, не обижают ли ее в больнице.

На это Хлоя ничего не может возразить.

Я отправляюсь в путь на следующий день.

В первую очередь я останавливаюсь в клинике Бомера и навещаю Керри. По ее внешнему виду можно сказать, что она неплохо себя чувствует, хотя, как вы понимаете, я не знаток в этой области. Когда я вижу, что она ведет себя совершенно спокойно, я и не догадываюсь, что внутренний огонь погашен при помощи лекарств. Я вижу, как приветливо разговаривает с ней врач, но не знаю, что этой женщине платят дополнительно, чтобы она держала девочку в больнице. Неожиданно для себя я думаю, что Керри здесь лучше, чем в доме Лилианы и Стивена. Может, и неплохо, что она проведет детство подальше от их зловредного влияния.

Так что я спокойно покидаю больницу и отправляюсь взглянуть на сестру Керри. До сих пор я не знаю, кто такая Кэти — привидение, дух или что-то другое, чему еще не подобрали названия, но она от рождения обладает тем же запахом лисы и вороны, что и Керри, и поэтому ее нетрудно выследить. Я обнаруживаю ее несколько южнее — на Тюленьем пляже. Кэти сидит на низкой каменной ограде автостоянки, рядом с пирсом, и смотрит, как прибой перебрасывает воду через парапет, а затем слизывает ее обратно. У нее рыжие волосы, смуглая кожа и ярко-голубые глаза, как у матери.

На меня она обращает внимания не больше, чем на всех остальных людей на пляже. Мне кажется, что девочка слишком задумалась. Я усаживаюсь рядом и произношу: «Привет!» Кэти так озадаченно смотрит на меня, что мне хочется проверить, не остались ли галочьи перья на лбу, когда я менял облик, но потом я вспоминаю, что, по словам Поля, девочка унаследовала умение оставаться невидимой по своему желанию. Она, скорее всего, даже не подозревает, что эта уловка действует только на людей.

Но, несмотря на сильное удивление, Кэти быстро приходит в себя.

— Кто ты такой? — спрашивает она.

— Никто, — отвечаю я, пожимая плечами. — Просто старая галка, которой захотелось немного посидеть рядом с тобой. Надеюсь, ты не возражаешь, если я устроюсь на этой же ограде?

Кэти мотает головой:

— Пройди чуть подальше. Там много свободного места. — Помолчав секунду, она задает вопрос: — Что ты имел в виду, назвав себя галкой?

— Это то, что я есть. Вороново племя. В тебе тоже есть примесь древней крови перворожденных — немного от лис, немного от воронова племени. Вот почему я подошел и поздоровался. Было бы непростительно с моей стороны увидеть родственника по крови и пройти мимо.

Кэти отвечает неуверенным взглядом; она не понимает, шучу я над ней или нет.

— А кто такие перворожденные? — спрашивает она.

— Понимаешь, мы пришли в этот мир задолго до появления людей. Сразу после того, как Ворон и девчонки-вороны подняли из небытия Далекое Прошлое и запустили этот мир вращаться по небу.

Кэти медленно качает головой, все еще недоумевая, откуда я взялся, но в ее глазах зажегся интерес, а я добивался именно этого.

— Я совершенно не имею представления, о чем ты говоришь, — произносит она.

И вот я рассказываю ей пару историй, и мы вдвоем сидим на ограде под калифорнийским солнышком, любуемся на волны, никто не смотрит на нас, нас попросту не замечают. Ни ее, ни меня. Я вижу, что и Кэти обратила на это внимание.

— Это правда? — спрашивает она, точно так же как и все остальные.

— Почти правда, — отвечаю я.

— И я — одна из вас?

— В твоих жилах течет смешанная кровь, но ошибки быть не может.

— Я не помню ни одного из тех событий, о которых ты говорил.

— Это потому, что тебя при этом не было, — объясняю я. — Ты родилась немного позже, и тебе только предстоит узнать историю нашего племени.

— Я никогда не рождалась.

— Тогда как ты оказалась здесь? Ты должна была откуда-то появиться.

Кэти пожимает плечами:

— Думаю, я просто случилась — как несчастный случай.

— Не стоит из-за этого считать себя хуже других, — говорю я ей. — Лучше в меру своих сил делать то, что мы все должны делать, и тогда ты поймешь, чего ты стоишь.

Она окидывает меня понимающим и признательным взглядом, и в глубине ее глаз зарождается смех.

— Так, значит, я произошла от зверолюдей, так?

— Это бесспорно.

— Может, поэтому я так отличаюсь?

— Отличаешься от кого?

— От них, — говорит она.

— Полагаю, что да.

Настойчивый взгляд голубых глаз надолго задерживается на моем лице.

— А у тебя тоже есть брат-близнец? — спрашивает она.

Я отрицательно мотаю головой.

— А у меня есть сестра, — говорит Кэти. — Мы выглядим совершенно одинаково, но в остальном очень отличаемся друг от друга. Она заперта в своих правилах и совсем не умеет развлекаться. А когда я шалю, то из-за нее чувствую себя виноватой.

— Так тебе не очень нравится твоя сестра?

— О, я ее люблю, очень люблю, но я ее не понимаю. Я не могу понять, почему она позволяет каждому указывать, что ей делать… Вот только, может, она — одна из них. — Кэти неожиданно улыбается мне. — Я даже не подозревала, что есть «они», но теперь мне стало намного легче. Я всегда считала, что это со мной что-то неладно.

Я пытаюсь определить, на кого похожа Кэти, но это нелегко. Она очень напоминает Нетти в этом возрасте, только бродит не по лесистым холмам, а по каменным джунглям города, а характер кажется еще более противоречивым, чем у ее матери. Она наивна, но одновременно и по-уличному мудра. Очень независима, но в то же время нуждается в опеке. Задумчива, но легкомысленно относится к жизни.

Чем больше я размышляю, тем больше нахожу в ней сходство уже не с Нетти, а с Мэйдой и Зией. Если бы не рыжие волосы, то без особого напряжения фантазии можно было принять Кэти за одну из девчонок-ворон. Кроме того, она постоянно настороже.

— Так ты живешь где-то здесь неподалеку? — спрашиваю я.

Она качает головой:

— У меня нет постоянного жилья, но здесь мне нравится. — Кэти усмехается. — Это место меня устраивает.

— Я понял. — Я киваю и поднимаюсь с каменной ограды. — Что ж, может, я еще как-нибудь увижу тебя здесь.

— Если захочешь меня найти, то это самое подходящее место, — говорит она. — Я часто бываю на пляже.

Я чувствую, как она провожает меня взглядом. Когда я удаляюсь на расстояние квартала, Кэти поднимается и идет следом. Уже за следующим поворотом я принимаю обличье галки, взмываю вверх и усаживаюсь на крыше ближайшей телефонной будки. Кэти озадаченно смотрит по сторонам, но не догадывается поднять голову. Большинство людей никогда не смотрят вверх. Над их головами существует целый мир, но, похоже, они об этом ничего не знают.

Я сижу на своем наблюдательном посту и довольно улыбаюсь. Все идет как задумано. Я сумел познакомиться с Кэти, немного заинтриговал ее и дал понять, что она не одинока, что ее особенности не являются признаком уродства, но в то же время не предпринял попытки сделать ее зависимой от меня. Все, чего я хочу, это предоставить девочке шанс завести среди нас друзей и получить возможность присматривать за ней. Я не хочу ее убеждать, что мы можем ответить на все вопросы. И уж тем более не хочу становиться частью ее жизни.

Я не стану повторять свою же ошибку.

Некоторое время в наших отношениях ничего не меняется. Следующие несколько лет мы по очереди навещаем ее — Маргарет, Энни, Поль, девчонки-вороны, Альберта и некоторые другие, кого Нетти знала в дни своей юности в окрестностях Хазарда. Учитывая историю ее происхождения, мы считаем Кэти своей родственницей, но никто никогда не сделал попытки рассказать ей о матери. По общему мнению, это следует сделать именно мне, а я не считаю, что девочке необходимы такие сведения. Если бы Кэти спросила меня, пришлось бы все рассказать, я не стал бы обманывать свою дочь, но до этого не дошло.

Она почти никогда не говорит о своей сестре, но видно, что мысли о Керри не покидают ее голову, а почему — я догадываюсь только после того, как она поселяется в Ньюфорде. Я пытаюсь убедить девочку, что ее жизнь не зависит от того, верит Керри или не верит в ее существование, но сделать это непросто, поскольку мы и сами ничего не знаем о сущности Кэти. Возможно, ее идея зависимости от убеждений Керри не столь уж и абсурдна, но если это так, какую жестокую шутку сыграла с ней судьба!

Впрочем, жизнь вообще никак нельзя назвать справедливой, и она не слишком добра по отношению к женщинам семьи Бин.

— Представь, если бы в жизни все было по справедливости, — говорит мне однажды Кэти. — Тогда было бы гораздо хуже.

— Почему ты так думаешь?

— Тогда все невзгоды были бы заслуженным наказанием, не так ли? То есть это означало бы, что мы совершили не самые благовидные поступки в нашей настоящей жизни или в одной из предыдущих жизней.

Мне никогда не приходила в голову подобная идея. Кажется довольно странным благодарить судьбу за то, что жизнь относится к нам несправедливо, но со временем я стал склоняться к той же мысли.

Долгое время я считаю, что Кэти навсегда останется жить на Западном побережье, но однажды она собирает рюкзак и отправляется путешествовать. В отличие от нас, она не может сменить облик по своему желанию, но кое-какие уловки у нее получаются не хуже — например, путешествовать без денег и при этом не испытывать никаких неудобств. Скорее всего она переняла это у Маргарет.

Я предпочитаю не спрашивать, что побудило ее сняться с места, но в один из дней Кэти появляется в Ньюфорде и, похоже, намерена остаться здесь надолго.

— Я должна была убраться подальше от нее, — говорит она.

— От кого? От Керри?

Кэти кивает, а я замечаю боль в ее глазах. А потом она задает вопрос, от которого сжимается сердце.

— Ты когда-нибудь любил так, что, не представляя себе и минуты, проведенной врозь, в то же время сознавал, что своим присутствием только причиняешь вред?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы овладеть своим голосом.

— Да, — наконец отвечаю я. — Тогда мне пришлось принять самое непростое решение в жизни, а вышло так, что я совершил и самую большую ошибку. У меня были самые благородные намерения, но оказалось, что я только все усложнил.

— Я не думаю, что от наших намерений многое зависит, — говорит Кэти. — Ведь в результате любое решение может причинить боль.

— Не знаю, что сказать тебе на это.

— Не говори ничего. Я сама должна принять решение в отношении Керри. Мне придется уйти из ее жизни, у меня нет другого выбора.

— Выбор есть всегда.

Она печально качает головой:

— Я совершенно точно знаю, что мое присутствие никогда не приносило ей ничего хорошего.

Она частенько наведывается к моему автобусу, приносит кофе, чай, какие-то сладости, все вроде бы случайно, проходя мимо. В ответ она просит только одного — рассказывать ей мои истории. Я полагаю, она уделяет мне слишком много внимания, относится ко мне как к лучшему другу и отцу одновременно, и иронии происходящего я не могу не заметить. Но менять что-то уже слишком поздно, и, по правде говоря, я не хочу ничего менять. Ее общество заменяет мне целый мир, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить ее счастье и безопасность. Это не имеет ничего общего с тем обещанием, которое взяла с меня Нетти; это просто любовь отца к своему ребенку.

Бог свидетель, как сильно я ценю время, проведенное вместе с Кэти. Не только из-за того, что ее общество мне приятно, просто я понимаю, что в один из дней все выяснится — кем была для меня ее мать и какая страшная участь ее постигла.

И тогда Кэти возненавидит меня навсегда.

Я не смогу ее упрекнуть. При одном воспоминании о судьбе Нетти я сам готов себя возненавидеть.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.059 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал