Единая и тройственная душа 6 страница

* Не случайно именно Достоевский глубже всех постиг природу людей типа Бакунина.

Возможно, иные спросят нас: что мы выигрываем от такой перемены привычных понятий о славянофилах и западниках? Выигрываем мы хотя бы то, что от произвольного идеологизирования и политизирования обращаемся к пониманию сути дела. А она именно такова, что русской душе изначально присуще переживание смутного, приглушенного единства, что проникающий в нее с Запада свет познания обусловливает в ней самобытное развитие, где не теряется связь с переживанием макрокосмического бытия, открывавшегося прежде в атавистическом ясновидении, когда даже сама земля была для русских неким зеркалом неба. В подобном настроении жило древнее наследие северных Мистерий. С приходом Христианства славяне стали утрачивать связь с окружающей природой и все более концентрироваться на внутреннем души. Причиной тому было, конечно, не само Христианство, а та историческая форма, какую оно приняло в церкви. На Западе жизнь пошла путем преодоления церковного мистицизма и аскетизма. На Востоке же произошла некая консервация представлений о морали, благочестии в аскетическом кодексе жизненных установлении. Даже в 60-х годах XIX века издатель журнала " Домашняя беседа" (его причисляли к славянофильскому направлению!) Аскоченский громогласно объявил, в связи с опубликованием книги священника А.М. Бухарева " О Православии в отношении к современности", что " ратующий за Православие и протягивающий руку современной цивилизации - трус, ренегат и изменник". Таково же было мнение и Синода.

Когда секуляризованная культура Запада пришла в Россию, стала через образование проникать в души, то это было подобно всемирному потопу. Выступила вся неподготовленность русской интеллигенции к переживанию автономного " я". Отодвинутые на периферию сознания, благодаря церковному групповому сну, люциферические и ариманические силы вдруг мощно проявились в душах, разверзая бездну между жизнью чувств и мыслей. Краеугольной стала проблема: как пережить Христа по-новому, не в виде народного Бога, а как Бога человеческого " я", дарующего силу удержать господство над разделяющейся жизнью мыслей, чувств и поступков. Вступившие в борьбу за это новое переживание Христа в тройственной душе стали " западниками" - не прагматического, а христианского направления, и первым из них является Чаадаев, затем Лермонтов, Гоголь и др. Они мистики, и однако же, - " западники", по той, повторяем, причине, что с

Запада пришел импульс тройственной души. На своем же собственном пути Россия не столкнулась бы с ним ни в XVIII, ни в XIX веке. Эта вовсе не означает, что ей бы тогда не удалось преодолеть своей отсталости. Отсталой ее сделали Василий III, Иван IV и Петр I. Без них на востоке Европы, вероятно, сложилась бы федерация земель, свободно объединенных лишь интересом национальной безопасности, а внутри развивающихся из импульсов духа, не скованных идеологической, государственной условностью, и самобытных в силу различий народной ауры Юга, Севера и Середины.

Развитие другого течения в русском западничестве приняло характер катастрофы. Его представители, легко становясь добычей ариманических сил, впадали в материализм, в атеизм. Первыми здесь были " вольтерьянцы" XVIII в., но и в XIX в. русские материалисты представляли собой нечто совершенно иное по сравнению с западными. На Западе материализм возник как неизбежный этап на пути самосознания к завоеванию индивидуального " я"; в России он всегда носил характер болезни, или ему следовали чисто подражательно, превращая его в некоего рода новую веру. Всецело положительным был тот опыт прохождения через тройственную душу, к которому пришел Чаадаев. Однако за ним не пошли. Больше понимания он нашел в среде славянофилов, чем западников. Причина этого была в том, что западники быстро теряли интеллектуальную самостоятельность и внешние влияния легко принимали за собственные убеждения.

По-настоящему мощный прилив волн самосознающей души пришел в Россию с началом XIX века. Он вызвал в русской жизни появление так называемых " лишних людей" (к ним совершенно ошибочно причисляли Чаадаева). В литературе это нашло свое выражение в образах Печорина, Онегина, Обломова и др. Не условия общественной жизни породили этих людей, а процессы, совершавшиеся в душах: внутренняя растерянность при утрате инстинктивной основы жизни, неспособность организовать индивидуальное бытие из сил собственного " я". Трагедия их заключалась в том, что, с одной стороны, они больше не хотели инстинктивно или условно следовать общепринятым нормам морали, стремиться к не ими самими избранным целям, а с другой - были неспособны найти эти нормы и цели из самих себя. Даже Грибоедовский Чацкий силен лишь в критике фамусовского общества, но того, что называется позитивной программой, у него нет совсем. В прошлом, писал Герцен, " стоило сообразоваться с положительным законом, и совесть удовлетворялась"; теперь же "... мы беспрестанно останавливаемся, как Гамлет, и думаем, думаем... некогда действовать; мы переживаем беспрерывно прошедшее и настоящее, все случившееся с нами и с другими, - ищем оправданий, объяснений, доискиваемся мысли, истины" (" По поводу одной драмы", 1842г.).

Особенно характерен для типа " лишних людей" был В.Печерин (не лермонтовский герой, а подлинная личность). Обладая незаурядными умственными способностями, он успешно окончил университет и был послан на научную стажировку в Европу, после чего перед ним открывалась блестящая профессорская карьера. Но совершенно неожиданно он снова и навсегда уехал за границу, вступил там в полуиезуитский орден редемптористов и после напряженного курса духовных упражнений в течение многих лет участвовал в " кавалерийских атаках" своих духовных сподвижников на тот контингент католической паствы, в котором, как они считали, ослабевал " пламень веры". Атаки эти состояли в том, что в какой-либо деревне неожиданно появлялась группа редемптористов. В местной церкви они начинали курс проповедей, играя в основном на двух переживаниях: страха и надежды, в несколько дней доводя прихожан до истерики. Для этого требовалось умение с помощью ораторских приемов воздействовать на психику. Печерин блестяще подвизался на этом поприще, однако в конце концов он почему-то все же ушел от редемптористов, некоторое время провел у цистерцианцев, а кончил дни свои в Англии, где многие годы прослужил больничным священником. Внутреннее состояние, приведшее Печерина (бывшего до 33 лет совершенно равнодушным к вере) в лоно столь неистового вероисповедания, характеризует его письмо к графу С.Г.Строганову.

Граф был назначен попечителем Московского округа и главной своей целью поставил обновление Университета. Он всячески опекал преподавателей, приглашал в Москву из других городов перспективных молодых людей; определенные надежды связывал он и с одаренным Печериным. Его неожиданный отъезд не только огорчил Строганова, но и поставил под удар все его начинания, ибо Печерин обучался в Европе на государственный счет, чтобы затем, в свою очередь, обучать русское юношество. Поэтому его бегство из России было просто бесчестным поступком и могло в правительственных кругах подорвать доверие к намерениям Строганова. Строганов послал Печерину письмо, уговаривая его вернуться, и тот в своем ответе дал некоего рода исповедь. " Почти с моего детства, - писал он, - надо мною тяготеет непостижимый рок. Я повинуюсь необоримому влечению таинственной силы (она являлась ему даже ясновидчески. - Авт.), толкающей меня к неизвестной цели, которая мне виднеется в будущности туманной, сомнительной, но прелестной, но сияющей блеском всех земных величий...

Когда я увидел эту грубо-животную жизнь... (в России) я погрузился в мое отчаяние... я избрал себе подругу... Этой подругой была ненависть! Да, я поклялся в ненависти вечной, непримиримой ко всему меня окружавшему! " Далее Печерин пишет, что однажды он услышал голос своего бога, повелевшего ему покинуть " страну отцов своих", и вскоре весь его " катехизис свелся к этому простому выражению: цель оправдывает средства", и он отдался служению " неумолимому Божеству".

В этом откровенном признании Печерина налицо все симптомы люциферического искушения. Его " неумолимое Божество" - это не кто иной, как лермонтовский Демон. Только, в отличие от княжны Тамары, женственная душа Печерина принимает его за истинного Бога и приводится для служения ему к редемптористам, чьим богом он в действительности и является. Общественный долг, служение обществу на поприще образования - все это были вещи слишком ничтожные в сравнении с той болью, что охватила вкусившую люциферических плодов душу Печерина. Друг Печерина Чижов, посетивший его в монастыре, потом писал о нем, что там его " чувствам дана полная свобода, воле - ни одного шага, ни полшага, а он только этого и хотел". Действительно, в этом вся разгадка тайны Печерина. - Кому вручить эту невыносимую, пришедшую к свободе волю? - вот та проблема, что мучила его, и состояние русского общества было тут ни при чем. Не эту ли самую проблему вскрыл Достоевский в " Преступлении и наказании"? Мережковский так объясняет причину покаяния Раскольникова: он " убил старуху, следуя теории, что " все позволено" выдающимся людям для достижения ими их идеи... он заглянул в бездонную глубину человеческой совести - увидел зияющую пустоту, увидел полную свободу, не имеющую никаких границ. Этой-то свободы он и не выдержал, не вместил...". ⁸⁴

Тот же самый печеринский склад души встречаем мы и в сподвижнике Герцена Н.П.Огареве. Судьба определила ему быть крупным помещиком, т.е. фактически - рабовладельцем. И вот в нем возникает намерение освободить своих крепостных и заняться их культурным развитием. Он предоставляет возможность половине из них (только половине!) выкупить себя, но так, что еще в 70-х годах, когда уже по всей стране было отменено крепостное право, они не могли рассчитаться с долгами своему освободителю. При этом все было сделано настолько неумело, что бедные крестьяне тут же попали в кабалу к зажиточным, поскольку выкупная цена была разложена на всех поровну. Задумал далее Огарев учредить для народа школу по прогрессивной для того времени системе; друзья загорелись желанием помочь ему. Но все это Огарев вскоре забросил и уехал за границу. Не преуспев в малом, но реальном, живом деле, он поставил себе цель: Я стану в чуждой стороне Порядок, ненавистный мне, Клеймить изустно и печатно, И, может, дальний голос мой, Прокравшись к стороне родной, Гонимый вольности шпионом, Накличет бунт под русским небосклоном.

Сущим " дном" русского западничества явился нигилизм. Первым его природу распознал И.А.Гончаров (1812-1891), показав ее в романе " Обрыв", о котором один литературовед сказал, что им обозначен " обрыв" в русской жизни. Это в высшей степени эпическое произведение, все его образы мифологически емки. На дне глубокого оврага происходят свидания героини романа Веры с Марком Волоховым, предтечей Петра Верховенского - героя романа Достоевского " Бесы", который, в свою очередь, имел живым прообразом террориста С.Г.Нечаева (его деятельность активно поддерживал Огарев). Образ Веры - это как бы сама женская ипостась русской души. Ее мужская ипостась - Райский, дальний родственник Веры, ищущий ее любви. Райский несет Вере новое знание, которым хочет расшатать живущие в ней традиционные взгляды на мораль. Но она отталкивает и его любовь, и его, лишь бравирующее модной эмансипацией, знание.

Как представители единой души, коренящейся в русской древности, Вера и Райский - из одной семьи; у них одна бабушка - Бережкова. Но в них есть нечто и от общечеловеческого начала, восходящего к моменту сотворения человека Богом. Только в Раю Ева искусила Адама яблоком с древа познания, теперь же Райский (его фамилия со смыслом) искушает познанием Веру. Такая перемена произошла по той причине, что на место древнего, люциферического искушения пришло новое, ариманическое. Ныне женская ипостась в человеке является хранительницей теургического, авелева начала, мужская ипостась несет на себе каинову печать рассудочных спекуляций. Райскому надлежит не терять связи с живым источником знания и его свет вносить в единую душу, а не в легкомысленную игру ума. Его рассудочная апология новой морали звучит для Веры как ложь. От Райского ей нужно совсем другое. Она чувствует свою, скажем, прафеноменальную единосущность с ним, и потому между ними возможен лишь братский, духовный союз, который она стремится обратить на нечто иное - на служение ее любви к Марку Волохову. Он - представитель тройственной души, и с ним хочет вступить в союз древняя русская единая душа. Его знание еще более примитивно, чем у Райского, но он - один из " малых сих", с него и спрос другой. Некогда Боги сходили к дочерям Земли, и вот сама русская Душа, как Божественное Существо, склоняется к сыновьям Земли, погрязшим в ариманическом искушении. Любовь Веры (ее имя тоже со смыслом) должна возвысить Волохова, через их союз должно прийти спасение русской фаустовской души, возвращение ее, как блудного сына, к Богу, соединение сил единой и тройственной души, прошлого и будущего России, где основой всего станет любовь, очищенная от сословной неправды и приносимая одним человеком другому как дар.

Намерение Веры кончается трагедией. Причин тому - две. Первая состоит в том, что ариманическое жало проникло в мужскую ипостась единой души и соблазнило ее иллюзорным знанием: Райский потерял связь с живым источником знания и осквернил святость духовной любви. Отсюда проистекает вторая причина: Марк Волохов, с его нигилизмом, - это лишь проекция архетипической природы Райского на земной план жизни. Творимое Волоховым зло - лишь следствие грехопадения Райского. В то же время, феномен Волохова - закономерное звено развития, поэтому он также повинен в трагической развязке, в которой по сути выражается несостоятельность намерения русской тройственной души идти своим путем. В Волохове имеются зачатки той индивидуальной свободы, к которой человеку было предопределено прийти с момента " изгнания из Рая", но соединение русской души с этой свободой произошло не органично - в Волохове обнаруживается не сила познания индивидуального духа, возвышающаяся любовью, а лишь моральная ущербность. Его острые суждения - вовсе не от свободы, а от мелочного, ущемленного эгоизма; иллюзию ума в нем рождает цинизм. Огромная любовь Веры обрушивается на него как катастрофа, он не выдерживает ее и, приведя Веру к падению, сам падает несравненно глубже.

Окончание романа носит пророческий характер. Оно разворачивается во времени, простирающемся в некое будущее, очертания которого туманны. Вера возвращается назад, к миру сущностных сил русской души. Бабушка Бережкова мужественно и с большим тактом помогает ей вновь обрести себя (войти в берега, уберечься) в самую трудную минуту, а затем Вера выходит замуж за Тушина, в чьем образе выражена природа древней русской воли (калики Иванчища), которая знает не размышляя, и любит не отступая. " Поумневший" Райский уезжает в Петербург, но мы не знаем, будет ли дальнейшая его жизнь более содержательной, чем прежде. Марк Волохов уходит во мрак безызвестности. Между единой и тройственной душой разверзается непреодолимая пропасть.

Нигилистами по большей части становились разночинцы. И таковым показан в романе Волохов. Это сословие находились в совершенно особых условиях. С одной стороны, приобщаясь к образованию, оно теряло связь с моральными устоями народа, к которому было близко и по происхождению, и по имущественному цензу. С другой стороны, оно не могло соединиться с культурными традициями, которыми обладала дворянская интеллигенция. На рискованном пути от души ощущающей к сознательной разночинцы были совершенно беззащитны, и потому легко становились добычей любых темных сил, " нечаевщины" и проч. Правда, не все разночинцы становились нигилистами и не все нигилисты были из разночинцев. Позже в их среду вовлекался и кое-кто из великих князей, но то уже была большая политика и кое-что похуже. Мы же берем этот феномен в его главном содержании. А тогда представляется совершенно ошибочным причислять к нигилистам, например, Д.И.Писарева - типичнейшего штирнерианца из русских.

В борьбе за индивидуальное я-сознание человек неизбежно приходит на какое-то время к крайнему эгоизму. Но эгоизм не следует смешивать с нигилизмом. Ведь это глубоко значительно, что уже в 19 лет (в 1859 г.) Писарев писал матери: " Я решил сосредоточить в себе самом все источники моего счастья; с этого времени я начал строить себе целую теорию эгоизма". По смыслу это почти те же слова, которыми Макс Штирнер предваряет свой труд по философии индивидуализма " Единственный и его достояние". " Что только ни должно быть моим делом! - пишет он, -...Только мое собственное дело никогда не должно быть моим делом....Мне нечего доказывать, что каждый, желающий свалить свое дело на наши плечи, имеет в виду при этом себя, а не нас, свое благо, а не наше.... Мое дело ни божье, ни человеческое; мое дело - ни истина, ни благо, ни справедливость, ни свобода и т.д. Мое дело - только мое дело, не общее дело, а единственное, как единственен я сам! Мне нет дела ни до чего, кроме меня! " Но Писарев еще стоял за самоусовершенствование.

Нет, не Писарев нигилист, и не тургеневский Базаров, а Волохов, Верховенский, Термосесов* из романа Лескова " Соборяне", террорист Нечаев⁸⁵ и поздний Бакунин. Их вообще было много в кругу Герцена.

* Термосесов говорит князю Борноволокову, однажды соблазнившемуся ролью русского " Egalite": " Религия может быть допускаема только как одна из форм администрации. А коль скоро вера становится серьезной верой, то она вредна, и ее надо подобрать, подтянуть". По этому поводу, конечно, можно бы было вспомнить атеизм Писарева и кое-что иное в его сочинениях. Но мы подчеркиваем, что речь идет о штирнерианце, возникшем на русской, а не на западноевропейской почве. Поэтому важно в таком феномене отделить существенное от несущественного.

Заграничная деятельность Герцена имеет немало сторонников, и нам не хотелось бы вступать с ними в спор. Однако нельзя пройти мимо ряда фактов, которые сами говорят за себя. Одно время возле Герцена подвизался некий " красный" князь П.В. Долгоруков (из Рюриковичей). Он стал известен благодаря сенсационным разоблачениям пороков частной жизни крупнейших сановников. В одном из писем он рассказывает о своей встрече в Англии с кругом Герцена следующее: " Познакомился с Кельсиевым, тупоумным, но добрым человеком, ужаснейшим фанатиком с лицом самым добродушным. Кельсиев, мягким голосом, с нежным взглядом, говорит: " Ведь коли нужно будет резать, как не резать, если оно может быть полезным? "... " жечь, резать, рубить" у них не сходит с языка со времени приезда в Англию Бакунина, который говорит: " Я вас очень полюбил, но уж извините, когда мы заберем власть в руки, мы вам и вашим единоверцам будем рубить головы". ⁸⁶

Широка была амплитуда метаний и у Белинского, от: " Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братии", - до: " Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливейшей малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную..." (письма Боткину от 1 марта и 28 июня 1841 г.). Что можно сказать на это? - Шигалевщина. Нигилизм, в ком бы он ни проявлялся, - явление специфически русское, ибо русскому интеллигенту часто ум не в ум, если голову не затопляют эмоции. Стоит только вслушаться, что в народников, что в социалистов - афористичный, безапелляционный тон, дух пророчества, из всех философских, научных идей они всегда эмоционально делают этические выводы, на собственный вкус. Небесполезно также посмотреть и на их лица старцев-пустынножителей (Лавров, Михайловский) или сравнить, например, облик Бакунина с представителем английского анархизма Д ж. Г. Маккаем. Тогда станет понятно, почему долго усыпляемая, а потом грубо разбуженная русская душа, будучи бесцеремонно " втолкнутой" в эпоху души сознательной, заглянула в саму бездну.

Однако не стоит видеть лишь инфернальное в характерах даже наиболее радикальных западников. В них есть и немало положительного, неоспоримо ценного для эволюции человеческого духа. Не признать этого - означало бы принять точку зрения Д.Ф.Штрауса, считавшего, что гетевскому Фаусту лучше бы было стать хорошим инженером, сделать ряд полезных изобретений и жениться на Гретхен, а не пускаться на разные авантюры. Развитие индивидуального я-сознания составляет цель всего земного зона, центральный пункт которого - эпоха души сознательной. Поэтому столь ужасен кризис культуры и цивилизации, в которой мы живем. В наибольшей тьме должен воссиять свет свободного духа, который отныне становится главным принципом развития до " конца земных времен". Его всеобъемлющая формула дана Р.Штайнером в медитации " Камня основы". Эта медитация не проста, но соединение с нею дает силы преодолеть " разорванную личность" и обрести целостное самосознание, выражающееся в господстве индивидуального " я" над дифференцированной жизнью души. В человеческом мышлении как в микрокосме открывается (вплоть до " узрения") интеллигибельный макрокосмос, сферы Божественной Софии, сферы Святого Духа. Жизнь уходит своими корнями в Отчее начало (мы имеем в виду текст медитации).

После Мистерии Голгофы рвутся кровнородственные связи людей, вызывая в душах чувство отчуждения. Разрыв между внешним и внутренним миром обостряет раскол души, но это способствует укреплению личности, если она вновь обретает единство: " Претерпевший до конца спасется". В помощь человеку между принципами Отца и Духа встает Сын. Он действует в сфере ритма, в человеческой груди, в сердце. Это Любовь. Любовь соединяет познание с жизнью, начиная от " поворота времен", когда " Свет Мирового Духа... воссиял в человеческих душах".

Любовь и свет, жизнь и познание, познание и вера - они соединимы лишь в человеке и через человека. Не только людям, но и Богам, Иерархиям нужен этот синтез; потому Их милость и любовь обращены к каждому, кто честен и борется.

Если не во всем объеме, то, смеем сказать, в существенных частях эту мировую проблему чувствовали русские интеллигенты и искали путь к ее решению. И духовное водительство было на их стороне во всех случаях, кроме тех, когда его отвергали решительным образом и до известной степени сознательно. В пору народного детства посвященные России совершали свою работу непосредственно в сфере сущностных сил эфирной и астральной ауры народа. Начиная с эпохи Просвещения, правомерными становятся только те действия, которые обращены к человеческому самосознанию. Поэтому меняется и характер водительства. Современный посвященный далеко не всегда может производить впечатление магической сверхличности. Уже о Сергии Радонежском рассказывают, как однажды пришел человек посмотреть на великого подвижника и воскликнул: " Аз пророка видете приидох, вы же простого человека, паче ж сироту указуете мне".

Да, среди людей живет теперь человек высшего знания и опыта и делает то же, что и они, но - по-другому, так, что в его поступках можно разглядеть отблеск высших целей, в повседневном быте - отражение вечности. Велико ли, казалось бы, было дело кружка " Любомудров" в его, так сказать, земном измерении? Но вот, время идет, а люди все снова и снова в мыслях обращаются к тем, кто полтораста лет назад собирался для того, чтобы дать космической интеллигенции войти в русскую жизнь. Ими было посеяно семя, которому суждено прорастать в веках, семя для будущей славяно-германской культуры, для той ее весьма существенной части, где русский мистический реализм должен оплодотворить себя импульсами немецкого идеализма и Гетеанизма. Что это так, в немалой мере доказывают те колоссальные препятствия, что воздвигаются духами тьмы на пути этого синтеза. Но, несмотря на них, процесс идет в подосновах душ и набирает там силу.

Много добрых семян было посеяно в России в XIX веке. Жива и поныне память о другом кружке русских мыслящих людей, близко примыкавшем по времени к кружку " Любомудров". В его центре стоял Н.В.Станкевич (1813-1840). Одни из членов этого кружка, действовавшего также в Москве, впоследствии стали славянофилами, другие - западниками. Но пока все они были вместе, некий добрый гений витал над ними и побуждал их к тому действию, из которого мог бы произрасти синтез единой и тройственной души. И.С. Тургенев в романе " Рудин" описал этот кружок.. Вот как говорит о нем один из героев романа: " Вы представьте, сошлись человек пять, шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьется, и говорим мы о Боге, о правде, о будущности человечества... Вот уж утро сереет, и мы расходимся, тронутые, веселые, трезвые... Помнится, идешь по пустым улицам, весь умиленный, и даже на звезды как-то доверчиво глядишь, словно они и ближе стали и понятнее".

Может ли родиться подобное настроение из одних лишь умственных интересов, когда нет в них искры Божией? Всего пять-шесть юношей " сошлись" вместе, однако, когда умер Станкевич (в возрасте 27 лет), то печаль охватила всю русскую образованную молодежь. Все почувствовали, что с этим кружком было связано нечто куда более значительное, чем просто дружба и идеалы молодых людей. " Нас соединил Бог", - сказал о кружке В.П.Боткин, один из его членов.

В самом Станкевиче жил импульс единой души, и он нащупывал путь, по которому было бы можно пройти через сферы тройственной души. Он, как пишет М.Гершензон, " был именно прообразом своего времени: с такой безусловной цельностью, в столь чистом виде не пережил этого процесса ни один из его сверстников".*⁸⁷ Недаром М.Бакунин говорил о нем (и обо всем кружке): " Я подружился также с Станкевичем, и здание моей будущности имеет прочное основание. Но отнимите вы эту опору, отнимите дружбу вашу - я думаю, что оно упадет и никогда более не подымется... Мы не можем никогда разойтись. Что до меня касается, то это был бы мой смертный приговор. Итак, будем жить вместе, сольем наши души в одну..." (Письмо к Ефремову, 1835 г.).

В этом признании Бакунина есть что-то от того настроения, в котором жило братство древнего Печерского монастыря. В XIX веке спиритуальный источник открылся совершенно по-новому. Все припали к нему и в служении реальному духу обрели смысл своего существования. Поэтому Бакунин писал в ту пору: " Назначение человека - перенести небо, перенести Бога, которого он в себе заключает, на землю... поднять землю до неба." (Письмо 1836 г.). Также мыслил в то время и Белинский (тоже член кружка). " Весь беспредельный прекрасный Божий мир, - писал он, - есть не что иное, как дыхание единой, вечной идеи (вечного Бога), проявляющейся в бесчисленных формах,.как великое зрелище абсолютного единства в бесконечном разнообразии..." (" Литературные мечтания").

В братском единстве черпали силу русские юноши, вступавшие в свет познания. Однако вокруг поднимался новый мир материальной культуры.

* Сам о себе Станкевич писал в письме к близкому другу Я.М.Неверову: " На жизнь мою смотрю теперь с двух сторон, спрашиваю себя о двух вещах: в чем уклонился я от долга? Что сделал дурного? и - что сделал я хорошего в положительном смысле? Я не могу сказать, чтоб я действовал против долга, но, кажется, слишком давал волю эгоизму и от этого был постоянно неспособен к высокости души... das Schein (видимость) у меня часто противоположно dem Sein (бытию), особенно в обществе - хотя не из дурных видов...".

Обрести себя в нем индивидуально было совсем не просто. В этом с полной откровенностью признается Чернышевский (Дневники 1848 г.): " Что если мы должны ждать новой религии? У меня волнуется при этом сердце и дрожит душа -я хотел бы сохранения прежнего... Я не верю, чтобы было новое, - и жаль, очень жаль мне было бы расстаться с Иисусом Христом, Который так благ, так мил своей личностью, благой и любящей человечество". Это чувство Чернышевского более подлинно говорит о нем, чем весь его последующий материализм, до последней буквы заимствованный на Западе. Созвучно с Чернышевским переживал новую реальность философски мыслящий священник А.М.Бухарев, писавший в " Трех письмах к Гоголю" (по поводу душевной драмы Гоголя): "...духовное сознание истины в одном Христе связывается с какой-то страшливостью и беспощадностью относительно всего, не носящего открыто печати Христовой" (СПб, 1861, стр. 5).

Однако пути назад у русской интеллигенции уже не было. Можно было или победить, или погибнуть. " Вне нас все изменяется, - писал Герцен, - все зыблется; мы стоим на краю пропасти и видим, как она осыпается... и мы не сыщем гавани, как в нас самих, в сознании нашей беспредельной свободы, нашей самодержавной независимости..." (" Былое и думы", т.\0. Вопрос был лишь в том, каким содержанием наполнить свободу, дабы она не зазияла бездной, как перед Раскольниковым. Ни для кого не было тайной, где взять это содержание: ни для Герцена, ни для Бакунина, ни для Белинского и всех других социалистов, народников, анархистов, материалистов. Об этом за всех за них сказал Белинский: " Сам Спаситель сходил на землю и страдал за личного человека." Вне этой мысли этический императив Н.К. Михайловского: " Личность никогда не должна быть принесена в жертву, она свята и неприкосновенна..." - лишь фраза; в связи же с ней - глубочайшая истина, само знамение времени. Тем же, кто не " вместил" этой истины, печальной эпитафией звучит стихотворение А. К. Толстого: