Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Ошибка! Недопустимый объект гиперссылки.






 

 

Нюрнбергские виселицы сделали свое дело. Солидные ливерпульские петли окончательно уничтожили десять главных разбойников. Одиннадцатого — Германа Геринга — спас от виселицы цианистый калий.

Приняли заслуженную смерть те, что готовили кремационные печи для доброй половины человечества. Приняли ее так, как привыкли принимать массовые убийцы: с трясущимися коленями, с лицом, искаженным гримасой страха. Не выдержал своей роли и главнейший комедиант в этом ряду кровавых комедиантов — Герман Геринг. Уже на пятый день после оглашения приговора перо выпало из его дрожащих рук, и щедрый раздатчик смертей залез в самый темный угол тюремной камеры в животном ужасе перед концом. Убийца-циник Ганс Франк не отрывал носа от молитвенника и бил себя в грудь с такой силой, чтоб это раскаяние новоиспеченного католика услышал не только Ватикан, но и Межсоюзническая контрольная комиссия, в руках которой была теперь окончательная судьба Ганса Франка. Розенберг и Заукель, с легкой руки которых гибли миллионы челове. ческих существ, день и ночь надоедали часовым, не пришло ли им из Берлина помилование… Даже Кейтель и Йодль, которые так хорошо чувствовали себя в роли «серых солдат», а услышав приговор, лишь просили заменить петлю пулей, перед казнью напоминали собой совершенно лишенную человеческого достоинства ветошь.

Так вот в смердящей атмосфере страха, в состоянии полного морального разложения отошли во мрак небытия недавние тираны и палачи Европы.

Кое-кого может удивить резкий контраст между маневрами нюрнбергских подсудимых во время процесса и их поведением перед лицом близкой смерти. Геринг за свидетельским пультом ничем не напоминал Геринга накануне казни. Выступая перед трибуналом, он вел себя иногда так, словно перед ним сидели не судьи, а «депутаты» гитлеровского рейхстага.

Не проявляли также особенной встревоженности ни Риббентроп, ни Кейтель, ни Штрейхер. Минутами казалось, что это не зал заседаний Международного трибунала, а дискуссионный клуб, в котором нацистские главари с большим или меньшим пылом обосновывают свою точку зрения. Что правда, то правда: они вели себя там лаже слишком непринужденно.

На то были свои причины. Когда Геринг поднялся со скамьи подсудимых, чтоб занять место перед микрофоном, до конца процесса было еще очень далеко. Ежедневные порции газет, жадно читанных подсудимыми через плечи их защитников, будили у герингов надежды, что время работает в их пользу. После фултонской речи Черчилль вырос в их глазах в сказочного рыцаря, который в одно прекрасное утро откроет перед ними ворота на свободу и, припомнив их наклонности и способности, позволит бежать рядом со своей колесницей.



Они, как и все их единомышленники на воле, строили свои планы на вере в третью войну. Призрак третьей войны был для них доброй феей, которая могла вернуть их богатство, власть и возможность осуществления планов третьего рейха в рамках четвертого…

Они и их защитники с первого дня процесса, затаив дыхание, ждали разногласий между членами трибунала и со своей стороны делали все возможное, чтобы вызвать эти разногласия. К этим стремлениям они приспособили и свою тактику: льстивые улыбки и поддакивающие кивки головы были предназначены для британских обвинителей, а саркастические гримасы и притворная невнимательность — для советских. Они пускались и на провокации. Маленькая, верткая фигура адвоката Зайделя появлялась за пультом защитника каждый раз, когда положение подсудимых нацистов требовало очередной помощи в виде отравленных стрел. Зайдель неделями носился с «советско-германским тайным договором 1939 года», намекая на что-то, нашептывая, окутывая свои недомолвки покрывалом нездоровой тайны. Когда же трибунал позволил ему зачитать «тайный договор», выяснилось, что никакого Тайного договора не было, потому что оглашенный Зайделем текст ничем не отличался от официального… Но отравленная стрела была выпущена из лука, а этого именно и хотел адвокат дьявола.

У кого еще искали помощи нюрнбергские подсудимые? У немцев, у тех самых немцев, головы которых они покрыли несмываемым позором, страну которых они подвергли катаклизму невиданного разгрома. Когда во время допроса Геринга шла речь об ответственности немецкого народа за войну, «толстый Герман» великодушно возразил: «Немецкий народ не имел с этим ничего обшего…» И это был только пробный шар. Принимая еще живые неонацистские симпатии закоренелого бюргера за голос немецкого народа, Геринг, а с ним и другие подсудимые, обращались теперь не столько к трибуналу, сколько к немецкой «улице».



Именно в том и надо искать основную причину самоуверенности подсудимых нацистов в дни процесса, самоуверенности, которая ничем не отличалась от обыкновеннейшего нахальства.

Сегодня от него не осталось и следа.

Расчеты на спасительный для Геринга и компании глубокий конфликт между союзными державами натолкнулись на неприятную для подсудимых действительность. Подвели их также надежды на различие мыслей у членов Международного трибунала, потому что если оно и было, то это не спасало нацистских душегубов от миллионнократно заслуженной кары. Наперекор сокровенным надеждам герингов, воля народов оказалась более сильной, нежели все закулисные махинации профашистских комбинаторов из породы мюнхенцев. Последнее слово на этом процессе произнесли двадцать шесть миллионов замученных, и это слово решило судьбу нацистских злодеев.

Не принесли герингам пользы и их заигрывания с немцами. Через час после объявления приговора улицы, ведущие к зданию нюрнбергского суда, заполнились многотысячными колоннами немецких рабочих. Правда, эти немцы пришли протестовать против приговора, но только против той его части, где говорилось об оправдании Шахта, Папена и Фриче… Такие же, только более массовые демонстрации состоялись в Берлине, Лейпциге, Гамбурге и других промышленных городах Германии. Именно под натиском этих немцев баварская полиция была вынуждена посадить Шахта за решетку через несколько часов после освобождения его из нюрнбергской тюрьмы. Последняя карта герингов была бита: немецкая улица, долгие годы обманывавшаяся герингами, немецкая улица заговорила наконец языком справедливого судьи.

На полях докладной записки адмирала Канариса, в которой речь шла об уничтожении гитлеровцами советских военнопленных, Кейтель в свое время написал: «Тут говорится об уничтожении целого мировоззрения, между тем я одобряю эти меры и покрываю их». Впоследствии, когда за «одобрения и покрывание» преступлений Кейтеля осудили к повешению, этот убийца вспомнил вдруг о «чести мундира» и вместо петли требовал себе «почетной» пули… Такова двойная мораль кейтелей, таково их «мировоззрение».

Просьбу Кейтеля не удовлетворили: он повис рядом с Риббентропом, Кальтенбруннером, Розенбергом, Франком, Фриком, Штрейхером, Заукелем, Йодлем, Зейсс-Инквартом. Эпилогом их постыдной жизни могла быть лишь постыдная смерть. И она их встретила.

Так, и только так, могли погибнуть идеологи нацизма н главные проводники нацистского «мировоззрения», мировоззрения узаконенного каннибальства и непревзойденного варварства. Вместе с ними, на одиннадцатой невидимой виселице повисла тень трижды проклятого человечеством фашизма. И хоть посеянные ею зубы дракона все еще всходят ядовитым бурьяном на полях обоих континентов, мы знаем: не топтать уже мира гитлерам, как никогда не подняться из могилы герингам.

Далек и тернист был путь вольнолюбивых народов к победе над черными силами нацистского варварства.

И коль скоро мы сегодня вздохнули с облегчением, узнав о казни главных виновников великой мировой трагедии, не забудем же отдать честь и земной поклон благодарности бойцам и офицерам Красной Армии, которые в страшной, неравной борьбе выстояли, победили и привели главных фашистских преступников на суд народов.

Это было более значительно, нежели подвиг. Это было осуществлением вековечной мечты человечества о победе доброго гения над силами зла.

 

В Нюрнберге идет дождь…

 

Трудно завидовать жителям города, где осень, зиму и весну можно измерять только продолжительностью дня. С октября по сегодняшний день над Нюрнбергом висит, кажется, все одна и та же туча, мутная смесь пепла и сажи. Иногда утром северный ветер внезапно будит ее от летаргического сна. Тогда туча лениво колеблется над городом и только под вечер отползает к франконским горам, чтобы к рассвету снова осесть на изуродованных башнях собора св. Лоренца.

Новый день, как и вчера, рождается в тех самых потоках воды, что напрасно пытаются найти выход из лабиринта заваленных руинами улиц.

Автомашина с трудом пробивается сквозь море застывшей мглы, и только мрачные тени сосен вдоль дороги говорят о том, что город остался позади. Асфальт становится ровнее, постепенно исчезают мутные лужи. Один за другим мелькают мимо нас по-праздничному убранные, словно только вчера выстроенные франконские поселки. Их нарядные домики сливаются в перламутровую массу, и даже киноварь крыш теперь цвета размокшей глины.

В одном из таких поселков машина сворачивает в боковую улицу. Шофер выключает мотор перед зданием редакции немецкой газеты.

Поднимаюсь на второй этаж. В коридоре могильная тишина, словно тут не редакция, а картинная галерея в час, когда нет посетителей. Открываю первую дверь. Молодой человек в роговых очках встает из-за стола и, услышав слово «редактор», ведет меня в другой конец коридора.

Мои ноги тонут в пушистом ковре. Я в кабинете шефа редакции. Худощавый человек с морщинистым, желтым ицом высоко поднимает брови — ив глазах его искра дивления и тень страха. Редактор нерешительно подает не руку. Увидев советский паспорт, он протягивает ее вторично. Тень в его глазах исчезла. Он предлагает мне сесть.

Я прошу его дать посмотреть несколько последних номеров газеты, так как из-за малого тиража их очень трудно достать в городе.

Редактор торопливо кивает головой.

— Фрейлейн Эдда!..

В дверях соседней комнаты появляется белокурая девушка лет двадцати. На ней темно-синее платье, на груди кокетливо поблескивает миниатюрное золотое распятие. Едва слышными шагами она направляется к шкафу н через минуту кладет на стол нужные мне газеты. Не поднимая головы, девушка уходит в свою комнату.

Пора бы и попрощаться, однако редактор просит меня побыть еще немного. Я благодарен ему за это. Правда, неудобно сказать этому человеку, что меня не так интересует его газета, как ее читатели.

Он рассказывает о долгих годах, проведенных им в Дахау. Говорит больше о других, чем о себе. Потом сразу замолкает и, словно вспомнив о чем-то, подходит к окну. Его подвижные и беспокойные глаза ищут кого-то на улице.

— Вы кого-то ждете? — решаюсь спросить его.

Редактор быстрым шагом возвращается на свое место. На его щеках красные пятна, он явно взволнован. Дрожащей рукой он зажигает спичку, и лицо его прячется на миг в облаке папиросного дыма.

— Нет, я никого не жду. Несколько первых недель ждал, а потом махнул рукой — что я им могу сказать, кроме нескольких туманных фраз о туманной демократии.

— Они…

— Они, как все живые люди, хотят знать, каким будет их завтрашний день, и хотят лепить этот день собственными руками.

— Вы уверены в том, что эти руки не вылепят Гитлера номер два?

Редактор кисло усмехается. Наклонясь над столом, он понижает голос до шепота:

— Они уже лепят его.

Он вытирает платком вспотевший лоб.

— Это только начало.

— В мои руки иногда попадают газеты вашей зоны. Жители Дрездена с утра до ночи восстанавливают свой город, и я знаю своих земляков: через несколько лет Дрезден опять станет Дрезденом. Мне рассказывали о дыме над заводами Восточной Германии. А что вы увидите у нас, кроме деревянных пуговиц да грошовых самоучителей английского языка? Библию? Ее популяризировал покойный Мартин Лютер. С каким эффектом — сами знаете. Сегодня — история повторяется. Фрейлейн Эдда!

Стук машинки стихает, я услышал деловитые шаги секретарши.

— Дайте нам, пожалуйста, синюю папку.

Не прошло и полминуты, как маленькие услужливые руки в кружевных манжетах положили перед нами синюю папку. Я заметил, что она была такого же цвета, как и платье фрейлейн Эдды.

Редактор встал.

— Читайте, я вам не буду мешать.

Я перелистал несколько страниц. Это была коллекция анонимных писем.

Ищу в первом из них хотя бы фиктивную фамилию. Вместо этого нахожу слова: «Проклятье вам, прислужникам американской плутократии. Придет время, и мы еще будем купаться в вашей крови».

Читаю дальше: «Наступит час расплаты с предателями, которые перед лицом жестокого, озверевшего врага (это комплимент по адресу американцев — основателей герсбрукского лагеря, где прячут нацистов и кормят их, как на курорте. — Я. Г.) называют немецкий народ виновником войны. Даст бог, который всегда был с нами, немцами, наступит это время раньше, чем кто-нибудь из пас ожидал».

Это уже немного интереснее. Но это только начало. Теперь что-нибудь про свободу слова:

«Почему сегодня каждый немец, — горько жалуется автор анонимного письма, — не имеет права сказать правду?»

Через несколько строк мы узнаем, о какой «правде» пишет автор письма.

«Почему сегодня никто не имеет права рассказать миру обо всех благодеяниях, которые принесли немецкие солдаты жителям оккупированных областей?»

Все это написано совершенно серьезно и даже с пафосом.

Еще одно письмо, под ним подпись: «Студенты Эрлангенского университета».

«Господин редактор! Вам не нравится наша демонстрация против вашего единомышленника Нимеллера? Ну что ж, продолжайте писать так. Скоро вы убедитесь, что ваши деревья не растут до небес. Вы уже однажды сидели, но вам, видно, придется еще раз сесть, если не перестанете писать возмутительные сказки о концентрационных лагерях, если не перестанете оплевывать наших великих патриотов, которых враги судят теперь, как «военных преступников». Предупреждаем вас!»

А вот передо мной целое послание — девять печатных страниц без интервалов. Автор его, как можно догадаться по стилю, является представителем нынешнего поколения немецких «интеллектуалистов». В самом начале он предупреждает, что с нацистами не имел и не имеет ничего обшего. Между тем это нисколько не мешает ему писать такое:

«Нюрнбергский процесс — это затея, подобная рабочим забастовкам до прихода Гитлера к власти. Вы посадили немецкого медведя в клетку. Но этот медведь еще покажет свои когти — и тогда трепещите, враги!»

Из аккуратно сложенных и приколотых заботливыми руками фрейлейн Эдды писем я вынимаю зеленый конверт, который очутился здесь, наверное, на правах гостя для пополнения коллекции. На нем адрес редакции «Люнебурге пост» и штамп города Куксгафен (английская зона оккупации Германии). Автор отважился постазигь в начале письма инициалы, желая, наверное, подчеркнуть таким образом свою непричастность к «вервольфу». Он, кажется, довольно искренне озабочен ростом нацистских влияний:

«…Несколько дней тому назад я ехал поездом Лангведеш — Бремен. В вагоне завязалась беседа, в которой скоро приняли участие все пассажиры. Речь шла о снижении продовольственных норм, о безработице, о том, что никто не знает, к чему все клонится. Кто-то из присутствующих заявил, что, если бы Гитлер срубил вдвое больше голов, не было бы этого горя. Он не успел сделать это. Я не выдержал и напомнил людям о миллионах замученных нацистами людей, назвав при этом наши концлагеря позором двадцатого века. Мон слова вызвали среди присутствующих такое возмущение, что я мог ожидать самого худшего. Какой-то прилично одетый господин сказал мне: «Еще одно ваше слово — и мы вышвырнем вас из вагона».

Растерянный автор письма заканчивает его такими словами: «Я не вижу выхода из этого тупика. Все это прежде всего является результатом двусмысленных и лицемерных методов английских властей, которые карают тюрьмой крестьянина за то, что он самовольно продал свинью… в феврале 1945 года, когда нами еще правил Гитлер, а между тем кормят целые дивизии матерых гитлеровцев. Вот почему в английской зоне немцы ругают томми. Этот факт не опровергается тем, что те или иные проститутки ходят сейчас с томми под ручку».

Я поднял голову. Мимо меня прошелестело прорезиненное платье фрейлейн Эдды.

— Грюс готт, — бросила она, закрывая за собою дверь.

— Интересный материал? — любезно спросил меня редактор и, не ожидая ответа, добавил: — У меня есть еще один документ, который в не меньшей мере вас заинтересует…

Он достал из кармана листок бумаги, но, прежде чем показать его мне, подошел к двери и заглянул в коридор.

— Прочитайте.

Это было одно из анонимных писем такого содержания: «Осужденных на бельзенском процессе лучших немецких людей повесили. Но немецкая молодежь отомстит за это. Жаль только, что перед приходом англичан не задушили газом всех этих заключенных. Мы проиграли войиу из-за предателей. Теперь эти преступники хотят по белу свету и пишут в газетах. Но дрожите — вервольф не спит!»

Я был немного удивлен таинственным поведением редактора, потому что это письмо ничем не отличалось от предыдущих.

— Обратите внимание на букву «К». Она слегка наклонена вправо. Еще одна деталь: под восклицательным знаком только пол-точки. А теперь попрошу вас пройти за мной в ту комнату.

Редактор заложил в машинку лист чистой бумаги и выбил на нем букву «К», потом восклицательный знак. Точка под восклицательным знаком была сломана под таким же углом, что и в анонимном письме.

— Теперь вы понимаете, почему мои нервы не всегда в порядке?

Я смотрел на клавиши машинки, по которым несколько минут назад бегали пальчики фрейлейн Эдды.

— Я думаю, что вы сами усложняете дело…

Редактор вытащил из машинки лист и разорвал его на мелкие клочки.

— А кто даст мне гарантию, что вместо нее не придет :худшая? Эта хоть старательно выполняет свои обязанности…

…Мы попрощались.

В нескольких километрах от города в моторе что-то подозрительно заурчало. Шофер остановил машину. Возле нас плакучая ива роняла обильные слезы. Я посмотрел вверх: на ее ветвях, покрытых едва заметным в этой проклятой мгле кружевом зелени, я впервые в этом году увидел весну.

И меня с невиданной силой потянуло домой, на родину.

 



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал