Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Домашние туфли Жозефа






 

Трудно было понять, что именно думала эта женщина о судьбе собственного сына. Только что она причитала, заливаясь слезами:

– Я уверена, что они убили его. А вы тем временем ничего не сделали! Разумеется, вы приняли меня за сумасшедшую! И вот он убит! А я теперь осталась одна, совсем одна, без всякой поддержки!..

Теперь же, в такси, катившем под кронами деревьев на набережной Берси, так похожей на деревенскую аллею, лицо ее прояснилось и глаза снова заблестели.

Мегрэ сидел рядом с ней на заднем сиденье, Люка – с шофером. На противоположном берегу Сены виднелись заводские трубы. А на этом тянулись склады, доходные дома, теснились невзрачные постройки, сооруженные еще в то время, когда здесь была сельская местность.

Мадам Руа, нет – Леруа, заерзав, постучала по стеклу:

– Приехали. Простите за беспорядок в доме. Понятно, что сегодня я не принималась за уборку.

Она поискала ключ в сумке. Дверь была темно‑коричневая, стены – бурые. Мегрэ тем временем успел осмотреть замок; следов взлома не было.

– Входите, прошу вас. Вы, наверное, осмотрите все комнаты. Пожалуйста, вот осколки чашки, они на том самом месте, где я их нашла в тот день.

Она не преувеличивала, утверждая, что у нее идеальная чистота. Нигде ни пылинки. Везде порядок. Но, боже, как все это уныло выглядело! Более того – убого. Узкий коридор, стены снизу коричневые, вверху – темно‑желтые. Коричневые двери. Обои, наклеенные по меньшей мере лет двадцать назад, давным‑давно потеряли свой первоначальный цвет.

Хозяйка тараторила без умолку:

– Меня особенно удивляет, что я ничего не слышала, хотя сплю очень чутко. А эту ночь я спала как убитая…

Он взглянул на нее.

– Вы полагаете, что вам подсыпали снотворного?

– Нет, этого не может быть! Он бы не посмел! Да и зачем? Для чего бы это ему понадобилось?

Неужели она готова снова распалиться? Она металась словно угорелая, то обвиняя сына, то причитая по нем. Мегрэ же, напротив, был вял и медлителен и словно воплощал собой саму неподвижность. Подобно губке, он впитывал в себя все происходящее.

Женщина не отходила от него ни на шаг, следила за каждым его жестом, взглядом, подозрительно всматривалась в него, стараясь догадаться, о чем он думаем.

Люка также наблюдал за начальником, сбитый с толку этим следствием, которое представлялось ему даже не смешной, а просто глупой затеей.

– Столовая направо, в другом конце коридора. Но когда мы бываем одни – а мы почти всегда одни, – мы едим на кухне.

Она бы крайне удивилась и даже возмутилась, узнав, что Мегрэ машинально ищет здесь свою трубку. Он стал подниматься по узкой скрипучей и шаткой лестнице. Она последовала за ним, поясняя по дороге, – ее прямо распирала потребность давать пояснения!



– Жозеф занимал комнату слева… Боже мой! Я сказала – занимал, словно уж он…

– Вы ни к чему здесь не притрагивались?

– Нет, ни к чему, клянусь вам. Постель, как видите, приготовлена, но, ручаюсь, он не спал на ней…

Комиссар приоткрыл дверцу шкафа.

– Все его вещи на месте?

– В том‑то и дело, что чет. Если бы в комнате были все его вещи, то костюм и рубашка лежали бы на стуле… Возможно, юноша, услышав ночью шум, спустился в кухню, и там на него напал таинственный гость или гости?

– Вчера вечером вы видели его в постели?

– На ночь я всегда целую его. И вчера пришла, как обычно. Он был уже раздет. Его вещи были сложены на стуле. Ну, а ключ… – Видимо, у нее мелькнула какая‑то мысль, и она вновь принялась объяснять:

– Видите ли, снизу я всегда ухожу последней и двери сама закрываю на ключ. А ключ держу у себя в комнате, под подушкой, чтобы…

– Значит, сегодня утром ключ был на месте?

– Да, мосье комиссар. Я сразу об этом как‑то не подумала, но потом вспомнила. Значит, он не собирался убегать, как вы думаете?

– Минутку. Стало быть, ваш сын лег спать. Затем встал и оделся.

– Смотрите‑ка, на полу его галстук! Он не повязал галстук!

– А где его башмаки?

Она живо обернулась в угол комнаты, где стояли две пары сильно поношенных штиблет.

– И башмаки здесь. Он ушел в домашних туфлях.

Мегрэ по‑прежнему искал трубку и нигде ее не находил. Впрочем, теперь он уже и сам точно не знал, что ищет. На всякий случай он осмотрел убогую комнату юноши. В шкафу висел синий костюм, его «выходной костюм», который он надевал только по воскресеньям, несколько рубашек, заношенных, не раз чиненных, и стояла пара лакированных туфель.



Валялась начатая пачка сигарет.

– Ваш сын не курил трубку?

– Что вы, я бы не позволила ему, в его‑то возрасте! Впрочем, недели две назад он принес домой маленькую трубку, какими торгуют на ярмарках. Так я у него вырвала ее и бросила в печь.

Мегрэ вздохнул и перешел в комнату госпожи Леруа, которая продолжала причитать:

– Вы уж не обессудьте, я не успела убрать свою постель.

Она была назойлива до тошноты.

– Наверху у нас мансарда, – мы спали там первые месяцы после смерти мужа, когда у меня были жильцы… Ведь он не надел ни башмаков, ни галстука. Что вы скажете на это?

И Мегрэ раздраженно бросил:

– Я ничего не знаю, мадам!

 

 

Уже два часа Люка обшаривал весь дом, заглядывал во все закоулки, и всюду за ним следовала госпожа Леруа, голос которой не умолкал ни на минуту:

– Смотрите – вот этот ящик был как‑то выдвинут. Тогда переворошили стопку белья на верхней полке…

За окном палило солнце, его густые жаркие лучи походили на расплавленный мед. Но в доме было сумрачно. Мегрэ совсем изнемог от усталости – ему уже не хватало сил поспевать за своими спутниками.

Уезжая из префектуры, он поручил одному из инспекторов позвонить в Орлеан и выяснить, приезжала ли последнее время в Париж замужняя дочь мадам Леруа. Едва ли это могло стать зацепкой… А если Жозеф тайком от матери сделал себе ключ? Значит, в таком случае, он намеревался сбежать этой ночью… Почему же он не надел галстук и тем более ботинки?

Мегрэ теперь точно знал, как выглядели его пресловутые домашние туфли. В целях экономии госпожа Леруа сшила их сама из старых лоскутков. А подметки вырезала из войлока.

Здесь царила бедность, и она была особенно мучительной и невыносимой, поскольку в ней не хотели признаваться.

Ну, а прежние жильцы? Госпожа Леруа рассказала ему о них. Первым по объявлению, выставленному в окне, пришел старый холостяк, служащий фирмы «Сустель».

– Достойный и хорошо воспитанный человек, мосье комиссар, если можно назвать воспитанным человека, который выбивает свою трубку где попало. К тому же у него была мания вставать по ночам – он спускался вниз и пил травяной настой. И все же он был человек образованный.

Вторую комнату вначале занимал каменщик или, как она его величала, подрядчик. Каменщик ухаживал за ней и твердо намерен был жениться.

– Он постоянно говорил мне о своих сбережениях, о домике в Монлюсоне, куда хотел увезти меня, когда мы поженимся. Заметьте, я ни в чем не могла упрекнуть его… Но – увы! – каменщик все же съехал, видимо разочарованный. Его место занял некий Блюстейн.

– Иностранец. По‑французски говорил хорошо, хотя и с легким акцентом. Он служил коммивояжером и ночевал лишь раз или два в неделю.

– У ваших жильцов был ключ?

– Нет, мосье комиссар. В то время я всегда бывала дома. А если куда выходила, ключ прятала за водосточной трубой, и они знали, где его найти. Как‑то раз мосье Блюстейн исчез на целую неделю…

– Вас он ни о чем не предупреждал?

– Нет. И все‑таки он тоже был хорошо воспитанный человек…

Возле швейной машины в углу столовой лежало несколько книг. Мегрэ небрежно полистал их. Все это были дешевые издания. Главным образом приключенческие романы. На полях книг часто попадались монограммы, выведенные то карандашом, то чернилами: «Ж» и «М».

Причем «М» почти всегда намного больше и выписано старательнее, чем «Ж».

– Вы знаете кого‑нибудь, чье имя начиналось бы с буквы «М», мадам Леруа? – крикнул он в сторону лестничной клетки.

– «М»? Нет, что‑то не припоминаю. Впрочем, кузину моего мужа звали Марселла, но она скончалась от родов в Иссудене.

Был уже полдень, когда Люка и Мегрэ вышли на улицу.

– Что‑нибудь выпьем, патрон?

Они вошли в маленькое бистро под красной вывеской на углу улицы и уселись за столик. Оба были в прескверном настроении; Люка выглядел особенно мрачным.

– Ну и дыра, – вздохнул он. – Кстати, я нашел любовную записку. Отгадайте где? В пачке сигарет этого парня. Должно быть, он до смерти боялся матери.

Это была действительно любовная записка:

Мой дорогой Жозеф, ты меня так расстроил вчера, сказав мне, что я тебя презираю и никогда не выйду замуж за такого человека, как ты. Ты ведь хорошо знаешь, что я люблю тебя так же, как ты меня. Я верю, что ты непременно многого добьешься в жизни. Но, прошу тебя, не жди меня больше так близко от магазина. Тебя заметили, и мадам Роза уже что‑то подозревает. Впредь жди меня у метро, но только не завтра, потому что за мной зайдет мама и мы пойдем к зубному врачу. Прошу тебя, ничего больше не выдумывай. Нежно целую тебя и люблю.

Матильда.

– Так вот что! – воскликнул Мегрэ, перебирая записи в своем бумажнике.

– Что такое?

– «Ж» и «М». Что поделаешь – такова жизнь! Так это начинается, а кончится в маленьком домишке, где будут царить одиночество и покорность судьбе. Как только я подумаю, что этот негодник стащил у меня трубку…

– Вы и впрямь полагаете, что у вас ее украли?

Видно было, что Люка не верит этому, как и всем басням матушки Леруа. Ему уже в зубах навязла вся эта история, и он не понимал поведения начальника, который всерьез строил бог знает какие догадки.

– Если бы он не стянул мою трубку… – начал Мегрэ.

– Ну и что? Что это доказывает?

– Тебе не понять. Я был бы спокойнее… Гарсон, сколько я вам должен?

Они ждали автобуса, глядя на безлюдную набережную. Было время обеда. Подъемные краны замерли, протянув неподвижные руки к небу, а баржи, казалось, заснули… В автобусе, не выпуская трубки изо рта, Мегрэ вдруг прыснул от смеха:

– Бедняга… Мне вспомнился этот унтер… Ты замечал, Люка, что на кладбищах могилы вдов встречаются значительно чаще, чем могилы вдовцов? «Здесь покоится такой‑то и такой‑то, скончавшийся в 1901 году». А ниже надпись посвежее: «Здесь покоится такая‑то, вдова такого‑то, скончавшаяся в 1930 году». Разумеется, она последовала за ним, но двадцать девять лет спустя!

 

 

Пока в полицейской картотеке разыскивали всех Блюстейнов, когда‑либо имевших дело с правосудием, Мегрэ занимался обычными текущими делами, Люка же большую часть времени проводил в переулках около площади Республики.

Гроза так и не разразилась. А духота становилась все более невыносимой. Свинцовое небо с фиолетовыми отсветами напоминало готовый прорваться фурункул. Раз десять – не меньше – Мегрэ инстинктивно протягивал руку за пропавшей трубкой и всякий раз ворчал:

– Проклятый мальчишка…

Дважды он осведомлялся по телефону:

– Нет новостей от Люка?

Не так уж сложно было опросить в парикмахерской сослуживцев Жозефа Леруа и таким образом найти Матильду – ту, что писала ему записки.

Итак, сначала Жозеф стащил трубку Мегрэ. Затем тот же Жозеф, хотя и одетый, но в домашних туфлях – если их можно назвать туфлями, – прошлой ночью исчез… Мегрэ оторвался от чтения какого‑то протокола, попросил телефонистку соединить его с картотекой и с несвойственным для него нетерпением спросил:

– Ну, как дела с Блюстейнами?

– Ищем, мосье комиссар, – тут их целая куча, настоящих и мнимых. Во всяком случае, пока еще не нашли никого, кто проживал бы в это время на набережной Берси. Как только что‑нибудь обнаружим, сразу же сообщим.

Наконец появился Люка. Он обливался потом.

– Все в порядке, шеф. Но это было не легко, уверяю вас. Наш Жозеф – престранный тип… Он весьма неохотно посвящал других в свои секреты. Вообразите себе длинный парикмахерский зал. Пятнадцать или двадцать кресел и столько же мастеров. С утра до вечера толкучка… Люди входят, уходят… «Жозеф? – спросил у меня хозяин. – Какой это Жозеф? Ах, да. Прыщавый. Ну и что? Что натворил этот Жозеф?» Я спросил у него разрешения задать несколько вопросов его служащим. И пока я переходил от кресла к креслу, все они хихикали, переглядывались. «Жозеф? Нет, мы никогда не проводили время вместе. Он всегда уходил один. Была ли у него девчонка? Возможно… Хотя с такой рожей…» Снова хихиканье: «Был ли он откровенен? Чурбан – и тот откровеннее. Этот юный господин стыдился своей профессии и не снисходил до нас – брадобреев…» Видите, шеф, в каком тоне они разговаривали со мной. Хозяин уже начал ворчать, считая меня слишком назойливым. Наконец я добрался до кассы. Кассирша, толстушка лет тридцати, томная и сентиментальная на вид, прежде всего спросила меня: «Жозеф наделал глупостей?» – «Да нет же, мадемуазель, напротив. Скажите, были у него знакомые девушки где‑нибудь в округе?»

– Нельзя ли покороче? – пробурчал Мегрэ.

– Охотно. Тем более, если вы намерены повидать малышку, сейчас самое время туда отправиться. Короче, через эту кассиршу Жозеф получал записки от Матильды. Найденная записка, вероятней всего, была написана позавчера. Обычно мальчишка‑рассыльный вбегал в парикмахерскую, совал записку кассирше и шептал: «Для мосье Жозефа». К счастью, кассирша видела, как этот рассыльный входил в галантерейный магазин на бульваре Бон‑Нувель. Так я и нашел, наконец, Матильду.

– Ты ей что‑нибудь сказал?

– Она даже не подозревает, что я ею занимаюсь. Просто я спросил у хозяина магазина, есть ли у него служащая, по имени Матильда. Он показал мне ее за прилавком и хотел было позвать. Я же попросил его ничего ей не говорить… Сейчас половина шестого. Через полчаса магазины закрываются.

 

 

– Простите, мадемуазель…

– В чем дело, мосье?..

– Одно лишь слово.

– Оставьте меня в покое.

Миловидная девушка, она приняла Мегрэ за… Что ж, ничего не поделаешь.

– Полиция.

– Как? Что вам от меня нужно?

– Хочу кое‑что выяснить о вашем Жозефе.

– О Жозефе? А что он сделал?

– Этого я не знаю, мадемуазель. Но мне хотелось бы узнать, где он сейчас. И тут он спохватился:

«Черт возьми, оплошал…» Опростоволосился, как новичок. Ведь он заметил, как она беспокойно оглядывалась. Не стоило заводить с ней разговор. Проще было проследить за ней. Ведь у них свидание возле метро. Иначе она не замедлила бы шаг и спокойно шла бы своей дорогой.

– Он, должно быть, на работе, как обычно.

– Нет, мадемуазель. И вам наверняка известно это лучше, чем мне.

– Что вы хотите этим сказать?

На Больших Бульварах было время «пик». Целые толпы людей устремлялись в метро и исчезали под землей.

– Постоим здесь минутку, – сказал он, задерживая ее у входа.

Она заметно нервничала, озиралась по сторонам. Это была славная восемнадцатилетняя девушка, с круглой мордашкой и апломбом маленькой парижанки.

– Как вы узнали обо мне?

– Это не имеет значения. Что вам известно о Жозефе?

– А что вам от него нужно, хотела бы я знать? Комиссар в свою очередь разглядывал толпу, говоря себе, что Жозеф, увидев его с Матильдой, тут же скроется.

– Не говорил ли ваш Жозеф, что жизнь его скоро переменится? Только не лгите.

– А зачем мне лгать? – Она закусила губку.

– Ну вот, вы задаете вопрос, чтобы выиграть время и придумать какую‑нибудь небылицу. Она топнула каблучком.

– А чем вы докажете, что вы действительно из полиции?

Он показал ей удостоверение.

– Признайтесь, Жозеф очень стыдился своего положения?

– Ну и что из этого?

– А то, что это мучило его, даже слишком.

– Возможно, он не хотел быть парикмахером – разве это преступление?

– Вы же знаете, что я имею в виду другое. Ему опротивел его дом, весь этот образ жизни. Он стыдился даже своей матери. Верно же?

– Мне он этого никогда не говорил.

– Ко вы это чувствовал? Так вот, последнее время он должен был говорить вам о предстоящей перемене в его жизни.

– Нет, не говорил.

– Давно ли вы знаете друг друга?

– Немного больше полугода. Мы познакомились зимой. Он зашел в магазин купить бумажник. Я поняла, что он показался ему слишком дорогим, но он постеснялся сказать мне об этом и все‑таки купил бумажник. Вечером я заметила его перед входом в магазин. Несколько дней он ходил следом за мной и не решался заговорить.

– Вы где‑нибудь бывали вместе?

– Чаще всего мы встречались после работы на несколько минут. Иногда он провожал меня до станции метро «Шампионпе». Я там живу. По воскресеньям иногда ходили в кино. Но редко, потому что мои родители…

– Вы никогда не были у него дома в отсутствие матери?

– Никогда. Клянусь вам. Как‑то он показал мне свой дом издали, чтобы объяснить мне…

– Что он очень несчастлив… Вот видите!

– Он сделал что‑нибудь дурное?

– Да нет же, деточка! Он просто исчез. И надо его найти. Я рассчитываю на вашу помощь, хотя, признаться, не слишком. Бесполезно спрашивать у вас, снимал ли он где‑нибудь комнату.

– Сразу видно, что вы его не знаете. У него никогда не было денег. Весь заработок он отдавал матери, а того, что она ему оставляла, едва хватало на сигареты.

Она покраснела.

– Когда мы ходили в кино, каждый из нас платил за свой билет. И однажды…

– Ну, продолжайте же…

– Боже мой, а почему бы и нет… В этом нет ничего плохого. Месяц назад мы поехали вместе за город, и у него не хватило денег расплатиться за обед.

– Куда вы ездили?

– На Марну. Мы сошли с поезда в Шелле и погуляли между Марной и каналом.

– Благодарю вас, мадемуазель.

– Почему же его ищет полиция?

– К нам обратилась его мать. Не беспокойтесь, мадемуазель, и если узнаете что‑нибудь о нем раньше нас, сообщите немедленно.

Обернувшись, он увидел, как она нерешительно спускается по лестнице в метро.

В кабинете на Набережной Орфевр его ждало донесение.

«Некий Блюстейн Стефан, 35 лет, был убит 15 февраля 1919 года в Ницце в отеле „Негреско“, где он остановился за несколько дней до того. У Блюстейна бывало много посетителей, часто поздно ночью. Он был убит выстрелом из пистолета шестимиллиметрового калибра; оружие так и не было найдено. Проведенное следствие не установило убийцу. Преступник обшарил все вещи, и наутро в комнате царил неописуемый беспорядок.

Личность самого Блюстейна весьма подозрительна; попытки установить, откуда он появился, ни к чему не привели. Выяснилось лишь, что в Ниццу он приехал скорым поездом из Парижа. Сыскная полиция Ниццы несомненно располагает более полными сведениями».

Дата убийства совпадала с днем исчезновения Блюстейна с набережной Берси, и Мегрэ в который раз, привычно потянувшись за пропавшей трубкой, проворчал:

– Паршивец безмозглый!

 



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.019 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал