Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ГЛАВА 11.




Гаврила Олексич, великий боярин князя Дмитрия, отвезя пойманного княжича в терема, воротился к торгу. Старый боярин твердо сидел в седле, зорко, с высоты, разглядывая запруженную народом площадь. Сын, Окинфий, и неколико человек дружины ехали следом. С утра он уже осмотрел ряды, где торговали сукном, холстом, рыбой, резной и глиняной посудой, кожами и многоразличным кожаным товаром. Мытник, отирая обильный пот, следовал за ним. Боярин сам проверял клейма, считал и писал что-то на вощаную табличку, которую, новгородским обычаем, всегда имел при себе. Доходы все падали и падали, и князь был недоволен. Будут тут доходы, когда по Волге пути нет! Персидского товару совсем не стало в торгу... Перед ними теперь была конская ярмарка. Приподымаясь в стременах, Гаврило Олексич вдруг ожег коня, конь прянул, веером взбрызнув снег. - Держи! - крикнул боярин. Конные холопы кинулись впереймы и скоро привели беглеца с рыжим, золотистой масти, жеребцом, что злился и пробовал укусить. - Так и есть. Без пятна! - ответил мытник, осмотрев коня. - Виноват, Гаврило Олексич! - Ищо поищи! - строго молвил боярин. - Раззява! Неклейменых коней будешь в куплю пущать, князя вконец разоришь! - Как узнал, батя? - спросил Окинфий, подъезжая к отцу. - Глаз надо иметь. Учись! - Отколе сам? - спросил он продавца. Тот низил голову, зло озирался, мямлил. Гаврило Олексич вдруг, подняв плеть и страшно вытаращив глаза, с размаху хлестнул задержанного, так, что тот весь разом выгнулся и кровь брызнула у него поперек лица. - С Рязани, с Рязани! - быстро забормотал он, пуча испуганные глаза на боярина. Гаврило Олексич, уже вновь спокойный - будто и не он бил вора, - глядел на него с седла. - Краденый конь! - отмолвил он и кивнул мытнику: - Клейма зарощены! Не туда смотришь. Вона, гляди! - ткнул концом плети, подъехав вплоть к золотистому коню. - Пото и продает украдом. Продавец коня заторопился, с сильным рязанским яканьем стал объяснять боярину, что конь не краден, а взят в бою, и тому есть послух у него здесь же, в Переяславле, тоже рязанец... - Ладно. Мне не первый снег на голову пал! - оборвал его боярин. - А за пятно почто не платил? - Побоялси... - потупив голову, признался продавец коня. - Сведи! - бросил Гаврило мытнику, к которому ужо подоспели двое стражей. - Коли не брешет, не продаст его послух тот, пущай платит за пятно да пеню, а коня - продает! Огорошив рязанца неожиданной милостью, боярин отъехал. - Они все там, на Рязани, воры да буяны. Думают татар перешибить... Татар не перешибешь! Прилаживаться нужно. Ну и зорят ихнюю волость кажен год. Татары их грабят, а они - сами себя! - сказал Гаврило Олексич негромко, оборотясь к сыну. Про татар громко не говорили вообще. - Я бы и отобрал коня, да начни тут... Торг закрывать придется! - прибавил он, помолчав. - А там с бою ли взят... Кто его с бою брал? Видать, что краденый! Добро, хоть не в нашем княжестви! - Не оголодал? - спросил он сына, помолчав. - Не! - Съездить надоть за Клещин-городок. Тамо наши ратные на селе... Вдовы есь. Уведать надобно. Князь наказал. Может - помочь нужна. Коли не оголодал, терпи, тамо и поснидаем с тобой. У златокузнечных лавок боярин придержал коня. Решил побаловать сына, а заодно и поучить. - На-ко вот! - Он запустил руку в кожаный кошель. - Высмотри сам, чего тебе любо будет! Окинфий радостно спрыгнул с коня. Миновал две-три лавки. Наконец задержался у одной. Серебряные наборные пояса, чары, нательные кресты, изузоренная серебром сбруя - тут, кажись, стоило поглядеть. Сиделец переводил острый взгляд с Окинфия на Гаврилу Олексича, что, сидя на коне, в отдалении, толковал о чем-то с остолпившими его гостями-суконниками. Окинф перебрал товар, и радостное возбуждение от вида разложенных сокровищ померкло. Колты и серьги были грубы, зернь никуда не годилась, а подчас вместо зерни было простое литье по старым оттискам. Сканной работы не было, почитай, совсем. Он уже лениво перебирал серебряные крестики, изредка задерживая взгляд на черненом створчатом энколпионе или цепочке граненого серебра, но и то не годилось. Купишь, а опосле батюшка засмеет! - Доброй работы нету ли? Сиделец подумал, поглядел по сторонам, потом нагнулся, повозился, посопев, под прилавком, вытащил откуда-то сверточек и, оглянувшись опасливо, начал развертывать: первую тряпицу, вторую, третью. Наконец что-то проблеснуло. - Ты мне словно крадено даешь! - пошутил Окинфий. - Не крадено, а не всем кажу! - возразил купец. Еще раз зорко оглядев боярина, сиделец выложил перед ним небольшой, темно-красного камня крестик, оправленный в золото. Окинфий недоверчиво подержал крестик на ладони, перевернул. Вгляделся. Крупного чекана оправа с толстою перевитью (сперва показалась даже грубой) обличала, однако, руку опытного и зрелого мастера. Тончайший узор по краю, сотканный словно из паутины, чего Окинф и не заметил вначале, дал ему понять, что мастер был далеко не прост. - Тех еще мастеров! - ответил сиделец на немой вопрос Окинфия. - До разоренья до етово делано, до етих! - он кивнул головой куда-то вбок, что на всем понятном языке намеков означало: терем ордынского баскака на княжом дворе. - Киевска альбо рязанска. - Теперича в Рязани энтого не найти! - молвил Окинфий. - Куда! - сиделец даже рукой махнул. - Ты бывал ли в Рязани ноне?! - И опять безнадежно махнул рукой. - Во Владимире и то извелись мастеры! - прибавил он погодя, пожевав губами. - И в Ростове, и в Суздале... Всюду извелись. Есь ли еще в Новгороде Великом?! Я старой человек, а ты молод еще, боярин, дак не поверишь, иногды стыдно торговать, пра-слово! Тридцать годов всего и прошло-то, которы и старики живы еще, не уведёны в полон, а не работают больше-то! Серебра, бают, того нет, ни золота чистого, ни камней, да и боятся! Чуть что - к баскаку: где взял? Товар отымут и самого уведут... - Ну, сколь просишь? - прервал его Окинфий. Старик закряхтел, забрал крестик, подержал его задумчиво, сжал ладонь и, жестко глядя в глаза Окинфию, назвал цену. Начали торговаться... Уже засовывая крестик за пазуху, Окинфий все думал: не много ли стянул с него купец? Но отец, лишь глянув, одобрил куплю, прибавив: - Старая работа! - Старая, - подтвердил Окинфий. - Видать. Тута, почитай, мастеры были лучше, чем в Нове Городи! Поуводили всех... Кого азиятцам попродали, кого в Сибирь, в степи, к кагану, да в ентот, в Китай... Последние домишки Переяславля остались позади. Холопы отстали. Отец с сыном ехали горой, и озеро, большое, готовое тронуться, широко простерлось перед ними. - Глянь, батя! Лед уже засинел! Дивно! - Ты ищо Ладоги не зрел, Окинфий... - отмолвил, усмехнувшись, отец. - Тамо глянешь, и земли не видать! Во весь окоем вода! - Страшно, чай? - Не! Отец молодо глянул на сына: - Просторно! А нужен человеку простор! Хоть бы и в чем. И жисть, она... Нету простору у нас. То ли при Олександри было! Князь молодой и хорош, а когды великим князем станет, и станет ли еще?! Мыслю, маленько прогадал я тогды! С Ярославом бы нать! Счас не по такому торгу ездили! Сын молчал, смущенный нежданною речью отца. После Новгорода (они оба были на рати под Раковором) и ему тесен казался Переяславль. - Волга, бают, тронулась... - нерешительно произнес он, глядя вдаль, туда, где за синими лесами, за волжской Нерлью текла, ломая лед, великая река. - Волга завсегда поране, чем здесь, - ответил отец, - вода текучая... Мельницу глядел? - круто перевел он речь. - Глядел! - встрепенувшись, отозвался сын, не сразу сообразив, что отец спрашивает о вотчинной мельнице, что вот уже который год все больше и больше требовала починки. - Совсем прохудилась. Летом новую ставить нать! - бросил отец. И погодя вздохнул: - Да, от земли просто не уедешь! Окинфий же всю дорогу вновь и вновь ворочал в голове родителевы слова. Служили отцу, служим сыну. Редко кто, и то из крайней нужды, бежит от князя своего! Это он знал. Это знал всякий. На том держались и честь рода, и место в думе княжой, и чины, и служба по чинам. Спроста ли отец молвил таковые слова? Они побывали в Криушкине и в Княжеве. Обедали, как потом узнал Федя, у дяди Прохора, и боярин совсем не чинился, ел, что и все. - Простой, простой! - с восторгом сказывали ребята. - А важный какой! Ух! К ним в избу боярин заглянул тоже. Пролез в дверь медведем. Шуба, каких близко Федя еще не видал, волочилась по полу, прорезные рукава тяжело свисали сзади. Мать засуетилась сперва, потом опомнилась, чинно поклонилась, сложив на груди руки, извинилась, что в затрапезе. От угощения боярин отказался. - Не обидьте, Гаврило Олексич! - говорила мать, поднося на подносе чары с береженным только для редких гостей медом. Боярин улыбнулся, снял шапку, пригубил. - Не забыла? Оксинья? Нет, Вера?! Ну, за хозяйку, Веру, за веру нашу православную, за чад твоих! - Ну-ко, молодцы, подойди близь! Щурясь, он осмотрел Грикшу с Федей с ног до головы, спросил: - Грамотны? Мать замялась несколько, дядя Прохор, вошедший следом, подсказал: - Учатся! Боярин глянул на дядю Прохора скользом, на мать - внимательно, сказал: - Грамота - тот же хлеб. Ты их учи, мать. Вырастут, спасибо скажут! Уже на улице, в седлах, когда выехали со двора, Окинфий решился молвить: - Добрые ребята! - Добры! - задумчиво возразил отец. - Не запускает. А учить бросила. В мужики готовит. Малы еще! Старшему, сказывали, двенадцатый год всего. Наделок им сократить надоть, хоть и жаль. Все одно без отца всей пашни им ноне никак не обиходить... Разве мир поможет! Снова перед ними открылось озеро, на котором уже появились разводья и полыньи. Ехали шагом. - Ты думаешь, батька твой князю изменить затеял? - негромко сказал Гаврило, не поворачивая головы. Окинфий вздрогнул, едва не выронив повода. - Мы вон с Олфером Жеребцом были вместях! А теперича он у Андрея, под меня копает, а я здесь! И князья наши не ладят! Коли и умрет Ярослав и Василий Костромской отречется даже, и то: кто из них получит великое княжение? Гаврило Олексич помолчал и добавил, вздохнув: - Сумеем мы с тобою посадить Митрия Лексаныча на владимирский стол, самим тоже быть наверху. Только одно дело, как мы решим, а другое - как татары захотят! Он подобрал поводья, и конь пошел резвее. Уже переходя на рысь, Гаврило бросил сыну через плечо: - А земля, она держит! Сидишь тут, словно кобель на цепи...



Данная страница нарушает авторские права?


mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.007 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал