Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава 7. – Пора навестить трахтемировскую группу, – сказал Инструктор , – обмен опытом, так сказать






Жук

 

– Пора навестить трахтемировскую группу, – сказал Инструктор, – обмен опытом, так сказать. Но предупреждаю – будет очень тяжело. Люди Рыцаря годами живут в лесу и в поле и привыкли ко всему. Вы будете все время в движении, и спать вам придется под открытым небом.

Мы – наша четверка и примкнувшая к нам семерка – вышли сразу после обеда. Шли через заросли, спускались в овраги и поднимались по их осыпающимся склонам. К месту назначения группа пришла уже глубокой ночью. Среди деревьев появилось светлое пятно. Я понял, что это светящаяся поляна. Значит, сознание уже было возбуждено.

Мы вышли на светящуюся поляну. Я снова отметил, что свечение возникало в моем сознании и только накладывалось на смутную картину. Его сопровождала легкая дрожь внутри головы. Но это свечение, хоть оно и было в моем сознании, все-таки позволяло рассмотреть каждую травинку и строение каждого листика. Увидеть все это глазами в темноте было бы невозможно.

Спать не хотелось. Мы сидели в нервном возбуждении, подозревая, что столкнемся с чудовищными нагрузками. Появился Рыцарь в сопровождении двух девушек в масках, изображавших насекомых.

Эти маски притягивали к себе так же, как и карты Черногорца. Я вдруг понял: и эти маски, и те, которые мы надевали во время инициации Троллидора, были в сущности картами, о которых говорил Черногорец. Я внезапно увидел их красоту, тонкие соотношения узоров, яркость красок, ускользнувшие от меня во время церемонии. Я вспомнил свою маску – маску Ворона, и почувствовал, как она оживает во мне.

Рыцарь и Инструктор обменялись рукопожатиями. Это выглядело как церемония передачи власти Рыцарю.

Рыцарь и девушки сели на самом краю светящегося пятна. Теперь зеленоватое свечение исходило и от них, оживляя маски насекомых. Казалось, что они приросли к лицам, и девушки превратились в фантастических чудовищ. Я отметил, что девушки-насекомые как бы частично входили в мое сознание, но не так грубо и тяжело, как вползал в него Светящийся Змей, а, скорее, нежно вибрируя внутри головы.

– Ближайшие три дня вы проведете так, как мы проводим здесь три месяца подряд. Вы будете следить за выбранным вами живым существом, не выпуская его из виду. Причем, следить от его рождения до растворения, – поведал нам Рыцарь.

Он замолчал, и Инструктор важным тоном добавил:

– Живые существа рождаются каждый день из Темноты.

Это слово, как и при первой нашей беседе, отозвалось невозможным черным свечением. Я понял, что мы беседуем не только в пространстве материи, но и в пространстве сознания.

«Интересно, как звучала бы его речь в магнитофонной записи, – подумал я, – наверняка там были бы лакуны, соответствующие светящимся словам».

Я уже начинал понимать их язык. Каждое светящееся слово, сказанное в пространстве сознания, имело свое особое значение. Ночная группа, Ночь, День, Темнота, карта, семя – все это были специальные философские термины, гораздо более широкие, чем сами слова. Солнце для них было не раскаленным газовым шаром, а волей, порождающей силу, а Ночь – начальной реальностью, способной породить различные варианты мира форм.

Рыцарь подхватил слова Инструктора:

– Вначале из Темноты выпадут темные сгустки, а потом из них начнут рождаться живые существа. Первое из них, которое вы заметите, – ваша мишень. Не факт, что они совпадут с вашими именами. Может быть еще Кобре и Пауку повезет, но уж Ворону и Волку светят в лучшем случае стрекоза да кузнечик. Вы должны сосредоточить свое внимание на мишени, постоянно следить за ней, повторять ее движения, наконец, стать ею. Пусть вас не смущают колючки, яры и высокие деревья – следуйте за мишенью и держите ее в поле внимания постоянно два дня и две ночи. А утром третьего дня предъявите мишени мне.

Свечение поляны погасло, точнее, поляну залила неправдоподобная по своей черноте тьма. Я понял, что тьма находится там же, где и свечение – в сознании. Это и была, судя по всему, та самая Рождающая Темнота, маска Ночи.

Тьма пропитывала сознание, как густой сироп. В эту тьму я и погрузился. Сквозь нее проступали неясные очертания деревьев, но тьма, Темнота, была главным действующим лицом. Вдруг я услышал пение соловья. Соловей, очевидно, был хозяином леса – как по команде, загудели жуки и москиты. Темнота распалась на отдельные комочки – живые, шевелящиеся. Я обнаружил, что взошло солнце, но комочки Темноты никуда не исчезли. Они находились внутри моего сознания, но внутри сгустков Темноты жужжали, гудели, шипели реальные существа мира материи. Это было неправдоподобное переживание: насекомые находились снаружи меня, ползали по траве, поднимались в воздух, но они были внутри осколков Тьмы, а осколки – внутри моего сознания.

Из одного комочка вырвался большой черный жук и, как гудящий бомбардировщик, медленно двинулся в свой полет. Я побежал за ним. Жук взвился ввысь. Я едва успел заметить, как он сложил крылья и сел на ветку акации.

Он сидел на ветке, издавая скрежещущие звуки довольно долго. Он то припадал своим брюшком к ветке, то подгибал задние лапки и поднимал вверх торчащие из его тела черные мощные клешни. Я отметил эти две позы и вспомнил позы-иероглифы, которые время от времени принимал Барбаросса. Когда в очередной раз жук вытянул кверху свое туловище и угрожающе зашевелил клешнями, я принял подобную позу, подняв вверх руки и слегка изогнув их в локтях. Я почувствовал странную связь с насекомым и вдруг осознал, что комочек Темноты, из которого вылупился жук, по-прежнему находится в моем сознании, и движения сидевшего на дереве жука отражаются в нем.

Парадоксальная мысль, что жук не только когда-то развился из яйца, отложенного самкой, но и сегодня утром появился из Темноты, и она является в такой же степени его матерью, как и отложившее яйцо насекомое, была в этот момент совершенно справедлива. Поскольку осколок Темноты присутствовал во мне, я сам в какой-то степени был родителем гудящего жука.

Завороженный этой мыслью, я настолько сосредоточил свое внимание на жуке, что все остальное исчезло из моего сознания. Он зажужжал, поднялся в воздух и сделал несколько кругов над деревом, а потом полетел в сторону зарослей. Я ринулся за ним, продираясь сквозь колючие кусты, падая в выемки, поднимаясь по склонам. На этот раз насекомое село на траву и медленно поползло, перебираясь с травинки на травинку.

Я постарался воспроизвести его движения, но для полной имитации мне не хватало еще одной пары конечностей. Я попытался представить их, вообразить, что у меня из боков торчит что-то среднее между руками и ногами, но это получалось плохо. Тогда я обнаружил, что жука окружает черное и одновременно прозрачное свечение, и сосредоточился на призрачном остатке Темноты, в котором полз жук и который находился в моем сознании. Это помогло сконцентрироваться на воображаемой паре моих лапок, и я почувствовал, как эти фантомные конечности как бы вывернулись наизнанку: кости превратились в тонкие цилиндры, а мышцы оказались внутри них. Впрочем, это наваждение длилось секунду.

Жук снова расправил свои крылья и полетел.

Казалось, это будет длиться вечность. Солнце уже побывало в зените и начинало клониться к закату, а я по-прежнему гонялся за своим жуком. Я то задыхался от быстрого бега по оврагам, то падал на землю, уже не пытаясь представлять лапки и крылышки, и только удерживал внимание на жужжащей мишени. В какой-то момент, когда я лежал на земле, ко мне подошел Инструктор и дал выпить стакан молока. Потом я вновь ползал в траве, взбирался по склонам, раздирал кожу до крови колючками. Иногда я терял жука из виду, и только комочек Темноты, связанный невидимыми нитями с жуком, помогал его обнаружить.

Ночь наступила внезапно. Это была ночь с примесью Темноты, густой субстанции, пропитывавшей мое сознание. Жук забрался в какую-то норку в траве и затих. Я прилег, прислушиваясь к его движениям. Невыносимо хотелось пить. Из мрака вновь появился Инструктор и без слов протянул большую кружку молока. У меня не было сил не то что шевельнуться, но и просто связно думать. Я не вспоминал о своих товарищах, я просто тупо погружался в Темноту

Вновь прозвучала соловьиная песня, и Темнота раскололась на мелкие части. В одном из осколков шевельнулся жук, и все началось сначала…

Так прошел второй день, и третий. Я уже не различал, когда наступал день, когда – ночь. Я вписался в распорядок жизни жука. Бегал за ним, пока он летал, спал, когда он отдыхал.

Инструктор и Рыцарь, попеременно приносившие молоко, казались мне галлюцинацией. То ли сном, то ли галлюцинацией стал весь окружающий мир, с его закатами, восходами, палящим солнцем и моросящим дождем…

Жук сел на траву и, медленно переваливаясь с боку на бок, пополз по сухим веткам. Неожиданно его тело утратило свою определенность, он превратился в сгусток темноты, и этот сгусток медленно растаял в воздухе. Я поднял голову и обнаружил себя и нашу группу на той самой поляне, с которой началось наше мучение.

– Все, заканчиваем! – закричал Инструктор из-за кустов, и в полном изнеможении мы улеглись на поляне.

Солнце поднималось над горизонтом. Ныли перенапряженные мышцы, болели царапины, чесались и зудели укушенные комарами места. Как только мои глаза закрывались, тут же начинали мерещиться жуки, змеи, саранча. Вся эта живность лихорадочно дергалась, копошилась перед глазами. Я понимал, что потребуется 10–12 часов сна, чтобы освободиться от всего этого шевелящегося ужаса. Я думал, что нас оставят до вечера, а может быть, и до утра, в покое. Но последнее испытание было впереди.

На поляну вышли Рыцарь с Инструктором. Они заботливо разложили перед нами большие листы плотной белой бумаги и баночки с гуашью. Оказалось, мы теперь должны еще и нарисовать образ того существа, за которым бегали трое суток подряд. Я понимал, что от нас требуется не графический «отчет о проделанной работе», скорее нас подталкивают к созданию карт наших мишеней.

Я рисовал и чувствовал, как мое лихорадочное возбуждение и усталость переливаются в рисунок. Жук получился на удивление убедительным: черное туловище, покрытое красным узором, напоминавшим узор привидевшегося мне Змея, было воинственно изогнуто и готово к прыжку.

Паук нарисовал муравья («повезло ему» – с завистью подумал я), Кобра – черную гадюку, покрытую орнаментом. Волку же досталась какая-то черная многоножка с раздвоенным наподобие жала хвостом.

Теперь, успокоившись, я осмотрел нашу группу. Вид был еще тот: свисающая лохмотьями одежда, опухшие от укусов насекомых лица, окровавленные колени у Кобры, слипшиеся комья волос и небритые щеки у парней. Наверное, я выглядел не лучше.

Мы отдали рисунки Рыцарю.

– Три часа на сон и в путь, – лицемерно-заботливым тоном сказал Инструктор.

Рыцарь оказался более дружелюбным:

– Молодцы ребята, я бы вас взял в свою группу.

Я снова погрузился в скачущую, крякающую, прыгающую массу. Это был не отдых, а тянущееся мучение. И когда прозвучали слова Инструктора, призывающие нас в путь, я обрадовался. Лучше было ковылять по ярам и холмам, чем находиться среди раздражающих образов.

Уже в полной темноте мы дошли до Роженой Криницы. Это был старинный источник, мимо которого проезжали князья и дружинники еще во времена Киевской Руси, а девушка по имени Рожена поила их прозрачной водой из колодца. Колодец давно утратил свои древние черты. Современное ведро на цепи спускалось вниз. Над колодцем висели бумажные иконки.

Страшно хотелось пить. Инструктор позволил наконец нам выпить столько воды, сколько каждому было нужно. Еще через полтора часа мы вышли на пригорок над хатой, увидели костер и сидевших вокруг него людей. Это была Дневная группа. Потом добрели до своего шалаша, ввалились в него и заснули. Всю ночь мне снилась моя погоня за жуком.

Это был первый опыт запредельных сверхнагрузок в моей жизни, можно сказать, пик всей практики в Бучаке лета 1980 года. Светящийся Змей, Троллидор, карты Черногорца, Растворения ввели меня в круг крайне необычных переживаний. Но все это происходило со мной не по моей воле. Со мной что-то делали наши инструкторы. И получался сногсшибательный результат. Пожалуй, только Растворение было результатом моих усилий, но отнюдь не сверхнапряжения.

В Трахтемирове же все зависело только от меня. Это я сутками перемещался по местности, будучи сосредоточенным только на своей мишени – жуке. Я вставал и бежал вопреки своему изнеможению, удерживал внимание на насекомом, когда нестерпимо хотелось спать. Да, у меня была своя мотивация: я не желал оказаться слабее Волка, Паука и Кобры. Я хотел выглядеть сильным и способным к практикам в глазах наших инструкторовИнструктора, в особенности), но мучительность всего этого трехдневного действа была несоизмерима с желанием кому-то понравиться и кому-то не уступить.

Все основания для продолжения бесконечного бега и сосредоточения отпали уже к концу первого дня. Еще какое-то время я уговаривал себя следовать принятому решению, повторяя как заклинания слова Барбароссы о прекращении существования с отказом от решения. Но потом отпало и это. Я действовал только потому, что стал выше своего тела и рассудка. Не они определяли мои действия, а я сам.

«А я – Я, а я – Я, а Я – Родина моя» – пропел мне как-то Скандинав, и только теперь я понял глубокий смысл этих ернических слов.

На протяжении последующих лет практики запредельные нагрузки усиливались. Позже я понял, что содержание практик было второстепенным, не имело никакого значения, что собственно мы делали. Единственной важной характеристикой была именно их запредельность.

Я проснулся около двух часов дня. Тело болело, но я чувствовал себя отдохнувшим. Рядом с шалашом стояла большая бутыль молока, на развернутой газете лежал хлеб.

Инструктор все же оказался не зверем, а заботливым хозяином. Мы поели и принялись обсуждать свое приключение. Мы еще не вполне понимали, какой смысл был в наших мучениях, но необычный опыт извлек каждый. Для меня, конечно, самым важным было переживание осколка Темноты в сознании.

До вечера нас никто не трогал. А потом снова пришел Инструктор.

– Ну а теперь разберем, что же вы видели, – сказал он. – Вы поняли, что живое рождается из Темноты? Что жуки и змеи вылупливаются из нее?

– Ну, вообще-то жуки и змеи вылупливаются из яиц, – осторожно заметил Паук.

– Да, так событие рождения отражается в Красной Вселенной. И для нее это действительно так. Но в Черной Вселенной нет яиц и личинок. Есть рождающая Темнота. Если внимание смещается в Черную Вселенную, вы обнаруживаете то «вещество», из которого рождается живое.

В нашей обычной Вселенной его нет. Когда вы сосредоточиваетесь на быстро движущемся живом существе, Черная Вселенная начинает просачиваться в нашу реальность. Мы с Рыцарем вам, конечно, немного помогли. Но теперь и у вас появилась возможность подглядывать, что творится в Черной Вселенной.

Мы смотрели на Инструктора с недоумением. Я помнил его рассказ о черных и красных цветах, но никак не мог увязать его со словами о Вселенных.

– Что такое Красное и Черное – это программа следующего года. Пока вам нужно знать, что Красное – это то, что мы видим, а Черное – то, что делаем, – улыбнулся, глядя на наши непонимающие лица, Инструктор.

Я вспомнил любимую поговорку наших инструкторов – «Об этом мы поговорим завтра…».

Оставалось несколько дней до завершения программы. Я пытался сложить в единую картину все, что случилось за эти полтора месяца. Я не понимал ни структуры Эргархии – сообщества деев, ни их целей. Слова о Единице, Двойке, Тройке воспринимались как сказки.

Потрясающие события, в которые я был вовлечен, наводили на мысль о громадных, но неведомых планах. Сочетание грандиозности и непонятности тревожило. Система контроля за подданными в государстве СССР была выстроена почти безукоризненно. Как можно ускользнуть от этой системы, было совершенно непонятно.

Я снова пришел к Толстяку. Мы выпили чаю.

– Ну, говори, – сказал Толстяк, – ты ведь хочешь о чем-то поговорить.

Я начал с самого простого вопроса. Мысль о том, что Локка может быть настоящим руководителем Деев не покидала меня. Деи не позволяли увидеть истинную структуру их общества. Их постоянные маскировки, непонятная иерархия, заставляли подозревать целую систему вводящих в заблуждение ролей.

– Зачем здесь Локка? Я принимаю ваш мир, я чувствую его своим. Но ведь он все время ставит под сомнение все мои достижения и всюду видит фальшь и подлог. И каждый раз я начинаю сомневаться в истинности происходящего. Я вспоминаю свою жизнь и понимаю: то, что показывают мне, не может существовать, что все это сказка. Для чего он?

Локка ненавидит нас и считает своим долгом препятствовать нашей работе. Мы используем энергию его ненависти себе во благо. Каждый раз, когда ты действуешь вопреки сомнению, ты усиливаешь в себе ту сторону сознания, которая не управляется ниточками извне. Это должно быть реальное сомнение. Тогда ты действуешь не потому, что веришь в сказку, а потому, что принимаешь решение. Понятно, зачем нам Локка?

Я кивнул.

– Но, кроме того, Локка работает «санитаром леса». Он отпугивает нестойких, и они навсегда покидают нас. Они рассказывают всем, что наша практика – только игра, розыгрыши, и нас никто не беспокоит.

Толстяк помолчал. Было видно, что он колеблется, говорить дальше или нет.

Наконец он посмотрел на меня своим сочувствующим взглядом и сказал:

Локка — часть системы, но отрицательная часть. Ты ведь математик.

Толстяк явно не был математиком. Его познания в лучшем случае ограничивались знанием начального курса матанализа. Но он попытался объяснить сказанное «математической аналогией», которая больше напоминала алгебраическую поэзию.

– Это как уравнение, в котором есть отрицательные члены. Оно устойчиво благодаря им, иначе был бы положительный перекос. Понимаешь, мы, как уравнение, должны быть равны нулю, иначе мы становимся заметны. На своем уровне Локка уравновешивает положительную часть и дает ей возможность достигать большей амплитуды.

– И что, он один уравновешивает всех вас?

– Он не один. Он же уговаривает почти всех примкнуть к нему и тоже стать отрицательными членами. Некоторые поддаются. Так создается нужный противовес положительной части системы.

– А Локка осознает эту свою роль, или вы используете его «втемную»?

– Осознает. Но отрицательно осознает.

– Это как, что значит «отрицательно»? – ошеломленно спросил я.

– Это ты поймешь, когда познакомишься с отрицательным сознанием. Локка реально думает, что спасает заблудшие души, но отрицательно он знает, что участвует в общем деле.

– Но хоть как-то он это осознает?

– Ну, вот перед тобой три девушки. Они осознают себя? Осознают. А если из этих трех мы забрали шесть. Осталось минус три. Эти «минус три» себя осознают?

Я хотел закричать, что это чушь. Чушь собачья и жонглирование словами. Но вовремя остановился: Толстяк сказал нечто уже совсем несуразное:

– Есть еще и мнимые числа, и мнимые позиции.

Только следующим летом я понял, о чем шла речь.

Я пытался выяснить цели, меры безопасности, но внятного ответа не получил.

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал