Пьеса может играться четырьмя актерами

1. ВМЕСТО ПРОЛОГА

В доме у Сподеков. Это одновременно квартира и зубовра­чебный кабинет.

ШАРЛЬ. Ты с ними говоришь.

КЛАРА. Да нет.

ШАРЛЬ. Нет, говоришь.

КЛАРА. Какая сегодня погода, добрый день, добрый вечер, как дела...

ШАРЛЬ. Вот-вот: как дела.

КЛАРА. Да нет же, это говорится просто так.

ШАРЛЬ. С жестами.

КЛАРА. С жестами? С какими жестами? Шарль, ты меня пугаешь.

ШАРЛЬ. Они входят и, губами отвечая тебе «спасибо, хорошо», глазами сразу задают тебе встречный вопрос.

КЛАРА. Задают мне вопрос?

ШАРЛЬ. Глазами.

КЛАРА. Да нет.

ШАРЛЬ. А ты, ты в ответ склоняешь голову, ты зала­мываешь руки.

КЛАРА. Да нет, никогда в жизни. Зачем, зачем ты так говоришь?

ШАРЛЬ. Ты проводишь их в гостиную...

КЛАРА. В приемную. Ну да, провожу.

ШАРЛЬ. Проскальзываешь туда вместе с ними. Вы достаете свои носовые платки и шепчетесь, промокая глаза.

КЛАРА. Шарль, о чем ты говоришь!

ШАРЛЬ. А потом, опустив голову, они входят ко мне в кабинет, при виде меня вздыхают, качают головой,

взбираются на кресло, опять вздыхают. Потом следуют старательное вытирание глаз, новый вздох, сморкание, еще раз сморкание. А я тем временем жду, когда они со­изволят открыть рот и закрыть глаза.

КЛАРА. Кому же нравится ходить к зубному врачу, Шарль, кому?

ШАРЛЬ. Знаю, никому.

Короткая пауза. Клара вытирает глаза. Натиск, похоже, отбит. Однако он продолжает.

Тем более когда знаешь, что у зубного врача и его жены одна дочь депортирована, а другая в монастыре.

КЛАРА. Я об этом никогда не говорю. Клянусь тебе чем угодно... Никогда-никогда, ни с одним человеком.

ШАРЛЬ. Когда ты не будешь об этом говорить в сле­дующий раз, ты, пожалуйста, скажи им, что по-прежнему нет ничего нового, за исключением одного: раз наша дочь больше не хочет нас видеть, то теперь мы тоже больше не хотим ее видеть.

КЛАРА. Зачем? Ну зачем ты так говоришь?

ШАРЛЬ. Только затем, чтобы ты знала, что сказать, когда ты ничего не говоришь.

КЛАРА. Никогда, никогда в жизни я не скажу ничего подобного. Зачем мне такое говорить?

ШАРЛЬ. Затем, чтобы пациентки прекратили взби­раться на мой трон с таким выражением, будто пришли на похороны. (Смотрит на часы.) Кто сейчас должен прий­ти? (Продолжает, не дав Kлape ответить.) Чтобы они по­берегли свою жалость для тех, кто в ней нуждается боль­ше, чем мы. И главное, главное, чтобы они раз и навсегда перестали торчать у меня в приемной.

КЛАРА. Шарль, ты хочешь разогнать всех пациентов?

ШАРЛЬ. Я хочу полностью обновить свою клиентуру. Да! Я хочу видеть в моем кресле только жизнерадостные физиономии людей, которые ничего не знают ни про нас, ни про наших дочерей. Хочу пациентов, которым плевать на депортированных, на газовые камеры и даже на карме­литок — да благословит их Господь. Хочу, чтобы моими пациентами были одни только бывшие полицаи с гнилы­ми зубами, бывшие коллаборационисты с беззубыми рта­ми и авторши анонимных писем. Чтобы у меня была воз­можность рвать им нервы по живому!

Раздается звонок. Клара, стараясь подавить рыдание, поднимает палец.

КЛАРА. Шарль, звонят.

ШАРЛЬ. Звонят, ну да, звонят, иди открывать. Кто там еще?

КЛАРА. Мадам Сюзанна.

ШАРЛЬ. Мадам Сюзанна и ее молокосос с гнилыми зубами? Мальчишка просто золотая жила для дантиста. Если только дантист не знает, что вслед за составом, ко­торым депортировали его отца, ушел состав, где находи­лась... (Кусает нижнюю губу и трясет головой.)

КЛАРА (шепотом). Ты сам всегда отказываешься брать с нее деньги. Она готова платить, она может, она работа­ет.

ШАРЛЬ. Ну да, конечно, я буду брать деньги с вдовы депортированного! Что ты там возишься со своим плат­ком?

КЛАРА. У меня насморк.

Звенит звонок.

Клара стремительно бросается к входной двери — словно мышка, внезапно вырвавшаяся из когтей кошки.

ШАРЛЬ. Подожди, ты помнишь, что надо сказать?

КЛАРА (не оборачиваясь). Ничего. Сказано тебе, я ей никогда ничего не говорю. Мы с ней никогда про это не говорили.

ШАРАЛЬ. А что тогда она плачет?

КЛАРА. А ты не думаешь, Шарль, что у нее есть свои собственные причины, чтобы плакать? Собственные при­чины!

Звенит звонок.

Иду, иду.

ШАРЛЬ (направляясь в кабинет). Этот звонок, этот мерзкий звонок действует мне на нервы. Напомни, чтобы я его сменил.

Клара открывает входную дверь. Дантист исчезает в своем

кабинете.

На пороге обе женщины быстро обмениваются взглядами и ко­ротко обнимаются. Сюзанна достает носовой платок и мол­ча промокает глаза. Вместе они направляются в приемную.

СЮЗАННА (звонким голосом). Он не приходил?

КЛАРА. Сынуля? Нет, не приходил.

СЮЗАННА. Он был на футболе.

КЛАРА. Он играет в футбол?

СЮЗАННА. Мы с ним договаривались встретиться у подъезда, но я смотрю, уже много времени, и подумала, что он поднялся, не дожидаясь меня.

КЛАРА. Ну что вы, мадам Сюзанна, он бы так не по­ступил.

Обе женщины прошмыгивают в приемную. Теперь Сюзанна глазами уже откровенно спрашивает Клару, как дела. Жена дантиста качает головой, что означает «ничего нового», и одновременно прикладывает палец к губам, призывая молчать. Сюзанна жестом показывает, что поняла, потом, ка­чая головой, шепчет.

Они снова обнимаются. Появляется дантист. Обе женщины вздрагивают, словно застигнутые на месте преступления.

ШАРЛЬ. Добрый день, мадам Сюзанна.

СЮЗАННА. Добрый день, доктор.

ШАРЛЬ. Вы одна?

СЮЗАННА. Он будет с минуты на минуту.

КЛАРА. Он идет с футбола.

ШАРЛЬ. Так, так, значит, он играет в футбол... При том, что носит очки!

СЮЗАННА. Он их снимает, доктор, теперь он их сни­мает. Он мне уже две пары разбил.

ШАРЛЬ. И он видит мяч без очков?

СЮЗАННА. Это же футбольный мяч, доктор.

КЛАРА. Он большой, ты же прекрасно знаешь, Шарль.

ШАРЛЬ. Пока его нет, чтобы не терять времени, да­вайте посмотрим ваш кариес.

СЮЗАННА. У меня нет кариеса, доктор.

ШАРЛЬ. Зовите меня лучше herr professor.

СЮЗАННА. Как, простите?

ШАРЛЬ. «Доктор» мне не нравится.

КЛАРА. Что ты такое говоришь! Да зовите его, в кон­це концов, просто «месье Шарль», мадам Сюзанна. Он просто шутит с вами.

СЮЗАННА. У меня всегда были хорошие зубы.

Пока она взбирается на кресло, у нее вдруг вырывается рыдание. Вторя ей, готова разрыдаться и Клара, которая отворачивает­ся и делает вид, что сморкается.

ШАРЛЬ. У вас нет кариеса и вы плачете? Плакать должны я и моя жена! Если ни у кого не будет кариеса, что будет с нами?

СЮЗАННА. Я не плачу, с чего бы я стала плакать, док­тор? Спасибо, я уже наплакалась. (Сидит в кресле с откры­тым ртом.)

ШАРЛЬ. В таком случае вы в прихожей подцепили Кларин насморк. (Осматривает ее.) Мальчик пошел не в вас, у него все зубы гнилые.

СЮЗАННА. В войну ему не хватало сахара.

ШАРЛЬ. Сахар вреден для зубов. Вы, по крайней мере, не пичкаете его сладостями?

СЮЗАННА. Сладостями? Да где же я их возьму, эти

сладости?

ШАРЛЬ. У американцев.

СЮЗАННА. И что, разве у меня есть знакомые амери­канцы?

ШАРЛЬ. К двадцати годам у него во рту не останется ни одного зуба.

СЮЗАННА. У кого, у моего сына?

ШАРЛЬ. Если только он не начнет наконец соблюдать гигиену.

СЮЗАННА. Он ее соблюдает, конечно же, соблюдает.

ШАРЛЬ. Каждое утро?

СЮЗАННА. Конечно, каждое утро умывается.

ШАРЛЬ. И чистит зубы?

СЮЗАННА. Конечно, чистит. Кроме тех случаев, ког­да поздно просыпается. Он не любит опаздывать.

ШАРЛЬ. Оно и заметно...

СЮЗАННА. Я имею в виду, в школу.

ШАРЛЬ. А если не успел утром, то наверстывает вече­ром?

СЮЗАННА. Как это? Чистить зубы вечером?

КЛАРА. В Америке так принято.

СЮЗАННА. Вечером он спит на ходу, ему обязатель­но нужно много спать.

ШАРЛЬ. Прекрасно, к двадцати годам у него во рту не останется ни одного зуба. Ему поставят протез, его мож­но чистить отдельно, в стакане с водой, который будет сто­ять рядом с кроватью.

Клара и Сюзанна вместе устремляются к входной двери. Шарль остается стоять возле пустого кресла. Дверь открыва­ется, появляется ребенок, точнее, взрослый актер, который в данном случае выступает в роли автора, когда тот был ребенком. Короткое затемнение. Следует монолог актера.

АКТЕР «НА ВСЕ РУКИ». Здравствуйте, я «автор», ну то есть актер, которому поручено изображать автора. В данный момент ему, то есть автору, лет одиннадцать-двенадцать, он только что был на футболе. Его мать в кон­це концов купила ему полное спортивное обмундирова­ние. В тот день ему не хватало только наколенников. Пару месяцев спустя, сразу после того как они у него появи­лись, он с футболом расстался. Без очков он не мог даже ориентироваться на поле. Он бегал туда-сюда и никогда не попадал по мячу. Когда он слышал крики: «Навес, навес», то понимал, что надо беречь череп: он обхватывал голову обеими руками и не двигался. Тем не менее, один раз мяч попал в него — со всего маху, при этом угодив между ног. Сильнейший удар прямой наводкой, который он перехва­тил и отбил своей третьей ногой. Какое-то время после этого ему казалось, что он уже никогда не сможет писать. Этот памятный поступок, спасший его команду от гола, положил конец его футбольной карьере.

В то время у автора во рту было столько дыр, что ему приходилось значительную часть свободного времени про­водить в «пыточном кресле» месье Шарля, имевшего при­вычку, поднося к его зубам какой-нибудь инструмент, сра­зу начинать покусывать нижнюю губу. Надо признаться, что месье Шарль внушал ему жуткий страх. Сколько раз он хотел поменять врача. Но его мать в ответ на очередную просьбу всегда повторяла: «Он так страдал во время вой­ны». «Но и ты тоже страдала», — возражал он. Да, но, судя по всему, меньше, чем дантист и его жена. Так что же, дочь, не вернувшаяся из концлагеря, весит больше, чем пропавший без вести отец или исчезнувший муж? Где те весы, на которых взвешивается страдание, где стандартный метр, измеряющий боль? «Он по-прежнему стра­дает», — шептала Сюзанна, вытирая глаза своим носовым платочком. А раз так, раз он страдал по-прежнему и очень сильно, то дважды в неделю — в то время зубной нерв уда­лялся в несколько приемов — так вот, дважды в неделю автор (он же Жан-Клод, он же ЖК) был вынужден уса­живаться в «пыточное кресло» месье Шарля. Иногда Сю­занне, несмотря на занятость на работе, удавалось его со­провождать. Официально — чтобы поддержать сына, в действительности — чтобы поддержать Клару и узнать, как развивается трагедия. Для лучшего понимания этой самой трагедии, которую автор, по его собственному признанию, не сумел или не захотел построить по классическому об­разцу, я должен уточнить, что помимо автора в детском возрасте я в этой пьесе играю еще и большинство мерзав­цев и всевозможных зануд, с которыми сталкивается чета Сподек — Шарль и его любящая и скрытная супруга Кла­ра, урожденная Давидсон. А кроме того, я буду участвовать в античном хоре, как это принято во всех незубных, так называемых классических трагедиях. Действие происхо­дит, как вы, надеюсь, уже догадались, после Второй миро­вой войны. Что, простите? Ну вы слышали про Вторую мировую войну? Давнишняя история, согласен. Но в тот момент для Сподеков, Сюзанны, автора, его брата и дру­гих... для миллионов других это было совсем свежее, так сказать, новостное событие. Если я говорю слишком мно­го, не стесняйтесь свистеть или покидать зал, как настоя­щие современные зрители, для которых Вторая мировая — это навязшее на зубах старье, наподобие того, чем была для автора, когда он был ребенком, война 1870 года между Францией и Пруссией, или потеря Эльзаса и Лотарингии, или та же Парижская Коммуна. «Когда вновь придет цве­тение вишен?»... Кто помнит сегодня этот вкус пепла во рту отцов, кто помнит обжигающую горечь слез в глазах матерей? И кто помнит этих рахитичных детей с дырявыми легкими - нервных, до того нервных...

— Доктор, они по ночам кричат во сне.

— Это глисты.

И вот вам, пожалуйста, уже трагедия...

— Это глисты, мадам Сюзанна. Давайте им перед сном чайную ложку глистогонного отвара «Луна», а утром пол­ную столовую ложку рыбьего жира.

Все, все, вы правы, закругляюсь. Чувствую, мои това­рищи-актеры в нетерпении, а уж вы-то, конечно, и вовсе изнемогаете.

Итак, автор в детском возрасте (он же Жан-Клод, он же ЖК) вошел, Клара его поцеловала, Сюзанна отругала за опоздание, он взобрался на «пыточное кресло», вытянул голые кривые ноги, открыл рот. Шарль осмотрел его, об­наружил новую дырку и новый склад невычищенных ос­татков пищи, покусал свою нижнюю губу, а затем вынес приговор...

ШАРЛЬ. Через двадцать лет у тебя во рту будет стоять аппарат.

АКТЕР «НА ВСЕ РУКИ». Ребенок изобразил понима­ние, а потом спросил: «А что за аппарат?»

Затемнение.

2. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Звонок.

Актер «на все руки» в белом халате открывает входную дверь. Входит Шарль. На нем обычный городской костюм.

ШАРЛЬ. Новый?

МУЖЧИНА. Простите?

ШАРЛЬ. Звук. Звонок. Вы поставили новый звонок. Противный.

МУЖЧИНА. Вы бывший пациент? Здравствуйте. Очень рад, у меня сохранились все карты моего предше­ственника.

ШАРЛЬ. Весьма предусмотрительно.

МУЖЧИНА. Увы, никого из его бывших пациентов у меня не бывает.

ШАРЛЬ. Я знаю, в чем причина.

МУЖЧИНА. Прошу вас, пройдите в приемную.

ШАРЛЬ. Она там же, где и раньше?

МУЖЧИНА. Я сменил только звонок. Прошу вас, если вас не затруднит...

ШАРЛЬ. Зачем? Я Шарль Сподек, хирург-стоматолог.

МУЖЧИНА. Вы явились, чтобы устроить скандал?

ШАРЛЬ. Какой такой скандал?

МУЖЧИНА. Я вам не советую.

ШАРЛЬ. Я пришел к себе домой.

МУЖЧИНА. К себе домой? Послушайте, тут не место и не время для шуток. Я работаю.

ШАРЛЬ. А я как раз настроен шутить.

Появляется женщина. Она тоже в белом халате.

ЖЕНЩИНА. Что здесь происходит? МУЖЧИНА. Да вот, этот тип, непонятно откуда взял­ся.

ШАРЛЬ. Из чулана, мадам, из темного чулана с барах­лом.

МУЖЧИНА. И, видите ли, заявляет, что пришел к себе домой.

ЖЕНЩИНА. Зубоврачебный кабинет и квартира на момент их приобретения не имели владельца! Все доку­менты на покупку были завизированы в префектуре и в комиссариате по... (Обрывает фразу.)

МУЖЧИНА (подхватывает с излишней поспешностью)....в коммерческом суде, в совете Корпорации врачей...

ШАРЛЬ. У меня есть подозрение, что вы не совсем в курсе последних событий.

МУЖЧИНА (после паузы, про себя). Так я и знал. И на­до же, чтоб именно мне так повезло. От них никогда не будет спасенья: сплошные неприятности...

ЖЕНЩИНА. Так, все, хватит, месье. Ступайте, сту­пайте отсюда! Выйдите вон из моей квартиры, не то я вызову полицию!

ШАРЛЬ. Полиция больше не на вашей стороне, мадам.

ЖЕНЩИНА. Что вы хотите сказать? Если не уйдете по-хорошему, вас отсюда выведет мой муж. Ну-ка, Рене!

ШАРЛЬ. После всего, что я пережил, мадам, уйти от­сюда меня уже не сможет заставить никто, даже Рене.

ЖЕНЩИНА. И таким вот образом вы рассчитываете заслужить хорошее отношение к себе?

ШАРЛЬ. Чье именно отношение, мадам?

ЖЕНЩИНЫ. Советую не слишком выпендриваться. Нет, ты только погляди, какая наглость!

МУЖЧИНА. Не пытайтесь выместить на французах злобу за то, что вам досталось от немцев.

ЖЕНЩИНА. Нам тоже пришлось, знаете ли, хлебнуть! К тому же мы-то оставались в Париже, мы-то не отсижи­вались!

МУЖЧИНА. Вы являетесь без предупреждения, выда­ете себя за пациента. Нет, позвольте, так себя не ведут!

ШАРЛЬ. У вас есть две недели на то, чтобы освободить помещение. Это ровно на четырнадцать дней больше, чем в свое время было дано мне. Оставляю вам свежий номер «Журналь офисьель», почитайте, очень познавательно.

МУЖЧИНА. Встретимся в суде, месье.

ШАРЛЬ. Поостерегитесь, сегодня даже судьи перебе­жали на другую сторону.

ЖЕНЩНА. Да что вы говорите!

Затемнение.

ХОР. Две недели обернулись тридцатью месяцами. И это несмотря на изданные декреты и на вмешательство недавно созданного Управления по реституции имущества жертв грабительских законов и мер. Честнейший покупа­тель Рене Бертран оказался ветераном Первой мировой, за участие в ней награжденным крестом. Только благодаря поддержке совета Корпорации стоматологов, в те самые дни сменившего распущенную зубоврачебную секцию со­вета Корпорации врачей, Рене Бертрану в конце концов подыскали кабинет напротив, в ста метрах от квартиры Сподеков, чтобы крестоносец не стал несчастной жертвой еврейской реинтеграции.

Париж, 15 октября 1942 года

Господину генеральному комиссару по еврейс­ким вопросам

Париж, площадь Пети-Пэр, 1

Господин комиссар!

Я, нижеподписавшийся Рене Бертран, ветеран войны 14—18 годов, имеющий крест «За боевые за­слуги», дипломированный хирург-стоматолог, сто­процентный француз, в настоящее время практику­ющий в Кламаре (департамент Сена) и желающий получить в Париже зубоврачебный кабинет, освобо­дившийся в соответствии с применением на прак­тике антиеврейских законов, имею честь просить у находящихся в вашем ве­дении служб указаний, коими следует с этой целью руководствоваться, а также предоставления мне списка свободных кабинетов, расположенных в X, XI, XVIII и XX округах Парижа.

Заранее благодарю и прошу Вас, господин ко­миссар, принять мои заверения в высоком к Вам почтении.

Подпись: Рене Бертран

Комиссариат по еврейским вопросам

Господину Рене Бертрану

В ответ на ваше письмо от 15 октября 1942 года направляю вам список зубоврачебных кабинетов, переданных в ведение временных управляющих.

Прошу вас связаться с указанными управляющи­ми, а также с зубоврачебной секцией при совете Корпорации врачей.

С уважением...

ХОР. В течение трех лет, что длилась судебная проце­дура, Шарль работал на полставки в стоматологическом диспансере, что на улице Паради. Что касается Клары, то она устроилась отделочницей в ателье по пошиву мужской одежды. В этот период у них оказалось достаточно сво­бодного времени, чтобы расшифровать для себя точное значение слова «депортированный». В частности, они узнали, какая судьба была уготована их младшей дочери Жанетте, арестованной в тот момент, когда она выходила из школы. Своей старшей дочери они сообщили об этом письмом. Дело в том, что настоятельница монастыря кар­мелиток, куда они поместили старшую сразу после арес­та младшей, во время их первого визита объявила Споде-кам, что еще в начале 1944 года из понятных соображений безопасности переправила их дочь куда-то в Испанию, в другое заведение их общины, где та и продолжала нахо­диться. Со здоровьем, по словам настоятельницы, у нее все было в полном порядке, и она получала очень хорошее образование. Во время второго посещения монастыря Сподеки сообщили настоятельнице о своей готовности немедленно отправиться в Испанию, с тем, чтобы забрать очь. Настоятельница со всей предупредительностью объяснила им, что весть о гибели младшей сестры, изло­женная в письменном виде, к тому же, по всей вероятно­сти, без должной деликатности, настолько глубоко по­трясла и опечалила девушку, что у той, чтобы оправиться, возникла потребность — разумеется, только на время — в уединении, покое и стабильности.

Видя смятение Шарля и Клары, настоятельница посо­ветовала им написать теперь уже правильное, полное на­дежды письмо, которое помогло бы их дочери пережить эту страшную и горестную потерю.

Сподеки согласились с ее мнением и вернулись на чер­дак, в комнату для прислуги, в которой тогда жили. Кла­ра стала старательно сочинять полные надежды письма, которые оставались без ответа. А Шарль с небывалым рве­нием взялся отвоевывать свой «пыточный трон».

3. НАСТОЯТЕЛЬНИЦА

В темноте звучит песнопение «К тебе, Земля обетованная», сло­ва которого едва различимы.

Народ, избранник Бога,

Кочевник в бескрайней пустыне,

Бежав от вражды и от рабства,

Под небом лазурным шагает.

Идет он к земле далекой,

Богом обещанной предкам,

Где в безмятежном мире

Излечатся все страданья.

К тебе, земля обетованная,

Народ, избранник Бога, руки тянет.

К тебе, земля обетованная,

Он сердцем всем и верой обращен,

К тебе, земля обетованная,

Шагает он сквозь битвы и страданья,

К тебе, земля обетованная, к тебе!

В кабинете Настоятельницы. Стол, распятие, несколько стульев. Все аскетично, однак, без чрезмерности. Шарль и Клара ждут. Каждый из них, независимо друг от друга, рассеянно вслушивается в звучащее вдалеке песнопение. Входит Настоятельница — довольно молодая, несмотря на занимаемую должность, женщина. Они встают, она делает им знак садиться. Садится в свою очередь и приветственно улы­бается им простой и естественной улыбкой.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. У меня очень хорошие новости от нашей... вашей горячо любимой дочери. И она поручи­ла мне передать вам свой самый нежный привет.

КЛАРА. Спасибо. Почему она не отвечает на наши письма?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Она пожелала временно ук­рыться от мирской суеты.

КЛАРА. И ее родители — часть этой мирской суеты?

ШАРЛЬ (резко). Когда можно с ней увидеться? Или хотя бы поговорить с ней по телефону?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Она прежде всего желает, что­бы вы как можно скорее вновь обрели спокойствие и внут­ренний мир. И если позволите добавить от себя личный совет, то я настоятельно призываю вас обратиться к мо­литве, чтобы черпать в ней силы и утешение.

Пауза.

ШАРЛЬ (решившись). Ей известно и вам тоже, что мы не являемся прихожанами вашей церкви.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА- И тем не менее евреи тоже мо­лятся. Молитесь, молитесь.

ШАРЛЬ. Я в равной мере не молюсь как вашему Богу, так и так называемому моему.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Я с трудом вас понимаю.

ШАРЛЬ. Моя жена и я атеисты. Хотя в самом слове «атеист», на мой вкус, уже содержится слишком много ре­лигиозного подтекста.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. И вы еще удивляетесь...

ШАРЛЬ. Удивляюсь чему?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Что ваша дочь ищет иного пути. Пауза.

КЛАРА. Мы ничему не удивляемся, мы просто хотим ее видеть, хотим иметь возможность прижать ее к груди и плакать. Не понимаю, почему это должно касаться Бога или кого-то там еще.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА (протягивая ей лист почтовой бумаги серо-голубого цвета, украшенный крестом). Изложи­те письменно ваше пожелание, я сама его ей передам, рас­сказав о вашем посещении.

Пауза. Клара начинает писать, потом комкает бумагу. На­стоятельница протягивает ей другой лист — тоже серо-го­лубой. Шарль ходит взад-вперед по кабинету. Настоятельница ждет.

Клара ставит подпись под письмом, затем протягивает перо Шарлю. Тот качает головой в знак отказа. Тогда Клара про­тягивает листок Настоятельнице. Та складывает его вчет­веро и помещает в конверт тоже серо-голубого цвета, при этом обращаясь к Шарлю с вопросом.

Есть одна вещь, господин Сподек, которую я, вы уж меня простите, никак не могу понять. Вы говорите, что не ве­рите в вашего Бога, но при этом вы себя считаете челове­ком... еврейского происхождения, так ведь?

КЛАРА. Говорите просто «евреем», сестра моя.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Хорошо, евреем. Но разве мож­но быть евреем и при этом не исповедовать еврейскую веру?

Пауза.

ШАРЛЬ. Мадам, матушка, сестра, игуменья или каквас там положено называть, я в данный момент чересчур возбужден, чтобы поддержать обмен мнениями на эту тему. Если бы я не сдерживал себя изо всех сил, я бы стал вопить что есть мочи. Что есть мочи. (Зажимает себе рот кулаками.)

КЛАРА (шепотом). Шарль, я тебя умоляю...

ШАРЛЬ (после паузы, взяв себя в руки). Я не присоединя­юсь к инициативе моей супруги. Я со своей стороны хочу и требую, чтобы наша дочь немедленно пришла сюда и ска­зала мне, глядя в глаза: «Папа, это я и только я сама захоте­ла заточить себя в монастыре и уйти от мирских забот».

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Она ни в коем случае не жела­ет уйти от мирских забот, она хочет приносить пользу людям.

КЛАРА. Тем, что отгородилась от своих родителей?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Тем, что приблизилась к Нему, к тому, кто есть вера, любовь, надежда и воскресение.

ШАРЛЬ. Прекрасно. Пусть она придет сюда и скажет это мне. Я имею на это право, и Клара тоже. Это все, чего я хочу. И потом больше не будем к этому возвращаться. Я просто хочу вам самым мирным образом заметить, что она еще несовершеннолетняя.

Пауза.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА (обращаясь к Кларе). Я передам ей ваше письмо.

КЛАРА. Где она сейчас находится?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Где бы она ни находилась, от­ныне она знает, что Он ее хранит {движением подбородка показывает на распятие). И именно это сегодня для нее важнее всего. Когда-то вы нам доверили свою дочь, опа­саясь за ее жизнь. Мы приняли ее и сделали все от нас зависящее, чтобы отвести от нее опасность. Сегодня в опасности ее душа, ее внутреннее равновесие. Ее пугают варварство и варвары. Она еще не знает до конца, дей­ствительно ли Он позвал ее. Она ищет. Она, полагаю, как и вы, во тьме, но она уже разглядела свет. Она борется с отчаянием, которое переполняет ее сердце с тех пор, как она узнала о гибели своей любимой сестры. Вместе с тем она ощущает в себе желание жертвовать собой, преодоле­вать себя, жить. Она переживает решающий момент вы­бора между отчаянием и верой.

ШАРЛЬ. Как она может выбрать, она ничего не знает о жизни.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Желтая звезда на груди, обла­вы, бегство, родная сестра, обращенная в пепел. И вы го­ворите, она ничего не знает о жизни? Знает чересчур мно­го и нуждается в том, чтобы найти во всем этом смысл.

ШАРЛЬ (едва не срываясь на крик). Не существует во всем этом смысла!

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Для вас — возможно. Наверня­ка. Но речь о ней. Ей необходимо найти если не смысл, то хотя бы выход.

ШАРЛЬ (в свою очередь указывая на распятие). И вы­ход — вот это?

Настоятельница не отвечает.

КЛАРА. Она далеко отсюда?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. В настоящее время в северной части Бельгии.

ШАРЛЬ. С ума сойти! Это сколько же у вас загранич­ных филиалов? Всякий раз она на новом месте. В сорок втором я доверил вашей коллеге еврейского ребенка!

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Юную девушку.

ШАРЛЬ. Еврейскую!

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Неверующую, как вы сами ска­зали. Она останется, как и вы, еврейкой, но по вере и ве­роисповеданию будет христианкой. Таков ее выбор. Она денно и нощно молится о вас, помолитесь и вы о ней.

ШАРЛЬ. До чего приятно с вами беседовать: абсолют­но то же самое, что биться головой о стену.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Вы натыкаетесь на стену отто­го, что упорно продолжаете бродить впотьмах.

КЛАРА. Сестра моя, умоляю вас, устройте нам посеще­ние, хотя бы короткое.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Дождемся сначала ответа на ваше письмо.

КЛАРА. Но она никогда нам не отвечает!

ШАРЛЬ. Перед кем, перед чем мы, Клара и я, должны пасть на колени или бить себя в грудь с покрытой головой, чтобы получить это право — снова увидеть свою дочь, единственную, которая у нас осталась?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Не кажется ли вам, что этот титул «единственной оставшейся у вас дочери» — слиш­ком тяжелая ноша для хрупких плеч юной девушки, что­бы нести ее без помощи Бога?

Затемнение. В темноте снова звучит песнопение. Вторая строфа.

4. БЕЗ НАЗВАНИЯ

ХОР (цитируя официальный текст).

Временное правительство Французской Республики

Министерство финансов

Управление по реституции имущества

жертв грабительских законов и мер

Париж, Второй округ,

Банковская улица, 1

Основание: дело № 2196 ФС

Париж, 17 августа 1945 года Господину Шарлю Сподеку

Уважаемый господин Сподек!

В целях осуществления контроля за исполнением распоряжений, содержащихся в по­становлении № 45770

от 21 апреля 1945 года и касающихся реституции проданного или уничтоженного имущества жертв актов хище­ния,

совершенных вражеской стороной или с согласия оной, имею честь просить вас заполнить анкету, напечатанную на обратной стороне данного письма, и выслать мне ее ближайшей почтой.

Подпись: НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ ПО РЕСТИТУЦИИ

ВОПРОСЫ АНКЕТЫ

— Возбудили ли вы судебное дело об оспаривании недействительности судебного решения согласно статье 1 постановления № 45770 от 21 апреля 1945 года?

— Обратились ли вы в суд с требованием об отмене судебного решения согласно статье 11 упомянутого выше постановления?

— Если да, то в какой именной суд (гражданский или коммерческий)

и в каком городе?

— Каков был результат вашего обращения в органы правосудия? (При необходимости просьба приложить текст вынесенного постановления).

— Была ли вами либо лицом, приобретшим вашу собственность,

подана апелляция по поводу решения суда?

— Было ли принято решение по поданной апел­ляции,

и если да, какое именно? (Просьба приложить текст судебного решения.)

— Заключили ли вы мировое соглашение с лицом, которое приобрело ваше имущество?

— Если да, засвидетельствовали ли вы его офи­циально,

как того требует статья 26 постановления № 45 770?

— Намерены ли вы требовать защиты ваших инте­ресов?

В конце концов узурпатор был изгнан, после чего Шарль и Клара написали письмо с требованием о немед­ленном возвращении их дочери в родительский дом. От­правили его заказной почтой (так им посоветовал один хо­роший знакомый, имеющий опыт в подобных делах) и стали ждать ответа.

5. МЫСЛИ ВСЛУХ

Шарль в ночной пижаме сидит на своем «пыточном троне», на который падает мертвенно-бледный свет врачебной лампы.

ШАРЛЬ. Я с ней в ее монастыре. Сверлю пациенту зуб и вдруг вижу себя стоящим перед ней на коленях со сло­женными ладонями. Что я тут делаю? Мне здесь не мес­то. Ей здесь не место. Снова принимаюсь сверлить. Глаза пациента сверлят мой рот. Изо всех сил стараюсь не кусать нижнюю губу. Я делаю пациенту больно. Он морщится, дергает носом, но молчит. Я так страдал в войну, я по-пре­жнему страдаю. Я мог бы бормашиной продырявить ему щеку — он бы ничего не сказал. Он тоже так страдал в войну и по-прежнему так страдает. Он потерял жену, де­тей, родителей. Он приезжает издалека, чтобы здесь стра­дать вместе со мной. Садится в метро на станции «Сталин­град» — он гордится тем, что живет у «Сталинграда». Неужели у тебя там по соседству нет зубного врача, кото­рому ты бы мог все это рассказывать? Ты мне все это уже рассказывал, когда я работал в районном диспансере, за­чем меня и дальше преследовать? Зачем ездить на станцию «Шато-Руж»? Это даже не прямая линия! Как хорошо, когда приходят случайные пациенты. А еще лучше те, ко­торые думают, что пришли к моему узурпатору-крестонос­цу. Те, которые без стеснения в сердцах отталкивают мою руку при малейшей боли, при малейшем страхе, те, кото­рые кричат, которые протестуют. С ними мне не грозит мысленно перенестись в монастырь и разгуливать по его галереям с монашками, распевающими во всю глотку «К тебе стремлюсь, о Боже!». Или оказаться в вагоне с Жанет­той, или слышать лай эсэсовцев и их собак. Нет, с теми, которые отталкивают мою руку, я занимаюсь своим пря­мым делом — борьбой со страхами и муками, которые сам же вызываю и сам же утихомириваю. «Хватит! Мне боль­но!» — кряхтит случайный пациент. Сбрасываю ногу с педали, бормашина чихает, я меняю иглу, после чего смот­рю ему пристально в глаза: «Еще чуть-чуть, и все будет кончено». Клятва зубодера, и я снова погружаюсь в недра его рта, выискивая затаившуюся там гниль. Он снова вздрагивает, он ворчит, он стонет. «Ну довольно, пере­станьте дергаться, а не то я сделаю вам больно». По край­ней мере, он не приговорен пожизненно. Вращает глаза­ми во все стороны, зовя на помощь. «Терпение, терпение, всякому визиту к дантисту приходит конец, всякой дыр­ке находится пломба, всякий нерв удаляется — в крайнем случае вместе с зубом. Невелика потеря, поставим хоть десять новых». — «Поставьте мне ослепительно-белый, если уж платить, пусть хотя бы будет видно, за что!» — Ну вот, сплюньте, готово, если через час-два будет болеть, примите аспирин, сегодня на этой стороне не жуйте, а после этого ваш зуб не будет болеть уже никогда, никогда в жизни». Кто умертвит мою боль? Никого. Нет такого аспирина, нет такого веселящего газа, нет конца. Пожиз­ненно. Приговорен. (Замолкает, потом выключает свет и остается сидеть в темноте. Через какое-то время продол­жает.)

Приговорен бродить по монастырям и задыхаться в душе с Жанеттой...

Затемнение.

6. НОЧЬ

ХОР. Детей, потерявших родителей, называют сирота­ми. Но каким словом называть родителей, потерявших детей? Нет такого слова. Может быть, оно есть на идише? Должно быть. Если нет, надо срочно придумать. Не хва­тает одного слова, особенно на идише. Слова необходимо­го, слова нарицательного, слова полезного. Слова для обо­значения родителей, потерявших своих детей.

Ночи у Сподеков бывали длиннее, чем дни. Они ходи­ли оба из комнаты в комнату. «И будет у тебя сто домов, и в каждом доме по сто комнат, и в каждой комнате по сто постелей. И каждую ночь будешь ты бросаться из одной постели в другую, никогда не находя покоя». Ночами Спо­деки бродят, пересекаются, наталкиваются друг на друга и иногда даже друг с другом разговаривают по-человечес­ки. Или почти по-человечески.

Шарль восседает на «пыточном троне».

КЛАРА. Что мы за родители такие, если единственный оставшийся у нас ребенок отвернулся от нас?

ШАРЛЬ (читая «Монд», после паузы). А что за вопро­сы у тебя такие? Если нет других, иди спать.

КЛАРА. Сам иди.

ШАРЛЬ. Я в отличие от тебя читаю газету и не задаю вопросов.

КЛАРА. Что они там пишут?

ШАРЛЬ. Третья мировая война.

КЛАРА. Уже?

ШАРЛЬ. Уже! Они об этом пишут многие месяцы, годы, а ты говоришь «уже»!

Пауза.

(Возвращается к ее вопросу.) Внуши себе, что она вышла замуж и уехала. Все девочки рано или поздно уезжают из родительского дома.

КЛАРА. В обмен родители получают внуков.

ШАРЛЬ. Обойдемся.

КЛАРА. Они становятся дедушками-бабушками, деду­лями-бабулями, зейдэ-бубэ.

Пауза. Шарль читает газету.

Шарль, что мы сделали не так?

Пауза. Он по-прежнему читает. Она продолжает.

Если бы забрали нас с тобой, а не Жанетту, они бы обе хорошо устроились в жизни. Нашли бы себе двух хороших мужей, а своих первенцев назвали бы Шарль или Клара. И рассказывали бы свекрам и свекровям, какие мы у них были замечательные родители. И их мужья и дети тоже хранили бы о нас память. И они бы даже ходили по празд­никам в синагогу и заказывали бы там по нам поминаль­ные молитвы. Зажигали бы свечи...

ШАРЛЬ (обрывает ее, не отрываясь от газеты). От од­ной остался пепел, другую погребли заживо. Иди спать!

Пауза.

КЛАРА. Помнишь лето тридцать седьмого в Аркашоне?

ШАРЛЬ. Аркашон был в тридцать восьмом.

КЛАРА. Хорошо, в тридцать восьмом. Ты закрыл ка­бинет почти на месяц.

ШАРЛЬ. Тогда это было в тридцать седьмом в Ульгате.

КЛАРА. Они все время носились, смеялись, прыгали на волнах. А ты каждую минуту кричал им, чтобы выхо­дили из воды. «Они не умеют плавать, и я тоже не умею!» Ты всегда боялся, Шарль, всегда.

ШАРЛЬ. Ну да. Именно так я понимал профессию отца: без конца бояться, никогда не выпускать ситуацию из-под контроля, всегда готовиться к худшему.

КЛАРА. И худшее из худшего обрушилось на нас.

Пауза.

Знаешь, я тоже боялась.

Пауза.

Боялась за них, всегда.

ШАРЛЬ. Если любовь мерится аршином страха, кото­рый родители испытывают за своих детей, ни один ребе­нок в мире не был так горячо любим, как наши девочки!

Пауза. Он снова погружается в газету, закрыв ею лицо.

КЛАРА. Шарль.

Он не отвечает.

Что если поступить, как велела сестра?

ШАРЛЬ. Какая сестра? О чем ты еще?

КЛАРА. Настоятельница.

ШАРЛЬ. А что она велела?

КЛАРА. Молиться.

ШАРЛЬ. Молиться?

КЛАРА. Если снова прийти туда и сказать, что мы со­гласны принять... и даже потом молиться, если это может нас приблизить к..

ШАРЛЬ (швыряя газету на пол). Что ты говоришь? Что ты говоришь?

КЛАРА. Не кричи, я просто хочу сказать, что раз мы все равно уже ни во что не верим, то почему бы не...

ШАРЛЬ (обрывая ее). Нет уж, извини! Извини, мы ве­рим, верим!

КЛАРА. Верим во что, Шарль?

ШАРЛЬ. В это.

КЛАРА. Во что «в это»?

ШАРЛЬ. В то, что мы не верим! Вот! Это и есть то, во что мы верим, это наша вера, наша религия: не верить! И с каждым днем я в это верю все больше. И вообще, что ты хочешь заставить меня сказать? Что, подумай? Мы евреи, Клара, евреи, ты понимаешь, что это такое? Ты понима­ешь, что это означает?

КЛАРА. В любом случае она сказала, что можно спо­койно оставаться евреями, даже если принять...

ШАРЛЬ (внезапно). Клара, иди спать! Иди спать! Ос­тавь меня в покое! Оставь меня в покое! Дай мне подгото­виться к Третьей мировой войне в обстановке хладнокро­вия и безмятежности!

КЛАРА. Шарль, мы разговариваем.

ШАРЛЬ. Нет, нет, иди спать! Иди спать, не дожидаясь, пока я начну уже по-настоящему орать!

КЛАРА. Шарль, соседи спят.

ШАРЛЬ. И что с того? Думаешь, я боюсь их разбудить? Боюсь, да? Когда полицаи и гестаповцы явились к нам в дом, они, как ты помнишь, тоже спали, эти твои соседи! Весь мир спал! Ты хочешь, чтобы я открыл окно и принял­ся орать?

КЛАРА. С тобой невозможно разговаривать.

ШАРЛЬ. Да, невозможно, особенно если нести полную чушь.

КЛАРА. Шарль...

ШАРЛЬ. Полную чушь! Нет, ты сама слышала, что ты сказала, ты слышала, что ты сказала? Ты предложила мне принять другую веру. Мне! По-твоему, раз не веришь в какого-то определенного Бога, можно вот так отказаться от своих убеждений? Как ни в чем не бывало поменять Ветхий Завет на их Новый? Никто в моей семье, никто и никогда не принимал другой веры.

КЛАРА. Но они были верующими, Шарль, а мы...

ШАРЛЬ. В моей семье — никто никогда! Слышишь, никогда?

КЛАРА. И в моей тоже, с чего ты взял?

Они замолкают. Негромкое песнопение постепенно, волнами, заполняет пространство. Клара внезапно встает и, сдерживая рыдания, уходит в спальню.

ШАРЛЬ. Вот так, вот так... (Снова взбирается на свое врачебное кресло, укладывается на нем, закрывает лицо га­зетой, пытаясь таким образом заснуть.)

Песнопение растворяется в тишине и в голосе Клары.

ГОЛОС КЛАРЫ. Иди ложись спать, я больше не буду об этом... Все это так, одни разговоры... Ну, иди же...

Шарль не двигается. Пауза затягивается. Затемнение.

7. ПО-ПРЕЖНЕМУ НОЧЬ

ХОР. Не желая испытывать терпение жадных до тео­логических споров читателей, слушателей или зрителей, а также тех, кто ищет точного и сжатого определения в качестве ответа на вопрос «Так что это такое — ев­рей?» — в особенности когда он, этот самый еврей, объявляет себя неверующим, автор в качестве приложе­ния предлагает два высказывания. Первое приписывает­ся, правда без доказательств, Жан-Полю Сартру: «Ев­рей — это тот, кто не отрицает, что он еврей, когда он таковым является». Понятно, да? Второе взято из бро­шюры, изданной ее автором примерно в 1912 году в Вар­шаве на собственные деньги под псевдонимом на рус­ском языке и на эсперанто. Написал ее доктор Лазарь Заменхоф, врач-офтальмолог, бывший сионистский ак­тивист, создатель и пропагандист языка эсперанто. «Вы можете сколько угодно преследовать евреев, еврейство от этого не исчезнет. Можете всех евреев превратить в ате­истов, еврейство никуда не денется, и все эти атеисты будут продолжать называть себя евреями, то есть иудея­ми». Ну и, наконец, чтобы внести полную ясность в эту темную историю, приведу расхожее определение с явным «идишистским» уклоном, относящееся к эпохе, предше­ствовавшей катастрофе: «Еврей — это особь, которую очень легко узнать. У нее имеются голова, два глаза, нос, рот, два уха, и, самое главное, она говорит на идише. Даже маленькие дети говорят на идише, что лишний раз доказывает тем, кто еще в этом сомневался, что из всех языков, существующих на земле, идиш выучить легче всего и на нем легче всего говорить». Вот. За подробно­стями заходите на Google или в любую другую библиоте­ку в раздел «юдаика-гебраика». При этом запаситесь из­рядным количеством свободного времени, которое вам понадобится, чтобы попытаться сначала поглотить, а за­тем процедить содержимое книжных полок, отведенных под изучение этой проблемы... А пока вернемся в ту ночь, в дом у метро «Шато-Руж», туда, где блуждают в потемках Сподеки.

8. МЫСЛИ ВСЛУХ. КЛАРА

Мы застаем Шарля в той же позе, что перед вступлением Хора: забывшимся сном на своем «троне», с газетой «Монд»,

закрывающей ему лицо. Входит Клара в ночной рубашке, шепчет в полумраке проби­вающегося сквозь ночь утра...

КЛАРА. Шарль, ты спишь? Ты спишь? Спишь?

Никакой реакции. Она садится неподалеку от его «трона», какое-то время молчит, затем...

Знаешь, я знаю почему. Да, да, я знаю. Я ее понимаю. И даже помимо своей воли я ее одобряю. Она ищет путь — свой путь, чтобы встретиться с Жанеттой. Чтобы больше с ней не расставаться, чтобы не оставлять Жанетту одну в том вагоне, в газовой камере. Ей необходимо верить. Да, верить в то, что однажды они встретятся в мире... как бы это сказать... в мире, который лучше, чем этот... Да, она нашла путь, который приближает ее к Жанетте, но кото­рый неизбежно отдаляет ее от нас. Как и Жанетта, она никогда не станет женщиной, не узнает плотской любви и навсегда останется девственницей. Как и у Жанетты, ее волосы, ее длинные волосы, их длинные волосы остриже­ны наголо, под машинку. Она не может прийти сюда и оплакивать сестру, обнявшись с нами. Нет, не может. Она знает, что здесь, в этом доме, в наших стенах слово «смерть» звучит окончательно, бесповоротно, безысходно. Здесь для нас пепел — это просто пепел и так пеплом и ос­танется. А она — она нашла убежище, нашла место, где смерть лишь промежуток, где людьми правит тот, кто вос­крес. Место временное, переходное, место, где царит бла­годать. Укрывшись за его высокими стенами, она ждет. Ей страшно. Страшно увидеть нашу боль, прочесть на наших лицах весть о том, что Жанетта — ее Жанетта, наша Жанетта — умерла. Умерла, умерла, превратилась в дым, уле­тучилась, растворилась в морозном небе Польши.

Пауза.

И она, конечно же, не может нам этого простить. Не мо­жет простить себе. Жанетта умерла, ее сестра, наша дочь умерла, а мы все трое живем, мы живем, несмотря ни на что. Она нас за это невольно наказывает. И себя тоже на­казывает. На всем протяжении траура запрещены любые, самые маленькие удовольствия. Но поскольку для нас тро­их траур не кончится никогда, то и удовольствий больше не будет никогда — ни для нас, ни для нее. Где бы ни были мы, где бы ни была она. Только страдание.

Что бы она делала здесь, у нас? Снова стала бы учить­ся, общалась бы, как говорится, с другими детьми депор­тированных? Днем — возможно. Но ночью? Ночью она бы бродила как неприкаянная по комнатам. Как бродим мы с тобой, Шарль. Ночами напролет, не в силах заснуть. Там, за толстыми стенами, там, где разлита благодать, она встает до зари, повторяет одни и те же жесты, одни и те же слова, шепчет одни и те же молитвы, то же «Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие!», быть может, даже поет вместе с другими «К тебе, Земля обетованная...». И таким вот образом, свободная духом, она может с каж­дой секундой становиться ближе к Жанетте, отменять зверство и варварство, отвергать кошмар... Может с на­деждой ждать той минуты, когда в мире ином они встре­тятся и будут играть как прежде. И только там, соеди­нившись вновь, они вспомнят о Шарле и Кларе, своих любимых родителях. Знаешь, иногда ко мне тоже — прав­да, правда — непроизвольно, как прилив, подступает мо­литва.

Где бы ты ни был, кто бы ты ни был, когда в следующий раз примешься за сотворение мира, умоляю тебя, поста­райся, постарайся изо всех сил, не забудь, что жить там придется человеческим созданиям.

Неожиданно Шарль шевелится. «Монд» падает на пол. Шарль приподнимается и с изумлением обнаруживает стоя­щую перед ним на коленях Клару.

ШАРЛЬ. Что ты тут делаешь?

КЛАРА. Молюсь.

Шарль смотрит на нее с недоумением, затем осторожно спус­кается со своего «трона» и на цыпочках двигается к спальне, не забыв предварительно подобрать «Монд».

А ты что делаешь?

ШАРЛЬ. Иду спать.

КЛАРА. Скоро уже пора вставать!

Он уходит. Она какое-то время остается стоять в прежней позе, на коленях, затем поднимается. Уже рассвело. Она подходит к окну, смотрит вдаль и кричит вслед Шарлю.

Будет снова чудный день!

Тем временем наступает затемнение.

9. ГОРЬКИЕ ТРАВЫ

Звенит звонок.

Появляется Шарль в белом халате. Обращается с вопросом к Кларе, которая сняла фартук и спешно причесывается.

ШАРЛЬ. Думаешь, это они?

КЛАРА. А кто еще, по-твоему? Не пациент же.

ШАРЛЬ. Пациент, по крайней мере, открыв рот, мол­чит. А этот даже с полным ртом продолжает говорить. КЛАРА. Это твой кузен, а не мой.

Снова звенит звонок.

Иду, иду! Сними халат.

ШАРЛЬ. А вдруг это пациент?

КЛАРА. Шарль!

Он идет в кабинет снимать халат. Тем временем Клара вводит нарядно одетых гостей — Макса и Морисетту.

МАКС (слегка наигранно). А как насчет поцеловаться,

Кларочка?

КЛАРА. Можно и поцеловаться, Макс.

МАКС. Видимся раз в сто лет, но сердцем всегда ря­дом, верно? А где хозяин? Опять копается в чужих зубах?

КЛАРА. Переодевается.

МАКС. Дела идут? Гнилых зубов хватает?

КЛАРА. Кариес есть всегда, денег у людей не хватает.

МАКС. Так, так, чудненько. Вот раздобыл для нас бу­тылочку кошерного бордо.

Морисетта и Клара целуются. Морисетта протяги­вает Кларе букетик.

КЛАРА. Морисетта, право же, не стоило...

Входит Шарль.

МАКС. Шарль, старик...

Идут друг другу навстречу и обнимаются. Шарль формально, едва касаясь, целует Морисетту. Макс протягивает Шарлю бутылку.

Решай сам, но лучше открыть заранее, чтобы вино поды­шало.

КЛАРА. Это кошерное вино.

ШАРЛЬ. Тогда оно должно дышать даже через пробку. МАКС (обращаясь к Кларе). Сегодня такой вечер, нель­зя же было без этого, верно?

Клара кивает в знак согласия.

МОРИСЕТТА (Кларе). Ты будешь смеяться, но я уже собиралась приглашать вас к нам. Мы хотели закатить грандиозный вечер, с детьми... В общем, я подумала, что было бы лучше это сделать в...

МАКС (приходя ей на помощь)....в узком кругу, да-да, именно так. Меня это очень, очень тронуло, что вы реши­ли пригласить нас к себе именно в такой день.

ШАРЛЬ....Ты хочешь сказать в среду, когда у детей нет школы?

МАКС. Ха-ха-ха, при чем здесь среда!

МОРИСЕТТА. В пасхальный вечер!

КЛАРА. Ах, ну да! Ну да, да, да...

МАКС. Мы подумали: раз они приглашают нас к себе на седер, значит, надо идти, невозможно же отказаться, верно? Отменили детей...

КЛАРА. Вы питаетесь кошерной пищей?

МОРИСЕТТА. Не каждый день, но по праздникам...

ШАРЛЬ. Вы верующие?

МАКС. Мы, верующие? Нет.

МОРИСЕТТА. Не то чтобы да, но мы уважаем тради­ции, особенно ради детей и внуков.

МАКС. А иначе все исчезнет и получится, что Гитлер победит.

ШАРЛЬ. В моей семье он уже победил.

КЛАРА. Хотите что-нибудь выпить?

МАКС. Нет, нет, сначала почитаем «киддуш».

ШАРЛЬ. Я пошел мыть руки. (Выходит.)

Макс достает кипу и надевает ее на голову.

КЛАРА (очень сконфуженно). У нас ничего нет для...

МАКС. Я все предусмотрел, даже горькие травы.

КЛАРА. Мы не знали... Мы уже совершенно не знаем, что когда происходит... даты, праздники и прочее... Макс, лучше не надо сейчас ничего делать, лучше не надо. Ты извини меня, Морисетта, но... Садитесь, закуски на сто­ле, он сейчас вернется. Ой, у меня даже нет мацы.

Садятся в молчании. Шарль возвращается. Макс быстро снимает с головы кипу и убирает горькие травы. Молчание.

Шарль берет бутылку и снова выходит. Остальные остаются

сидеть.

Шарль возвращается и с шумом ставит откупоренную бутыл­ку на стол. Затем тоже садится и, разворачивая салфетку, тихо спрашивает у Клары.

ШАРЛЬ. Закончили?

КЛАРА. Что, прости?

ШАРЛЬ. Эту их...

Клара кивает утвердительно. Макс и Морисетта переглядываются.

КЛАРА (решительно). Ну вот, в общем, приятного ап­петита! Можно, я вам положу или вы сами? (С сожалени­ем.) Это не совсем кошерное... Если вы не едите окорок...

ШАРЛЬ (перебивая ее). Брось, я мастер это улаживать. «Окорок свиной, отныне нарекаю тебя окороком гуси­ным». Вот и все дела, можете спокойно есть.

МОРИСЕТТА (сконфуженно смеясь). Да с чего вы взя­ли, что мы едим кошерное? Только по праздникам, да и то! МАКС. Да и то очень, очень редко. Да, да, да.

Все накладывают себе еду.

(Стараясь разрядить обстановку.) Угадай, кто умер?

ШАРЛЬ. Недавно или некоторое время тому назад?

МАКС. Недавно.

ШАРЛЬ. «Монд» ни про кого из знакомых не сообщал.

КЛАРА. Блумберг?

МАКС. Нет-нет, Блумберг просто очень серьезно болен.

КЛАРА. Вот я и подумала, что...

МАКС. Нет-нет, он совсем плох, но пока еще держит­ся. Сдаетесь? Таненбаум!

ШАРЛЬ. Президент?

МАКС. Президент.

ШАРЛЬ. Роже?

МАКС. Он самый, Роже.

МОРИСЕТТА Ты про какого Роже говоришь? Он пре­зидент чего?

МАКС. Про Роже Таненбаума, президента «Братского будущего».

МОРИСЕТТА. Ты мне не говорил.

МАКС. А ты что, его знала?

МОРИСЕТТА. Кого? Таненбаума? Нет.

МАКС. А вот мы с Шарлем знали Таненбаума очень хорошо. Он был нас немного постарше, верно?

ШАРЛЬ. Немного.

МАКС. Поколение между нами и нашими родителями. Пауза.

Чего только он не пережил! И всегда из всех передряг вы­ходил целым и невредимым. А тут бац, и готово, не про­шло и двух недель.

КЛАРА. Его плохо лечили?

МАКС. Как бы не так. Он был знаком со светилами медицины.

ШАРЛЬ. Вот именно.

МАКС. Нет-нет, просто пришло его время, вот и все. А если пришло твое время...

Все молча едят.

(Обращаясь к Шарлю.) Ну, как там?

ШАРЛЬ. Что «как»?

МАКС. Как обстоят дела?

Пауза.

КЛАРА. Все в том же положении.

Короткая пауза.

МАКС (откидываясь на стуле). Шарль, я не вправе тебе что-либо советовать, ты взрослый человек, дипломиро­ванный специалист и прочее, но ты должен нанять адво­ката.

КЛАРА (в ужасе). Адвоката?

МАКС. Надо нанять адвоката.

ШАРЛЬ. Ну конечно, я буду судиться с собственной дочерью!

МАКС. Кто говорит о том, чтобы судиться с дочерью? Ты подаешь в суд на настоятельницу и на монастырь в связи с тем, что тебе не возвращают твоего ребенка.

ШАРЛЬ. Ей девятнадцать лет, скоро двадцать.

МАКС. Она несовершеннолетняя.

Пауза.

Найми адвоката, и они сразу сдрейфят, я тебя уверяю.

Пауза.

Если не хочешь иметь дело с адвокатом, сходи по крайней мере к Каплану. Дядя Морисетты, Оскар Брейнер, до вой­ны играл с ним по четвергам в карты.

КЛАРА. Каплан? Тот, который раввин?

МАКС. Главный раввин. Ты видел, какая поднялась шумиха после того, как он занялся детьми супругов Фи­нали?

МОРИСЕТТА. Он напрямую общается с архиеписко­пом.

МАКС. И может дойти еще выше, намного выше! И без посредников. Просто снимает трубку и...

Пауза. Шарль старательно жует.

КЛАРА. Чем мы рискуем, Шарль?

Короткая пауза.

ШАРЛЬ. Я не хочу поднимать шумиху. Я не хочу, что­бы это превратилось в конфессиональное разбирательство между главным раввином и архиепископом. Я хочу, что­бы она вернулась сама, если у нее есть такое желание. И точка.

МОРИСЕТТА. А если они удерживают ее силой?

ШАРЛЬ. Это в девятнадцать-то лет?

КЛАРА. Ей было только четырнадцать, когда...

ШАРЛЬ. В девятнадцать, пусть даже в четырнадцать... Она знает наш адрес... свой адрес. И если она хочет, то возвращается домой. Или пишет.

КЛАРА. Но может быть, она даже не знает, что мы живы? Может быть, она никогда не получала наших пи­сем?

ШАРЛЬ. Клара, прекрати! Где бы она ни находилась, она может сюда добраться и проверить, живы мы или умерли.

КЛАРА. Может быть, она приезжала, когда здесь жили

Бертраны, и...

МОРИСЕТТА. Может быть, сестры не дают ей оттуда

выходить?

ШАРЛЬ (ударяя кулаком по столу, вопит). Когда же наконец десерт?

КЛАРА. Шарль, но мы еще не ели горячее.

ШАРЛЬ. Так чего ты ждешь? Потопа?

Клара встает, собирает тарелки и направляется на кухню. Мо­рисетта собирает приборы и идет следом за ней.

МОРИСЕТТА Я тебе помогу.

КЛАРА. Не стоит, я только выну блюдо из духовки.

МОРИСЕТТА. Я тебе помогу.

Обе выходят. Пауза.

ШАРЛЬ (резким движением протягивая Максу свой бо­кал). Я бы выпил каплю твоего кошерного вина.

Макс наливает ему.

МАКС {приступает к разговору). Шарль, ты поступа­ешь неразумно.

Шарль допивает вино.

(Наливает себе и продолжает.) С тобой невозможно спо­койно поговорить по существу, ты не слушаешь советов...

ШАРЛЬ. Не слушаю. Особенно когда приходят в мой дом и начинают допекать меня какими-то идиотскими идеями.

МАКС. Шарль!

ШАРЛЬ. «Найми адвоката, сходи к раввину»... Каждый раз когда мы с тобой встречаемся, одно и то же. Скоро ты предложишь мне сходить к твоей гадалке!

МАКС. Извини, Шарль, но я не могу тебе позволить говорить со мной в таком тоне.

ШАРЛЬ. Ах, не можешь? И как ты собираешься со мной поступить? Прислать ко мне раввина или адвоката?

МАКС (встает). Я ведь и по морде могу врезать.

ШАРЛЬ (тоже встает, приблизившись к Максу вплот­ную). Да сколько угодно, милости прошу, это как раз то, чего мне давно и сильно хочется. Давай, ну давай же, врежь мне по морде.

Макс и Шарль стоят друг перед другом, размахивая руками.

МАКС. Шарль, я знаю, как ты страдаешь, но сущест­вуют...

ШАРЛЬ. Хватит, хватит про мои страдания, врежь мне по морде, чтобы мне было наконец из-за чего страдать!

Возвращаются женщины. Клара несет вынутое из духовки блюдо, Морисетта — подставку к блюду.

МОРИСЕТТА (с наигранной веселостью). А вот и го­рячее!

МАКС. Собирайся, мы уходим. От страданий у него заклинивает мозги.

ШАРЛЬ (с издевкой). Обещания, вечно одни обе­щания...

КЛАРА. Какие обещания, Шарль?

ШАРЛЬ. Он обещает врезать мне по морде и уносит ноги как последний трус. Ну давай, давай же! Без адвока­тов, без раввинов — врежь мне по морде!

МОРИСЕТТА. Шарль, ты не должен так говорить в такой вечер!

ШАРЛЬ. А как надо говорить в такой вечер?

МАКС (Морисетте ). Все, пошли. Извини меня, Кла­ра, но...

Клара ставит горячее блюдо прямо на стол.

МОРИСЕТТА (визжит, тряся подставкой). Скатерть сожжешь!

ШАРЛЬ (садится). Ладно, во время нашего маленько­го представления у меня разыгрался аппетит. Так что, вы едите или уходите?

Пауза.

Немного поколебавшись, гости снова садятся за стол. Общее молчание. Клара накладывает всем горячее. Все едят. Посте­пенно Макс и Морисетта входят во вкус и междометия­ми выражают восхищение Клариной стряпней. Затемнение. Женский голос за сценой (или актриса насцене).

ГОЛОС. Краткое примечание к последней сцене. Там упоминалось дело детей Финали. История такова. У док­тора Финали и его супруги, умерших в депортации, оста­лись два сына. В 1943 году их поместили к некоей мадам Брюн. Та в 1945 году мальчиков крестила и по этой при­чине отказывалась выдать их уцелевшим родственникам супругов Финали, с большим трудом напавшим на их след. Только после того, как главный раввин Йозеф Каплан при поддержке Комитета содействия и на фоне бурной кампа­нии в прессе напрямую обратился к высшим католичес­ким иерархам, началось обсуждение вопроса о возвраще­нии детей. Но потребовались еще долгие годы судебных процедур и теологических баталий, прежде чем в 1953 году дети были наконец возвращены их родным и восстанов­лены в иудаизме. Такая вот история... Ну а теперь вернем­ся к Сподекам. Макс и Морисетта ушли, пообещав на прощание в следующем году непременно устроить настоящий седер — с детьми и внуками, с вопросами и ответа­ми, и прочее, и прочее...

Клара закрывает за ними дверь и на мгновение застывает в ко­ридоре.

ШАРЛЬ (шумно отодвигая свою тарелку). Больше ни­когда никого не приглашай!

КЛАРА. Я хотела доставить тебе удовольствие.

ШАРЛЬ. Знаешь, что доставило бы мне удовольствие?

КЛАРА. Знаю, знаю...

Короткая пауза.

Что мешает тебе это сделать? Ты же знаешь и дозировки, и препараты.

ШАРЛЬ. Пороговая доза веселящего газа... Так, чтоб в буквальном смысле сдохнуть от смеха, да?

КЛАРА. Ну например.

ШАРЛЬ. А кто мне сделает укол?

КЛАРА. Я, если тебе это доставит удовольствие.

ШАРЛЬ. А кто сделает укол тебе?

КЛАРА. Зачем мне?

Пауза.

Мне надо остаться после тебя, чтобы заниматься тво­ими похоронами, продавать твой кабинет...

ШАРЛЬ. А вырученные деньги раздать монашкам! Нет уж, не желаю производить над собой то, что не успел про­извести Гитлер. Я подожду.

КЛАРА. Подождешь чего?

ШАРЛЬ. Своего часа.

Пауза.

(Машинально читает этикетку на бутылке кошерного вина.) «Слава тебе, Предвечный наш Бог, князь мира сего, сотворивший плод виноградной лозы».

КЛАРА. Что ты там говоришь?

ШАРЛЬ. Ничего. Читаю этикетку: Бордо сюперьор, кошерное сертифицированное...

КЛАРА. Ты помнишь пасхальные молитвы?

ШАРЛЬ (пытаясь вспомнить). Слава тебе, Предвечный наш Бог, заповедями своими указавший нам путь и нака­завший есть горькие травы... горькие травы...

КЛАРА. Слава тебе, о Предвечный, что вывел нас из Египта, где были мы у Фараона рабами.

Пауза.

После этого произносится: «В будущем году — в Иеру­салиме»?

Шарль пожимает плечами в знак безразличия или незнания.

Значит, в будущем году...

ШАРЛЬ. В Иерусалиме или еще где-нибудь. Вместе. (Берет Кларину руку в свою.)

Затемнение.

10. письмо

20 июля 1953 года

Дорогие мои родители!

Несколько дней тому назад я стала сестрой Ма­рией Терезой ордена кармелиток Воскресения Христова. Я много думала о вас. Я продолжаю мно­го думать о вас, о вашей печали, о вашей боли, о ва­шем смятении. Я молюсь о вас; простите, но ничего иного я сделать не могу. Я молюсь о Жанетте. Она остается и останется навсегда в моем сердце.

Завтра или через несколько дней я уеду далеко, очень далеко — в страну, где умирают дети и стра­дают родители. Я хочу быть всюду, где плачут дети, всюду, где родители оплакивают своих детей, — что­бы утешать, ухаживать, помогать, приносить пользу. По мере своих слабых сил и с помощью Господа Бога.

Знайте, что я уношу вас в своем сердце. Где бы вы ни находились, где бы я ни находилась, мы чет­веро — Жанетта, Клара, Шарль и я — остаемся од­ной семьей, семьей Сподек. Да умерится Божьей милостью ваше великое страдание, да ниспошлет вам Господь утешение, новые силы и мужество. Я знаю, что вы всегда были и остаетесь очень муже­ственными.

Ваша любящая дочь сестра Мария Тереза

P. S. Вы можете продолжать мне писать через нашу настоятельницу Мари-Поль, аккуратно пере­дающую мне ваши письма, которые я всегда читаю с бесконечной грустью и великим счастьем.

Вечером в доме у Сподеков. Включено радио. Передают тра­гедию в постановке труппы «Июнь сорок четвертого». Шарль и Клара сидят за столом. Они молча ужинают. Шарль за­глядывает в газету, лежащую рядом с тарелкой. Клара подно­сит было руку к груди. Шарль поднимает глаза, и Клара быстро опускает руку. Шарль ест, затем обращается к Кларе.

ШАРЛЬ. Если хочешь его перечитать, иди к себе в спальню.

КЛАРА. Что перечитать?

ШАРЛЬ. Иди к себе в спальню.

КЛАРА. Вообще-то я, с твоего позволения, ужинаю.

Пауза.

Ему можно читать за столом, а мне...

Молчание. Она еще какое-то время остается сидеть, стараясь есть

как можно спокойнее, потом вдруг резко отодвигает тарелку,

встает и уходит к себе. Шарль в свою очередь отодвигает тарелку и кладет газету пря­мо перед собой.

По радио по-прежнему передают трагедию в постановке труппы - «Июнь сорок четвертого».

11. МАРОККАНКА

За завтраком.

КЛАРА. Пришло письмо.

ШАРЛЬ. Еще одно?

КЛАРА От Жизели.

ШАРЛЬ. От какой Жизели?

КЛАРА. От Жизели из Тулузы.

ШАРЛЬ. Жизель из Тулузы?

КЛАРА. Ну та, которая в Израиле.

ШАРЛЬ. Почему тогда ты говоришь про Тулузу?

КЛАРА. Я говорю не про Тулузу, а про мою кузину Жизель. Мы ее звали Жизель из Тулузы, чтобы не путать с двумя другими моими кузинами, которых тоже звали Жизель и которых депортировали.

ШАРЛЬ. Значит, осталась одна Жизель?

КЛАРА. Да, Жизель из Тулузы. Она живет в Израиле.

Пауза.

Шарль, какой смысл здесь оставаться? Что нас здесь держит?

Короткая пауза.

Теперь у евреев есть своя страна...

ШАРЛЬ. Спасибо, у меня уже есть одна страна, и мне вполне хватило неприятностей с ней.

КЛАРА Шарль...

ШАРЛЬ. Что я там буду делать?

КЛАРА То же, что и здесь.

ШАРЛЬ. Ну конечно, я отправлюсь жить в страну, где зубных врачей больше, чем дырявых зубов.

КЛАРА. Почему ты так говоришь?

ШАРЛЬ. Потому что если это страна для евреев, зна­чит, она обязательно набита терапевтами и дантистами.

КЛАРА. И больными тоже. В первую очередь больны­ми, Шарль! Они едут туда со всего мира со своими болез­нями, страданиями, муками. И со своими зубами.

Шарль закончил завтрак и развернул газету. Пауза.

Ты ее уже читал. Это вчерашняя.

ШАРЛЬ (откладывает газету и смотрит Кларе в глаза). И что дальше?