Монолог первый

Андрей ИВАНОВ

Это все она

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

М а т ь

С ы н

Т о ф ф и

Т а у э р с к и й в о р о н

Монолог первый

М а т ь и с ы н в своих комнатах. Комнаты разделены чем-то большим, чем просто стена. Мать стоит, прижимая к груди пустую птичью клетку. Сын сгорбился над компьютером.

М а т ь (разговаривает с подругой). В этот день было особенно холодно… Середина ноября. Я купила эту идиотскую птицу у мужика с большими руками. Вообще непонятно, как он этими огромными лапищами держит крошечных попугайчиков – даже когда он ловил его, мне казалось, что эта птичка – не жилец. Он засунул птицу в мою клетку, она стала метаться, забилась в угол и затихла. Нет, не умерла, просто затихла. И я понесла ее домой.

Был жуткий ветер, пронизывающий. Я пыталась ее спрятать от ветра, закрывала своим пальто. У меня пальцы сделались как деревянные... И вот я прихожу. И стою, как дура, перед своей дверью. Знаешь, я часто так теперь стою. Думаю – позвоню и услышу шарканье Ваниных тапок по коридору. И вот так бы вечно стояла, кажется, – стояла и слушала это шарканье. Но все равно достала ключ и открыла – сама. Потому что Костя мне не открывает. Он никому не открывает. А когда я спрашиваю его, почему он не открывает… (у меня же сумка, пакеты в руках – неудобно ключ доставать!), он говорит, что не слышал звонка – сидел в наушниках у компьютера.

Так что я открыла сама тогда. Вошла – кричу ему: «Костя! Смотри, кого я принесла! Кое-кто хочет с тобой познакомиться!» И, знаешь, вспомнилось его лицо из детства – когда дети чему-то искренне рады, у них лицо прямо расплывается – ямочки на щечках, искорки в глазах… И вот я вспомнила, как Ваня ему подарил попугайчика на день рождения. Костя так радовался, так улыбался, ему все хотелось потрогать пальчиком ножку этого попугая, все повторял «Ветацька» – ну, веточка, – ему казалось, что у птицы ноги из дерева. Они такие морщинистые, тонкие… Но птичка сдохла через несколько дней – не знаю почему. У ребенка истерика. И я сказала – всё, никаких животных в доме. Костя как-то просил щенка, умолял, но я из любви к нему, понимаешь, из любви… сказала: нет – зачем лишние переживания?

И вот я стою в прихожей, как дура, жду его, зову. А он не идет. А я знаю, что он меня слышит. Птица эта сидит на полу клетки, глаза зажмурила. Я разозлилась. Я все делаю, чтобы как-то наладить контакт после того, что случилось, как-то разрядить атмосферу… А он…

Я захожу на кухню, ставлю эту клетку на стол, начинаю мыть тарелки. Наконец не выдерживаю – ору: КОСТЯ!!! Через несколько секунд слышу, он вышел из комнаты, идет. И вот он заходит. Смотрит на меня. Я говорю: Костенька! Смотри, кто у нас будет жить! Помнишь, ты же любишь птичек… А он смотрит на меня… Ты знаешь, он так страшно на меня смотрит… Это давно началось, еще при Ване. Он так смотрит, как будто я глубоководная рыба. (Слезы в голосе.) Изучает меня. Я говорила Ванечке – что-то не так. Костя холодный, в нем нет любви, в его возрасте это странно. А Ваня говорит – это подростки, что ты хочешь? Все с ним в порядке!

Бедный мой Ванечка… Нет-нет все нормально, со мной все хорошо…

Ну вот… Он на меня смотрит этим ужасным взглядом. Потом на птицу. И потом, представляешь, поворачивается и уходит. Молча. У меня прямо руки задрожали. За что он так со мной? Это же издевательство – мне и так нелегко. И я хватаю эту долбаную клетку, подбегаю к окну, открываю его, оттуда – ветер, морось… Я открываю клетку, птица орет, я трясу ее, она бьется, но остается в клетке… И я вытряхиваю ее наконец – на холод, она орет, бьет своими маленькими крыльями, но с ветром справиться не может, и ее уносит куда-то, и я слышу ее крик, и я реву… (Пауза.)

Я не знаю прямо, что на меня тогда нашло… И теперь я не знаю, куда поставить эту клетку. Я читала где-то, что в нее можно поставить свечку и будет такой оригинальный подсвечник, знаешь, огонек в клетке… Но я ее ставлю и сюда, и туда, и мне все не нравится и не нравится…

Мать пытается куда-нибудь приладить злосчастную клетку.

С ы н (разговаривает с другом). Прикинь, когда она приходит, то сразу не открывает дверь. Стоит с той стороны, слушает через дверь, чем я тут занимаюсь. Типа что я колеса жру или трахаюсь тут с кем-то. Бесит. А потом начинает звонить. А я не открываю. Типа я в наушниках сижу. А потом мозги сушит – типа неужели не слышно звонка? Нет, говорю, не слышно. Только «Линкин парк» слышно.

И вот она приваливает, слушает через дверь опять. Коза тупая, думаю. Потом она заходит и орет. Все время она орет. Как будто мое имя нельзя спокойно говорить. Все время орет, прикинь. Она типа даже не замечает этого. И орет, что со мной кто-то хочет познакомиться. Думаю – приперла щенка. Она же типа хочет дружить со мной. А у меня никогда не было щенка. Хотя нафиг он мне нужен…

А знаешь, главное не показывать ей, что ты типа сдался. Что типа ты такой сынуля мармеладный. Иди ты со своим щенком. И я такой молчу. И она тут из кухни как заорет. И я типа медленно так иду на кухню, захожу. А это – не щенок. Приперла воробья какого-то мокрого. И она стоит такая пырится на меня – типа, ну что? Чумовая я мама? Типа замутила мне праздник. Типа я теперь до усеру должен обрадоваться. И я такой типа представляю, что бы отец сделал – он бы че-нибудь смешное сказал, как-то все бы заржали, и мне бы было как-то пох, что это не щенок. Типа мне и воробей бы этот понравился. И она бы с этим лицом не стояла, не пырилась бы. Они бы с отцом пососались, и он бы ее похвалил.

А отца нет. И она пырится. Ненавижу ее. Ничего она не умеет. Вообще все ненавижу. Вообще, прикинь, хочется, чтобы все пропало. Чтобы дом сгорел, чтобы она тоже умерла, чтобы школу взорвали, чтобы я остался вообще один. Я на заброшенный завод цементный пошел бы жить. Жил бы как бомж, чтобы никого не было. Только чтобы ноут был с интернетом. Я бы его подзаряжал на вокзале в туалете, а больше ничего не надо.

Ну и короче, я смотрю на этого воробья, думаю – ЛОЛ, воробей. На ноги его смотрю, а они такие шершавые, типа как ветки. И такой молчу и ухожу спокойно. Слышу – она зашебуршала в кухне. Злая, капец, клеткой этой громыхает, воробей орет, окно хлопает. Типа выбросила воробья и сидит там, сопли размазывает. Ну и пох на тебя, думаю.

А сам в окно смотрю. А там холод, жесть. И мне так как-то жестко не в себя стало, ну типа не болит ничего, но все равно. Твою мать, думаю, я с тобой вообще никогда не буду разговаривать. Вообще никогда замечать тебя не буду.

И начинаю на «Ютубе» ролики смотреть – ну типа, знаешь, где люди с великов падают, лбом о стены дубасятся, и смотрю – сам не знаю зачем. И ржу – громко, чтобы она слышала. А внутри жестко очень. Типа мне внутри плакать хочется, а я ржу. А она ревет там.

А сегодня я нашел перья зеленые на клумбе. Наверное, кошка воробья сожрала.

М а т ь. И я даже холод чувствовать перестала – от обиды, наверное. Окно-то я не закрыла. Я понимаю, что ужасно замерзла. И слышу – он смеется в комнате. Представляешь, смеется! Очень громко. Мне даже жутко стало. А потом я поняла – он надо мной смеется. Вроде как я дура. Истеричка. Вроде как я – не мать, а так, клоун какой-то, который готовит и стирает…

Как Ванечки не хватает… Он бы сказал мне что-то, какие-то слова как специально для меня, которые бы успокоили, обнадежили… Я иногда ищу эти слова в себе – говорят, что как бы образы людей отпечатываются в нас, да? Ищу, но не нахожу ничего, не слышу его голоса. Ой, ладно, не буду, а то расплачусь опять сейчас…

Ну, в общем, слышу я его смех и думаю: все, хватит с меня. Я иду к нему и говорю так холодно, твердо…

С ы н. Заваливает ко мне и говорит: типа хватит ржать. Я типа такой: хочу и ржу. Она такая: типа хватит. И такая: помойку вынеси, пропылесось, помой посуду, вытри пыль у себя в комнате…

М а т ь. Говорю: слишком много свободы у тебя, не знаешь, как ей распоряжаться. Если некуда девать энергию, так я направлю ее в нужное русло. Нет, ну я не права? Я все понимаю, но я не железная. Нужна жесткость. И, говорю, почисти костюм отца…

С ы н. И она говорит – почисть его костюм. А его костюм… Он висит в шкафу. Его. Он как раз в нем был… Это последний его костюм. Она этот костюм оставила. А костюм весь чистый. На нем только одна капля крови. На рукаве. Маленькая.

И типа она такая вся стоит и говорит мне: почисть костюм. То есть типа эту каплю очисти. Коза тупая, ну… Зачем она вообще этот костюм оставила? И типа почисть. Чтобы типа ничего не было. Чистенький костюмчик.

М а т ь. И он вдруг, не поверишь, встает и говорит: ладно, мама. Я почищу костюм.

С ы н. А она такая: но еще типа помойку вынеси. А я такой мармеладный: конечно, мамочка… Почищу костюм. А про помойку и пылесос не говорю. А внутри думаю: убил бы ее нахер...

М а т ь. И ты знаешь, я расслабилась. Думаю, может, он осознал, что обидел меня. Вроде как раскаялся. И я ушла, на кухне ковыряюсь, думаю про этот костюм. Ну, я тебе рассказывала. Это, конечно, страшная вещь. Но это не просто вещь. Вот он висит в шкафу, и я знаю, что его всегда там можно найти. Ну, то есть как бы, что смерти нет. Я в любое время подхожу к шкафу и глажу его, этот костюм. А еще на нем запах Ванин. Он этот запах очень любил… «DeepRed» называется, я ему покупала на годовщину, такой квадратный флакон… И запах, знаешь… Вот как свежая древесина теплая, на солнце…

И вот я иногда стою и нюхаю. И даже не плачу. Как-то светло внутри... Глажу пиджак этот. И думаю – лишь бы не смотреть, лишь бы на рукав не смотреть… Потому что там эта капля – она как дырка от пули; капля – это и есть смерть. И так мне стало спокойно, что он согласился это сделать. Почистит пиджак – и ему самому станет легче.

С ы н. Такая вся размякла, типа хорошо, говорит, типа почистишь и чаю попьем. На глаза себе свой чай вылей, думаю. Она часто стоит возле шкафа, нюхает этот костюм, извращенка. Я вижу. А мне страшно. Мне, если честно, крезануться как страшно этот шкаф открывать. Я мимо этого шкафа на цыпочках хожу. Но я потерплю. Почищу я этот костюм, тупая ты тварь...

М а т ь. И представляешь, я домываю посуду, слышу – он в ванной…

С ы н. Я в ванной – взял нож такой тонкий, для бумаги, и чищу костюм!

М а т ь. И звук какой-то странный, не похоже, что кто-то трет ткань, и слышу – он плачет – тонко, как девочка…

С ы н. А я смеюсь, так типа, знаешь, как Ганнибал Лектер, и чищу и чищу этот гребаный костюм.

М а т ь. Забегаю – а он полосует его лезвием каким-то. Вот всё – не пиджак, а лохмотья… И пахнет керосином… У меня шок…

С ы н. И она такая сразу – как змея – как зашипит на меня…

М а т ь. Что же ты делаешь, дурачок, – я ему говорю. А у меня руки трясутся…

С ы н. А я смеюсь.

М а т ь. А он все плачет…

С ы н. Поджег зажигалкой, он как полыхнет…

М а т ь. Это все горит, пламя прямо до потолка, он плачет, я растерялась. Потом уже кран включила, когда он порядочно обгорел… Я его вытаскиваю, отряхиваю, а Костя вытирает рукавом лицо и так мне спокойно говорит…

С ы н. Говорю ей: типа мама, я почистил костюм. Я пойду поиграю. Или в «Контакте» посижу. И ушел так расслабленно…

М а т ь. И он уходит такой сгорбленный, представляешь, а я сижу, у меня слезы, и хочется его избить прямо ремнем, наказать как-то, а у меня только слезы текут, и я вдруг понимаю, что вот это все черное, искромсанное к себе прижимаю и глажу его и глажу…