Часть четвертая 2 страница

Старшим на просфорне у нас был тогда игумен Никон, и вот осенью паломники привезли ему много варенья - три трехлитровых банки, пять литровых да еще баночки помельче. С этим вареньем все пили чай. Но однажды о. Никон обнаружил, что варенье в тепле начало портиться и расстроился: “Люди старались, везли, а у нас пропадет”. Тут вошли в просфорню о. Ферапонт с о. Паисием, подходят к о. Никону под благословение. А он, благословляя их, говорит: “Садитесь и ешьте варенье за послушание, а то, боюсь, пропадет”. Ушли мы из просфорни в трапезную. Возвращаемся, а они уже половину варенья съели - это же несколько банок. Отец Никон опешил: “Вы что - с ума сошли!? ” А они отвечают: “Батюшка, но вы же сами благословили. Вот мы и ели за послушание”.
“Молись незаметно, чтобы не видел никто”

Я не знаю, что было бы со мной, если бы в юности не было рядом о. Ферапонта и о. Трофима. Они были для меня как старшие братья, простые и веселые. А я был тогда жутко серьезный и напыщенный. Помню, я любил, выйдя из скита, этак размашисто-картинно перекреститься на Святые врата и положить земной поклон - желательно, на глазах у экскурсии: пусть, думаю, дивятся, до чего благочестивая молодежь у нас! А о. Ферапонт все вздыхал при виде моего благочестия: “Саша, ну что ты молишься, как фарисей? Ты молись незаметно, чтобы не видел никто”. А еще был случай - жил тогда в скиту бесноватый паломник и такое вытворял, что лучше не рассказывать. Однажды, когда он бесновался, я этак властно, как подвижник, осенил его размашисто крестным знамением, правда, криво. Бесноватый захохотал и говорит каким-то не своим голосом: “Бес смеется над тобой”. Отец Ферапонт был при этом, и я спрашиваю его: “А почему бес смеется? Оттого, что криво перекрестил, да? ” А о. Ферапонт опять вздыхает: “Саша, ты не других, а себя крести”. Позже об этом времени и об уроках о. Ферапонта я написал стихотворение:

Пощусь зело. Молюсь отменно Стяжал большую благодать.

И лишь одну имам проблему -Своих грехов мне не видать.

Все это было. Монахом я не стал, потому что понял: я могу лишь обезьянничать, подражая внешнему монашеству, а внутреннее монашество - это совсем другое. Возможно, я и пошел бы по этому внешнему пути, потому что нет для меня идеала выше, чем наше православное монашество. Но всю мою ыюностъ возле меня были о. Ферапонт и о. Трофим, а рядом с ними фальшивить нельзя. В них была такая глубина жизни в Боге - без тени ханжества, внешней набожности и фарисейства, что однажды я понял: они монахи с могучим монашеским духом, а я, к сожалению, нет.
“Мы вместе уйдем”

Вспоминать о смерти братьев до сих пор так больно, что про убийство мы обычно старались не говорить. Помню, келарь монах Амвросий проспал убийство. Идет днем в трапезную на послушание такой радостный, что все догадались: он не знает еще. Но никто не решался ему сказать. Послали мальчика из местных: “Скажи о. Амвросию, что...” Отец Амвросий как-то сразу согнулся, отпросился с послушания и заперся в слезах у себя в келье. Многие тогда сидели по кельям взаперти или ходили на послушание с красными глазами. Помню, чтобы как-то справиться с переживаниями, я ушел в лес. Иду по лесной дороге, и вдруг выезжают рокеры на мотоциклах, выкрикивают оскорбления и кружат вокруг меня, наезжая колесами. Они были нетрезвые и будто бесновались. И тут я впервые взмолился новомученикам, умоляя их помочь. Что произошло дальше, мне до сих пор непонятно - я сделал всего три шага и очутился далеко от мотоциклистов, на совершенно другой лесной дороге. Потом я специально проверял - там от одной дороги до другой не меньше, чем полкилометра, и в три шага их не пройти. А вот еще случай. Однажды я впал в искушение и говорю Трофиму: “Все - ухожу из монастыря! ” А он улыбается: “Подожди меня - вместе уйдем! ”- Шутка шуткой, но так оно и вышло. Сразу после смерти братьев меня перевели в хорошую вроде бы келью, но я в ней извелся: соседи попались говорливые, причем народ постоянно менялся. Как раз к этому времени выяснилось, что монашество мне “не по зубам”, и батюшки настраивали меня поступать в мединститут. У меня родители врачи, и я хотел быть врачом. Но где тут готовиться? Ни сна, ни покоя - одно искушение! Пошел я по старой памяти к братьям, но теперь уже на их могилки, и пожаловался им, как живым. Возвращаюсь с могилок, и вдруг один местный житель сам предлагает мне бесплатно отличную отдельную комнату в его двухкомнатной квартире тут же за стеной монастыря. Так я и жил в этой комнате безбедно, работая по послушанию в Оптиной и имея возможность заниматься, пока не уехал в Москву. Оторваться от Оптиной и уехать от могилок братьев было очень трудно. Ведь какая скорбь - идешь сразу к ним, а они, как живые, помогают. Трофим, я заметил, как и при жизни помогает отогнать уныние. Придешь кислый, а уходишь веселый. Многие приходят сюда даже не для того, чтобы помолиться о какой-то нужде, а потому, что у могил новомучеников на душе становится светло. Даже в воздухе будто что-то меняется, а в Оптиной говорят: “Здесь всегда Пасха”.
“ЛЮТОСТЬ БОЛЕЗНЕЙ”

“Как начнешь заниматься Иисусовой молитвой, так всего и разломит”, - говорил преподобный Оптинский старец Амвросий. А инок Трофим даже выделил двойным подчеркиванием ту мысль у святителя Игнатия Брянчанинова, что умное делание, “не имеющее болезни или труда” в итоге бесплодно: “но как они трудятся без болезни и теплого усердия сердца, то и пребывают непричастными чистоты и Святаго Духа, отвергши лютость болезней” (“Слово о молитве Иисусовой”). Пережил ли сам инок Трофим “лютость болезней” - это неведомо. А что иеромонах Василий и инок Ферапонт пережили ее, очевидно для всех. Отец Василий, занимаясь Иисусовой молитвой, пережил “лютость болезней” еще в иночестве. Здоровье у него было отменное, а тут начало сдавать все. Он появлялся в храме с запекшимися, как в лихорадке, губами и запавшими больными глазами. А потом исчез из виду, болея в полузатворе кельи. Владыка Евлогий, архиепископ Владимирский и Суздальский, а в ту пору наместник Оптиной пустыни, благословил иеродиакону Рафаилу носить болящему о. Василию козье молоко и мед. Но на стук в келью никто не отвечал. “Стучись понастойчивее, - посоветовали о. Рафаилу, - он всегда в келье”. И о. Василий открыл дверь, приняв с благодарностью молоко и мед. Но все же попытки навестить болящего были чаще всего безуспешны. Отец Василий будто отсутствовал, а сосед через стенку слышал постоянные звуки земных поклонов. Через какую духовную битву прошел тогда о. Василий - это неведомо. Но он вышел из затвора просветленный, бодрый и крепкий. Глаза были ясные, но уже иные. Это был уже другой человек. Инока Ферапонта “лютость болезней” постигла на его послушании за свечным ящиком. Он уже врос в Иисусову молитву и не мог без нее. А к свечному ящику - очередь, и десять человек задают разом двадцать вопросов.

Иконописец Маргарита вспоминает: “Когда о. Ферапонт стоял за свечным ящиком, я боялась к нему подойти. Он стоял, перебирая четки, и так глубоко уходил в молитву, что его надо было не раз окликать. “Отец Ферапонт, - говорю, - дайте мне две просфоры”. Он, не слыша, подает одну. Я снова: “Отец Ферапонт, мне две надо. У меня дочка есть”. Он обрадовался: “Дочка? ” И так счастливо повторил нараспев: “До-о-очка? ” Он любил детей и рад был всем услужить. Но ведь чувствовалось, как ему физически больно оторваться от молитвы”. “Хочется молиться, а нельзя”, - говорил он тогда горестно. А потом заболел и болел где-то семь месяцев, наконец-то, свободно занимаясь Иисусовой молитвой в этом дарованном Господом затворе. “Ох, как трудно спасаться! Как же трудно спастись! ” - говорил он навестившим его братьям. После болезни он уже до самой кончины светился особой фарфоровой белизной и некоей тайной радостью. “Вы заметили, как изменился после пострига о. Ферапонт? - сказала монахиня Елизавета. - Какая в нем ясность и духовный покой”.
РУКОДЕЛИЕ

“Ангел в видении указал Антонию Великому на рукоделие как на средство против рассеяния утомившегося на молитве ума, - писал епископ Варнава (Беляев).- Святые Отцы для сего избирали занятия, которые можно делать машинально, механически, например, плетение корзинок, веревок, циновок (ср. вязание чулок дивеевскими блаженными)”.

Вот рассказ о том, как инок Ферапонт искал для себя такое рукоделие, составленный буквально по крупицам из разрозненных воспоминаний оптинцев.

Игумен Тихон: “Одна бабушка вязала носки, а о. Ферапонт спросил ее:

- Трудно вязать?

- Совсем не трудно. Хочешь научу?

- Хочу.

Резчик из Донецка Сергей Каплан: “Инок ферапонт подарил мне связанные им носки. После его смерти я благоговейно берегу их и позволяю себе надевать их лишь на праздники в храм”.

Художник Сергей Лосев: “В Оптиной пустыни я стал заниматься резьбой по дереву и часто уходил работать в келью о. Ферапонта. Хорошо там было - тихо. Привычки разговаривать у нас не было. Да и зачем слова? Встретимся иногда глазами, а о. Ферапонт улыбнется своей кроткой улыбкой, и так хорошо на душе. Мне нравился о. Ферапонт и нравилась его келья. В нем чувствовалось удивительное внутреннее изящество. Работать о. Ферапонт любил так - бросит на пол овчинный тулуп и, сидя на нем, плетет четки, а волосы перетянуты по лбу ремешком, как в старину. Однажды смотрю, он вяжет носки. Он искал себе подходящее рукоделие для занятий Иисусовой молитвой. А у дивеевских блаженных “вязать” - означало “молиться”. Но с рукоделием вот какая опасность - завалят заказами. Всем нужны четки, теплые носки, и тут легко потерять молитву, так как все просят, а просящему, заповедано - дай, В общем, он бросил вязать, но мне и моему другу Сергею Каплану носки подарил. Потом вижу, о.Ферапонт начал резать по дереву. Иногда что-то спрашивал по работе у меня или у других резчиков, но больше присматривался. Вскоре он резал уже отлично. А дальше я о нем ничего не знаю, потому что после его пострига перестал заходить к нему в келью, Не потому, что между нами исчезло дружеское тепло, нет. Но я чувствовал сердцем - он пошел на подвиг. А тут нельзя даже взглядом мешать”. Вот еще воспоминания художника-резчика из Донецка Сергея Каштана. Работы этого талантливого мастера уже известны по епархиям. А началось все так. В 1991 году художник впервые приехал в Оптину, мучаясь вопросом, как прокормить семью с тремя детьми, если даже нищенскую зарплату месяцами не платят. “Мы хорошо живем, - доверчиво сказал тогда его маленький сын, - даже курицу ели в этом году”. У детей начиналось уже малокровие, и Сергей приехал в Оптину с тяжелым чувством - неужели надо уходить в рекламу и ради денег кривить душой? Но Господь судил иное.

Рассказывает Сергей Каплан: “Приехав в Оптину, я в первый день стал рисовать портрет преподобного старца Амвросия Оптинского. Работа так захватила меня, что через два-три дня портрет в карандаше уже был готов. “Покажи портрет о. Ферапонту”, - сказал мой друг Сергей Лосев и повел меня к нему в келью. Уж как мне понравился о. Ферапонт! Помню, вышли из кельи я говорю Сергею: “Слушай, какой красивый человек! Нельзя ли его сфотографировать? Это же Тициан - точеные скулы, ярко-голубые глаза и золото кудрей по плечам”. Главное - в нем угадывалась нежность души. Человек я по натуре стеснительный и показать кому-то свою работу для меня пытка. А тут без тени смущения я сразу отдал ему рисунок. Отец Ферапонт долго и молча смотрел на портрет преподобного Амвросия, а потом как-то быстро взглянул на меня и сказал: “Тебе надо заниматься этим”. Причем сказал это с такой внутренней силой, что, вернувшись от него, я тут же перевел портрет в прорисъ и начал резать икону преподобного Амвросия Оптинского. Я никогда не резал до этого, но как же хорошо работалось! Позже меня благословили вложить в мощевик на иконе частицу мощей преподобного Амвросия, и я передал эту икону в дар храму. Так нежданно-нега­данно начался мой путь резчика. Помню, о. Ферапонт показал мне свою первую работу - резной параманный крест. Впечатление было очень сильным, но как передать его? Вот бывают нарядные кресты со множеством деталей и подробностей. Каждый завиток тут отделан так изящно, что можно любоваться им как самостоятельной картиной. Частности заслоняют главное, и на первый план проступает мастерство художника и его горделивое “Я”: вот я какой мастер. В работе о. Ферапонта была суровость и лаконичность - глаз сразу схватывал фигуру Спасителя. И уже в композиции означалось - Спаситель центр вселенной, и все не главное рядом с Ним. Изображение Спасителя на кресте - это всегда вероисповедание художника и ответ на вопрос: како веруеши? Ведь бывают изображения совсем не спасительные - с переизбытком плотского чувственного начала, что особенно часто встречается у католиков. Тут на кресте несчастный страдающий человек. Его, конечно, жалко как жертву насилия, но столько здесь плотской немощи и бессилия, что это именно человек, а не Бог. Так вот, в Распятии о. Ферапонта меня больше всего поразила фигура Спасителя - это Бог, добровольно восшедший на крест. Бог и все. Словами не скажешь, но от креста исходила Божественная сила. Меня так поразила эта работа о. Ферапонта, что я тут же начал вырезать нательный крест для нашего батюшки Никиты, сделав его чуть крупнее обычного. Готовую работу я хотел показать о. Ферапонту, но не нашел его, и показал другим. И начались толки: да канонично ли это и кто так делает? Человек я по натуре мнительный, а тут готов был провалиться сквозь землю от стыда: и чего полез не в свое дело? Все - не буду больше резать кресты. Так бы оно и вышло, но тут мимо меня шел в храм инок Трофим и попросил показать ему работу. Взял он этот крест и простоял с ним всю службу, а сам все глядел и глядел на Спасителя. Он мне ни слова не сказал, но возвращал работу с такой неохотой, что даже на меня не взглянул, но смотрел, молясь, на Спасителя. И вдруг я понял, что должен резать кресты. Когда неожиданно для меня мои работы оказались нужными храмам и людям, я объяснял для себя это тем, что новомученики Трофим и Ферапонт как бы благословили меня на этот путь своим сердечным участием. Я молюсь им всегда и благодарю за себя и за своих детей”.

Завершает рассказ отец эконом Оптиной пустыни игумен Досифей: “Вот сидел о. Ферапонт в своей келье и резал кресты, как казалось мне, медленно. А работал, между тем, так добросовестно и качественно, что сейчас, смотрю - пол-Оптиной носят его параманные кресты. И у меня, слава Богу, его крест”. Можно было привести еще рассказ, как о. Ферапонт плел четки, используя самые разные материалы: шерсть, бусинки, суровые нитки или лен. Однажды он выстелил снопы льна на снегу, вытрепал, его, а потом из льняной пряжи плел четки. Но такой рассказ был бы повторением предыдущего. А потому скажем в завершение: после смерти о. Ферапонта в его келье нашли мешок с четками, которые он сплел, занимаясь Иисусовой молитвой. И сейчас многие в Оптиной носят эти намоленные четки новомученика Ферапонта Оптинского.
“Я ТЕБЯ В ПОРОШОК СОТРУ”

Когда инока Ферапонта поставили по послушанию на склад, один человек сказал: “Ох, и намучаетесь вы с о. Ферапонтом. Он же из прошлого века сбежал! ” Сперва никто ничего не понял, но кое-что прояснилось потом. Пока монастырь был маленький, со склада выдавали по единому слову: “Отец эконом благословил”. Но монастырь разросся, и как раз в ту пору ввели новый порядок. Теперь, чтобы получать что-то со склада, надо было выписать накладную. Накладные были тогда непривычны, и кто-то пробовал хитрить, доказывая, что если ему не выдать немедленно, скажем, гвозди, то вся работа из-за “бюрократии” встанет. Инок Трофим, тоже работавший по послушанию на складе, поступал в таких случаях просто - весело бежал в бухгалтерию и, оформив накладную, тут же выдавал необходимое. Инок Ферапонт сначала выдавал, а потом шел в бухгалтерию за накладной. Ничего никогда у него со склада не пропало, но в бухгалтерии происходили “сцены”.

Бухгалтер Лидия вспоминает: “Начнешь ему пенять, что сначала надо выписать, а потом выдавать, а у самой сердце переворачивается. Как же переживал о. Ферапонт! Стоит, потупясь, и лишь тихо скажет: “Но мы же христиане. Как можно не доверять людям? ” Он был человеком не от мира сего и такой чистоты, как хрустальный. Он жил по законам Евангелия, а это мученичество в наш век”. Разумеется, оформить накладную задним числом - это непорядок. Но, может, потому и появляются среди нас такие люди, как о. Ферапонт, чтобы напомнить об ином порядке: всего век назад в нашем отечестве купцы заключали многомиллионные сделки без всяких бумаг, но на доверии православных друг к другу. И страшная угроза: “Я тебя в порошок сотру” - означала вот что. Купец записывал долг мелом где-то на притолоке. И если случался злостный обман, то имя должника “стирали в порошок”. То есть просто стирали запись, уже не требуя возвращения долга и предавая обманщика Божиему Суду. Когда-то больше всего боялись греха и Божиего Суда.
“ИЗБЕГАТЬ ЖЕНЩИН И ЕПИСКОПОВ”

Любимой книгой инока Ферапонта были “Писания” преподобного Иоанна Кассиана Римлянина. “Вот настольная книга каждого монаха”, - говорил он. А преподобный Иоанн Кассиан, в частности, учит, что “монаху надо всячески избегать женщин и епископов”. “Избегать епископов” - это, говоря по современному, избегать почестей и сана, ибо именно епископ рукополагает в сан. А о. Василий с о. Ферапонтом были из рода того древнего монашества, что знает лишь две дороги из кельи: в храм и в гроб. Однажды о. Василия назначили благочинным Оптиной пустыни, но он пробыл на этом послушании два дня (числился два месяца). А потом заболел и, видно, вымолил у Господа освобождение от почетного послушания. Когда о. Ферапонта поставили жезлоносцем, он пробыл на этом послушании всего день. Предлагали ему и иные послушания, являющиеся ступеньками к диаконскому и священническому сану. Но инок ответил: “Недостоин войти в алтарь”. Родным для о. Василия и о. Ферапонта был Оптинский скит с его особо строгим древним уставом. Отец Василий еще в иночестве подавал прошение с просьбой перевести его в скит, но видно не было воли Божией на то. А о. Ферапонт, хотя и числился монастырским иноком, чаще бывал на службах в скиту и здесь нередко читал Псалтирь. Особенно он любил скитскую полунощницу, начинавшуюся в два часа ночи. Душа его тяготела к этим уединенным ночным службам, и в час, когда спит земля, не спят монахи и молят Господа о всех недугующих, скорбящих и обремененных. Что же касается древнего монашеского правила “избегать женщин”, то в условиях современных монастырей, окормляющих множество паломниц, оно, похоже, неисполнимо. И все же порог кельи отца Василия не переступала ни одна женщина - даже монастырская уборщица: он предпочитал убираться сам. А с о. Ферапонтом было такое искушение. Однажды его поставили на вахту у Святых ворот, велев следить, чтобы в монастырь не входили посетительницы, одетые неподобающе, и выдавать им в таких случаях рабочие халаты и платки. И тут-то обнаружилось, что о. Ферапонт не видит женщин и даже не понимает, а кто в чем одет. Комендантом монастыря был тогда горячий кавказец, и слышали, как он распекал о. Ферапонта: “Ты что - не видишь? Да ты обязан каждую сперва разглядеть! ” А инок Ферапонт лишь сокрушенно каялся: “Прости, отец, я не достиг совершенства, чтобы разглядывать женщин. Я виноват! Прости, несовершенен я”. Комендант потребовал снять инока Ферапонта с этого послушания. И инок вернулся в свою келью к возлюбленному преподобному Иоанну Кассиану, повествующему о древнем роде монашества.
КЕЛЕЙНЫЕ ЗАПИСКИ ИНОКА ФЕРАПОНТА

У инока Ферапонта были свои келейные записки. Он выписывал для себя из святых Отцов то главное, о чем говорил убежденно: “Это надо делом проходить”. Все стены кельи были в таких выписках, и он часто перечитывал их, стараясь исполнить заповеданное святыми Отцами. Уцелела лишь малая часть таких записок, и все же приведем их, чтобы понять, каким был духовный труд инока.

Келейное правило Оптинских подвижников.

Читается все на славянском языке.

1. Две кафизмы.

2. Две главы из Апостолов.

3. Главу из Евангелия и Помянник.

4. Пятисотницу на вечер после благословения перед сном, в 9 -10 часов.

Ежедневно: “Заступнице Усердная”..., затем 90 псалом и “Богородице, Дево, радуйся” 24 раза.

Преподобный Паисий Величковский:

Если хочешь победить страсти, то отсеки сласти.

Если удержишь чрево, войдешь в рай.

Когда кто познает душевную и телесную силу изнеможения, то вскоре получит покой от страстей.

Покой и сластолюбие - бесовские удицы, которыми бесы ловят души иноков на погибель.

Нечистота сердца - блудная сласть и сердечное греховное разгорячение.

Нечистота тела - падение на деле во грех.

Нечистота ума - скверные помыслы. От разж-жения плоти восстают мысли и оскверняется ум, от мыслей - сердце, а через это благодать удаляется и нечистые духи имеют дерзость властвовать над нами, понуждают плоть на страсти и направляют ум, куда хотят.

Соединяемая с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов.
* * *

Довольно нам о себе заботиться только, о своем спасении. К братнему же недостатку, видя и слыша, относись как глухой, слепой и немой - не видя, не слыша и не говоря, не показывая себя мудрым; но к себе будь внимателен, рассудителен и прозорлив.
* * *

Когда хоронили епископа Игнатия Брянчанинова, то пели Ангелы: “Архиерею Божий, Святителю отче Игнатие”.

“Господь заповедал отречение от естества падшему и слепотствующему человеычеству, не сознающему своего горестного падения. Для спасения необходимо отречение от греха, но грех столько усвоился нам, что обратился в естество, в самую душу нашу. Для отречения от греха сделалось существенно нужным отречение от падшего естества, отречение от души, отречение не только от явных злых дел, но и от многоуважаемых и прославляемых миром добрых дел ветхого человека; существенно нужно заменять свой образ мыслей разумом Христовым, а деятельность по влечению чувств и по указанию плотского мудрования заменить тщательным исполнением заповедей Христовых. “Иже есть от Бога, глаголов Божиих послушает” (Ин. 8, 47) Аминь”. (Свт.Игнатий Брянчанинов).
* * *

Патрологические труды проф. И. В. Попова

Естественный нравственный закон - внутреннее побуждение к лучшей жизни.

“Поэтому кто хочет достигнуть утраченного совершенства, тот пусть отсечет все похоти своей плоти, чтобы возвратить свой ум в прежнее состояние” (авва Исайя).
* * *

“Совершенство состоит в том, чтобы не рабски, не по страху наказания удаляться от порочной жизни и не по надежде наград делать добро, с какими-то условиями и договорами, торгуя добродетельной жизнью, но теряя из виду все, даже что по обетованию соблюдается надежде, одно только представлять себе страшным - лишиться Божией дружбы, и одно только признавать драгоценным и вожделенным - соделаться Божиим другом. Это, по-моему, и есть совершенство в жизни”.

(Свт. Григорий Нисский).

О полезности молчания блаженный Диадох свидетельствует так: “Как двери в бане, часто отворяемые, скоро выпускают жар, так и душа, если она желает часто говорить, то хотя бы говорит и доброе, теряет соответственную теплоту через дверь языка”.
* * *

“Как невозможно - видеть глазу без света, или говорить без языка... так без Иисуса невозможно спастись, или войти в Небесное Царство”.
* * *

“Господь требует от тебя, чтобы сам на себя был ты гневен, вел брань с умом своим, не соглашался на порочные помыслы и не услаждался ими. Но чтобы искоренить грех и живущее в нас зло, то сие может быть совершено только Божиею силою. Ибо не дано и невозможно человеку искоренить грех собственною своею силою. Бороться с ним, противиться, наносить и принимать язвы - в твоих это силах; а искоренить - Божие дело”. (Преп. Макарий Египетский).
* * *

“Молчание есть тайна жизни будущего века”.

(Преп. Исаак Сирии).
“ЕСЛИ ПОНАДОБИТСЯ ПОМОЩЬ”

Мир по-своему жестко давит на монашество, требуя обмирщения его. И если посмотреть газетные публикации о монастырях, то сразу обнаружится их основополагающая мысль: монахи, мол, для общества полезные люди, поскольку опекают больных в больницах и возят подарки в детдом. Разумеется, в Оптиной все это делают. И все же оценивать пользу монашества по делаым благотворительности - это все равно что оценивать микроскоп по принципу: им, дескать, можно и орехи колоть. Александр Герасименко вспоминает, как однажды сказал о. Ферапонту, что монашество должно спасать мир. “Нет, - ответил он. - Монашество - это путь личного спасения”.- “Стяжи мир в себе, и тысячи вокруг тебя спасутся”, - учил преподобный Серафим Саровский. Но как же довлеет соблазн спасать тысячи - при неумении спасти даже себя. И сугубо монашеская жизнь о. Василия и о. Ферапонта казалась иным непонятной: почему безмолвствуют в уединении, когда надо кого-то “спасать”?

Из посмертной публикации об о.Василии: “Мы не понимали его жизни, обвиняли в крайностях и даже дерзали считать эгоистом”.

Из разговора: “Я всегда преклонялся перед о. Василием, как человеком глубоко интеллигентным. Но угрюмости о. Ферапонта, простите, терпеть не мог. Ну, хоть бы словечко людям сказал! ”

Из другого разговора: “Откуда вы взяли, что о. Ферапонт был угрюмым? - удивился иеродиакон Нил, живший с ним в одной келье. - Очень добрый был человек”. - “Да, но в чем это выражалось? ” - “В благорасположении сердца. Можно оказать всему миру гуманитарную помощь, но в душе остаться жестоким и злым”.

Когда говорят о монашеской благотворительности, то почему-то забывают, что монаху с его обетом нищеты благотворить, собственно, не с чего. У о. Василия была единственная выношенная ряса, и он часто штопал ее. Перед смертью ему сшили новую рясу, но клобук был прежний - штопаный. Конечно, бывает, что друзья привезут монаху пакет фруктов. И путешествует потом этот пакет по всему монастырю, ибо брат спешит явить любовь брату, тот - следующему, пока не съедят эти фрукты чьи-нибудь дети, обнаружив на дне пакета записку: “Иеромонаху Василию от...” Инок Ферапонт посылок из дома не получал, а знакомых паломников, одаривающих фруктами, у него не было. Но однажды кто-то подарил ему баночку сгущенки.

Иеродиакон Илиодор вспоминает: “Подходит ко мне однажды о. Ферапонт и спрашивает: “Отец Илиодор, это вы возите передачи в больницу? ” И протягивает мне баночку сгущенки, а в глазах такая любовь, что я был ошеломлен. Тут, думаю, мешками передачи в больницу возишь, а ему и дать нечего, кроме этой маленькой баночки и такой чистосердечной любви. Помню, вез я тогда продукты в больницу и думал - накормить человека, конечно, надо, но больному нужнее всего любовь”. Это старый спор - о социальной пользе и христианской любви. В архиве Ф. М. Достоевского хранится письмо скрипача Императорского театра, порицавшего Христа за то, что не обратил камни в хлебы. Скрипач писал с возмущением, что надо сперва накормить человечество, а потом толковать о любви и Христе. В ответном письме Достоевский рисует картину сытости человечества без Бога и спрашивает, а не превратимся ли мы тогда в сытых свиней, уже неспособных поднять голову к небу? Он пророчески предрекает: “хлебы тогда обратятся в камни”. Это пророчество, похоже, сбывается, и люди все чаще говорят о голоде среди изобилия безблагодатной “каменной” пищи. “Чадо мое, - говорил преподобный Нектарий Оптинский, - мы любим той любовью, которая никогда не изменится. Ваша любовь - однодневка, а наша и сегодня, и завтра, и через тысячу лет все та же”. После убийства у инока Ферапонта в кармане нашли письмо со словами: “Если понадобится помощь, буду рад оказать ее”. Кому было адресовано это письмо - неизвестно. Но годы спустя представляется, что письмо адресовано всем нам, ибо многие люди получают сегодня помощь по молитвам новомученика Ферапонта Оптинского. Рассказывает инок Макарий (Павлов): “После убийства, по благословению старца, мне достался окровавленный кожаный пояс инока Ферапонта, пронзенный мечом в трех местах (удар был один, но пояс препоясывал бестелесного инока почти дважды - Ред.) Однажды в Москве о. Георгий Полозов, настоятель храма в честь иконы Божией Матери “Знамение” на Речном вокзале, попросил меня дать им на время пояс новомученика, объяснив, что они попали в трудное положение. При храме была православная гимназия, но помещения для нее не было. Старцы благословили им строить здание для гимназии, но денег на это у храма не было, а главное - не выделяли землю под строительство. И когда они стали хлопотать о разрешении на строительство, то восстали такие антиправославные силы, что во всех инстанциях был дан категорический отказ. Конечно, они много молились и уже в безвыходной ситуации решили обратиться за помощью к новомученику Ферапонту Оптинскому. Мне рассказывали, что когда в алтарь внесли пояс новомученика, то сразу почувствовали исходящую от него благодать." Они стали молиться новомученику Ферапонту о помощи, и свершилось чудо - храм выстроил прекрасную двухэтажную гимназию, и до того красивую - прямо старинный замок с башенками”. Раба Божия Надежда пишет: “Моя племянница Ольга с детства ходила в церковь, а потом перестала ходить, не причащаясь даже на день своего Ангела. Но по милости Божией она побывала в Оптиной пустыни и помолилась здесь на могилках новомучеников. После этого она увидела во сне юношу, который сказал ей: “Ольга, за тебя молится монах Ферапонт”. Ольга спросила: “А где он? ” Юноша обещал показать его и повел ее по мосту через огненную реку. Ольга испугалась - искры до ног долетают, а юноша обернулся, подал ей руку и, проведя через огненную реку, привел в маленькую белую церковь. Зашла Ольга в церковь, а икон здесь нет, и людей очень мало. Тут идет им навстречу монах и говорит: “Ольга, ты к нам пришла, а мы молимся за тебя и за весь мир. Меня зовут монах Ферапонт”. Ольга спрашивает: “А почему у вас в храме нет икон? ” - “А у нас все святые живые. Они здесь сами с нами молятся”. - “А почему людей в храме мало? ” - “Потому что мы мало их отмолили”.

Рассказывает оптинский иконописец Ирина Лужина: “Когда я уезжала из Петербурга в Оп тину пустынь, в подземном переходе метро меня окликнула незнакомая схимонахиня, игуменья Мария с Нового Афона, как выяснилось позже.