Часть четвертая 4 страница

Все, построенное без Бога, однажды рухнет.Теперь мать Нина это знает. А еще она знает и говорит: “Ивана надо было отмаливать, а я не умела молиться тогда”.

Семейное горе оставило свой след в монашеской жизни инока Трофима. Он нес тайный молитвенный подвиг за людей, страдающих винопитием. И в Оптиной пустыни помнят, как к нему прибегали заплаканные женщины и, укрывая платком синяки на лице, шептали: “Помолись, Трофимушка. Опять гоняет! ” Он вздыхал: “Ты и сама помолись”. А наутро инока видели с покрасневшими от бессонницы глазами. Есть в Козельске семья, за которую о. Трофим молился особенно много, история этой семьи - это история двух однолюбов, проживших 15 лет в разводе из-за запоев мужа. Верующая жена вместе с о. Трофимом несла подвиг молитвы за мужа, и Господь даровал ему исцеление. Муж крестился, и они обвенчались. Хорошая это семья, православная, а новомученика Трофима здесь почитают как святого.
АЛЕКСЕЙ - ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

“Брат был человеком огромной воли и умел добиваться, чего хотел, - рассказывал Геннадий. - В любом деле он стремился достичь совершенства, а достигнув желанного, вдруг менял направление и брался за новое дело. Он всю жизнь чего-то искал”.

Он искал некий высший смысл жизни, и мать вспоминает, что к любому явлению сын подходил со своим излюбленным вопросом: “Хорошо, а какой в этом толк? ” В юности инок Трофим захотел повидать мир и повидал его. Но вожделенная заграница оставила в нем удручающее впечатление: та же жизнь без толку, но с бестолковщиной посытней. “Жизнь у меня была тяжелая”, - сказал инок уже в Оптиной, не рассказывая о себе больше ничего. А Геннадий, ходивший с ним в плавание два года на БМРТ “Кватангри”, рассказывал, как нелегко доставались рыбакам большие по тем временам деньги. Гена принимал тогда на палубе сети с рыбой, и его израненные плавниками руки являли собой кровоточащую язву. “Гену жалко”, - говорил дома о. Трофим. Сам же он в ту пору работал в морозильном цехе, укладывая штабелями упаковки мороженой рыбы. Это была монотонная работа на конвейере и однообразие нарушали только шторма. “Душно! ” - сказал о. Трофим однажды. А вскоре нашел себе отдушину, увлекшись фотографией. У святителя Григория Двоеслова есть мысль, что Господь дал нам две книги откровений - Библию и сотворенный Им Божий мир. И если пестрые портовые лавки оставили Трофима равнодушным, то величие Божиего мира потрясало его. И он с упоением снимал “море великое и пространное, тамо гади, ихже несть числа, животная малая с великими, тамо корабли преплавают” (Пс. 103).

При получении заграничного паспорта он сменил имя, сказав дома: “Мама, я теперь Алексей - человек Божий”. Вряд ли это было явлением веры - православные люди не меняют имя, данное им при крещении. Но и атеист не скажет о себе, что он - человек Божий.

Рассказывает брат о. Трофима Геннадий: “Брат брался за любое дело с размахом. “Все, - говорил он, - надо делать на высшем уровне. А иначе какой толк? ” Фотоаппаратура у него была суперкласса, а еще он купил кинокамеру и уйму книг. Я просто содрогался порой - сколько же он денег тратит на книги! И покупал он не романы, а книги по различным отраслям знаний. Вот была у нас своя пасека - так ему мало меду наесться, но надо про пчел еще все знать. Брат был мастером художественной фотографии, и его снимки публиковались в газетах. Потом он сошел на берег, работал на железной дороге в Южно-Сахалинске и одновременно внештатным, фотокорреспондентом в газете. Несколько редакций приглашали его перейти в штат, но в семье у нас тогда было неладно, и ради семьи он вернулся в Братск. Здесь он устроился в фотоателье, но разочаровавшись, создал свою фотостудию. Снимать у нас толком никто не умел, а брат хотел, чтобы и в наших краях была своя художественная фотография. Вложил он в это дело немалые деньги. Надо было зарабатывать, а заказы шли однотипные - фотографии на паспорт. Тогда как раз паспорта меняли. И брат бросил это дело, передав фотоаппаратуру мне. С тех пор вот уже пятнадцать лет я снимаю по субботам свадьбы в ЗАГСе”.

- Гена, а смог бы Трофим пятнацать лет снимать свадьбы?

- Нет, он всю жизнь чего-то искал. Я даже все его профессии назвать затрудняюсь. Уж чего он только не перепробовал и в каких только секциях не занимался: яхты, борьба, каратэ, школа бальных танцев, народных танцев. Между прочим, пластика у брата была такая, что он даже в тридцать лет без растяжки садился на шпагат, и менеджеры уговаривали его перейти на профессиональную сцену. По своим дарованиям он мог бы достичь многого. Характер был сильный, и хватка деловая. А он искал, как голодный: в чем же смысл всего?

Душа искала Бога, еще не ведая о том.
“Мама, надо детей спасать”, - сказал Трофим, вернувшись домой и увидев заикающихся от страха сестренок. Он перевез семью в Братск в общежитие, взяв на себя отцовский крест кормильца.

Рассказывает мать Нина: “Жили мы, с дочками в мужском общежитии. Я ради комнатки работала там уборщицей, а ведь в мужском общежитии пьют. Лена была еще малышкой, а Наташа была уже красивой девушкой и заглядывались на нее. Прихожу с работы, а Наташка ревет: “Лёня - говорит, - меня отшлепал”. Оказывается, нарушив его запрет, она пошла в комнату к мужчинам играть в карты. Там же нетрезвые бывают, а наша девица с ними сидит! В общем, Лёня так поставил, что никто из мужчин к нам на порог не входил, и наши девочки мужского общежития на знали. И люди нас уважали за то. Слава Богу, девочки выросли скромными и в целомудрии замуж пошли”.

Рассказывает сестра о. Трофима Наталья: “С одной стороны, брат нас с сестренкой баловал и покупал нам красивые модные вещи. А с другой стороны, у него были свои представления о том, что можно, а что нельзя девушке. Помню, я уже работала, считая себя “самостоятельной” и обижалась на требования брата приходить домой не позже 8-9 часов вечера. Но ослушаться я не смела, зная, что как стемнеет, брат выйдет меня встречать. Он берег нас от нечистоты. Брат очень хотел, чтобы у нас были настоящие хорошие семьи, а сам даже девушки не имел. Многим он нравился и легко знакомился. А через несколько дней говорит: “Не надо мне это. Но как объяснить? ” По-моему, он так и родился монахом. Внешне брат был веселый и общительный, но очень сдержанный и целомудренный изнутри. Брат никогда не ходил на дискотеки, хотя танцевал замечательно. В юности мы занимались с ним вместе в школе бальных танцев и брали в паре призы на конкурсах. Однажды менеджер предложил нам с братом заключить контракт для выступления на профессиональной сцене, но мы с Лёней только переглянулись и заключать контракт не пошли. Вспоминаю нашу юность и вижу одну картину - Лёня все время над книгой сидит. У него даже прозвище было в Братске - “букинист”.

Рассказывает брат о. Трофима Геннадий: “Разочаровавшись в фотографии, брат затеял новое дело - шить обувь. Хорошей обуви в Сибири тогда не было, как, впрочем, и плохой. И брат решил шить фирменную обувь. Купил специальную машинку, а уж модной фурнитуры и дратвы припас столько, что у меня до сих пор дома его ящики стоят. Для начала он устроился в обувную мастерскую, и вскоре весь город к нему в очередь стоял. Вкус у брата был хороший, а уж выдумщик он был такой, что принесут ему развалившуюся обувь, какую и в починку нигде не берут, а он новые союзки поставит, аппликации вместо заплат. Фурнитуры модной подбавит. И выходила из старья обувь прочнее и наряднее новой.

Работать он умел, а коммерсант из него был никакой. Говорю это как человек, которого нужда заставила заняться коммерцией и у которого свой магазин автозапчастей. Брат думал о ином - как людям помочь. И пока другие сапожники копейку гонят и десять пар перечинят, брат, смотрю, одну пару вылизывает. Я уж не говорю о том, что дома он всем соседям чинил обувь бесплатно”.

Рассказывает мать Нина: “Первые сапоги сын сшил мне. Уж до того нарядные вышли сапожки! А такие прочные, что и поныне целые. Правда, я на каблуке уже не ношу. Одной бабушке сшил сапоги, так она за него все Бога молила: “У меня, ~ говорит, - такой хорошей обуви за всю мою жизнь никогда не было. Спаси, Господи, мастера! ”

Пошла о сыне слава по городу, и люди даже издалека к нему обувь в починку везут. Приходят в мастерскую и просят: “Позовите мастера Татарникова”. А к другим мастерам не идут. Стали мастера попрекать сына: “Что ты, как дурачок, с одной парой возишься? Ты сделай по-быстрому, чтоб дольше месяца не держалось, а там опять чинить принесут. Так ты нас всех без работы оставишь”. А сын так не мог. Начались конфликты из-за того, что все стремятся попасть к Татарникову. Приходит сын однажды с работы совсем тихий и говорит мне: “Видно, надо мне, мама, уходить из мастерской. Обижаются на меня мои товарищи, и нет мира у нас”. Рассудили мы с ним, что мир все же дороже. И сын стал дома шить унты на заказ, а для трудового стажа устроился скотником на ночные дежурства. Платили тогда скотникам копейки, и на эту работу лишь пропащие шли. Другие скотники выпьют бутылку и спят всю ночь. А Трофиму коровок жалко, и до чего ж он работать любил! Ферма у него блестит, коровки веселые. Стали доярки Трофима нахваливать, а скотников ругать: “Один Татарников за вас всю работу делает. А вам, лодырям, лишь бы пить да спать! ” Скотникам теперь житья не стало, и говорят они сыну: “Нашелся дурак за копейки вкалывать? Уходи, пока цел”. Господи, думаю, да что за горе? Руки у сына золотые, и на работе им не нахвалятся. А везде он в итоге “дурак”. У нас одни родственники богатые даже говорили: “Таких дураков, как он, у психиатра надо лечить”. Это теперь о Трофиме песни поют и стихи складывают. А сколько мой сыночек при жизни вытерпел лишь за то, что работать любил”. Вместо комментария к этой истории расскажем притчу ярославского мастера Егорова, изготовляющего старинные изразцы для церквей. Церковные изразцы всегда делали с румпой-насадкой с обратной стороны, и такие изразцы держались веками. Но начальство Егорова решило, что возиться с румпой невыгодно, а прибыльней поставить на поток современные плоские изразцы. Мастер Егоров обычно настолько молчалив, что многие считают его немым. Но тут он рассказал притчу: “Обиделась Совесть, что ей тяжелее всех жить на белом свете, и дала себе потачку на копейку. Раз на копейку, два на копейку. Идет однажды Совесть по улице и слышит кричат: “Эй, бессовестная! ” Обернулась Совесть, а это ей кричат”.

У архиепископа-новомученика Феодора (Поздеевского) есть объяснение, почему в мире царствует культ развлечений: “Значит, произошел в греховной жизни человека разрыв идеи труда, который законен и обязателен для человека (“делати рай”), с идеей удовольствия от труда. Греховный человек трудится неладно, а потому ищет развлечения, как отдыха от труда”. Вот примета нашего века - гигантские свалки еще новых, но уже негодных вещей, а рядом супериндустрия развлечений. Как же трудно иным прийти к Богу из-за выжженной, оскверненной совести! И как искала Его чистая душа Трофима, уже зная, что за все, что сделано не по-совести, надо будет держать ответ. И все-таки ему предстояло еще перемучиться в миру, изживая в себе его иллюзии. Вот одна из таких иллюзий: мир духовно болен - душа это чувствует, а люди все настойчивей ищут целебные снадобья и “здоровую” пищу, надеясь через плоть исцелить изнемогающий дух. Трофим увлекся, было, таким “оздоровлением” и даже бросил есть мясо. Но как-то из интереса он раскрыл книгу “целителя” и, обнаружив, что это магия, тут же с отвращением захлопнул ее. “И все же наелся, как жаба, грязи”, - рассказывал он потом в Оптиной.

Не миновала его и та модная ныне религия чрева, когда голоданием “очищаются” от страстей. Мать вспоминает, что в комнате у сына висел график, по которому он голодал дважды в месяц по десять дней подряд, надеясь бросить курить. “Курил он чуть ли не от первого класса, - рассказывала мать, - но даже взрослым при родителях курить стыдился. Помню, уже после армии он возил зерно на ток, а я увидела его с сигаретой. Подошла сзади и говорю: “Татарников, оставь докурить”. Он вмиг спрятал сигаретку. А сам так покраснел, что мне неловко стало. Чего уж, думаю, взрослого человека в краску вгонять? “Ладно, кури уж”, - говорю ему дома. А он: “Брошу”. И он “бросал”, голодая по двадцать дней в месяц”. Жесточайший эксперимент дал один результат: кожу на лице обтянуло так, что проступал череп, а бросить курить он не смог. Так попустил Господь для смирения человеку с “железной” волей, и уже в Оптиной он говорил: “Надо было поститься, а я голодал”. А курить Трофим бросил так. Уверовав в Бога, он являл такое усердие к церкви, что его пригласили прислуживать в алтарь. Но учуяв запах табака, священник сказал, что надо выбрать: Бог или табак. И тогда по молитве и силою Божией была разом отсечена многолетняя страсть. Инок Трофим называл сигареты “трубою сатанинскую”. А быв искушенным, смог и искушаемым помочь. Один послушник рассказывал, что, приехав в Оптину паломником, он убегал в лес покурить. Он молился на могиле инока Трофима об избавлении от страсти, и тот явился ему во сне, сказав грозно: “Ты что мою могилу пеплом посыпаешь? ” И послушник пережил такой страх, что тягу к курению как рукой сняло. Известен и другой случай - на могилу к иноку Трофиму приезжал его земляк, рассказав о себе, что раньше он сильно пил и курил. После убийства Трофим явился к нему во сне и сказал: “Я молюсь за тебя, а ты меня водкой поливаешь и пеплом посыпаешь”. К сожалению, фамилию этого земляка не догадались записать, но человек специально приезжал из Сибири, чтобы поблагодарить за исцеление.

Рассказывает мать Нина: “Ох, и поездили мы на Трофиме, а он безропотно тащил тяжкий воз. Помню, увезли в роддом жену брата Сани, а бедность была такая, что пеленки не на что купить. И вдруг приходит от Трофима огромная посылка с полным приданым для девочки. Все розовое, нарядное. Мы радуемся, но и дивимся, а как он угадал, что девочка родится? Покупал он все с размахом. Белье обветшало - тащит тюк простыней. Квартиру получили - купил тюк темно-розового шелка на шторы. Богатые шторы, нарядные. “Дорогие, поди? ” - спрашиваю сына. “Не знаю. Красивые, вот и купил”. Вся молодость Трофима ушла на то, что он называл без прикрас: “жратва и шмотки”. Но он самоотверженно нес этот крест, надеясь, что встанет семья на ноги, а там уже останется одна забота - душа. Между тем, уже отыграли свадьбы младшим и получили квартиру. Но для новой квартиры нужна была новая мебель, а еще вон как дорожает колбаса! И любимый вопрос Трофима: “Какой в этом толк? ” - имел уже точный ответ: беличье колесо материальных забот будет неостановимо вращаться, пока его не остановит стук молотка по гробу.

Это настроение Трофима хорошо передает его последнее письмо родным из Оптиной пустыни. Речь в письме вот о чем - однажды к иноку приехали братья Геннадий и Александр с племянниками. Гена был крещен в детстве, а Саню с племянниками окрестили в Оптиной. “Так нам понравилось в монастыре, - рассказывал Геннадий, - что, уезжая, обещали: все - теперь будем ходить в церковь. Пообещали да закружились в делах - некогда! ” Инок Трофим знал об этих ловушках мира, а потому взывал к родным в письме.

Последнее письмо инока Трофима: “Добрый день, братья мои, сестры и родители по жизни во плоти. Дай Бог когда-нибудь стать и по духу - следуя за Господом нашим Иисусом Христом. То есть ходить в храм Божий и выполнять заповеди Христа, Бога нашего. Я еще пока инок Трофим, до священства еще далеко. Я хотел бы, чтобы вы мне помогали, но только молитвами, если вы их когда-нибудь читаете. Это выше всего - жить духовной жизнью. А деньги и все подобное (жратва и шмотки) - семена диавола, плотское дерьмо, на котором мы все свихнулись. Да хранит вас Господь от всего этого. Почаще включайте тормоза около церкви, исповедуйте свои грехи. Это в жизни главное. Саша с пацанами ходили ли в церковь после крещения для причастия? Если нет, пусть поспешат. Дорог каждый день. Мир идет в погибель. Ради церкви можно ездить и в Тулун. Помоги вам Господи понять это и выполнять. Я вас стараюсь как можно чаще поминать. Можете сообщить мне имена всех умерших прародителей отца и матери. Как они там живут? Я не пишу никому лишь только потому, что учусь быть монахом. А если ездить в отпуск и если будут приезжать родные, то ничего не выйдет. Это уже проверено на чужом опыте. Многие говорят - какая разница?! А потом, получив постриг, бросают монастырь и уходят в мир. А это погибель. МОНАХ должен жить только в монастыре и в тайне. Стараться быть ОДИН. МОНОС - ОДИН. То есть монастырь - это житие в одиночку и молитва за всех. Это очень непросто. Поздравляю вас, родители, братья и сестры, с вашими женами и мужьями, всех, кто меня знает, с праздником РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА. Всем вам духовной радости, благ и здравия о Господе нашем Иисусе Христе. Спасибо за деньги, кофе и фото. Посылку еще не получил. Почему молчит Саша или в какой обиде? И Лена и Наташа? Вы меня правильно поймите, я не потерял - НАШЕЛ. Я нашел духовную жизнь. Это моя жизнь. Это очень не просто. Молитесь друг за друга. Прощайте друг другу. А все остальное суета, без которой можно прожить. Только это нужно понять. Дай Бог вам разобраться и сделать выбор. Простите меня, родители, братья и сестры. С любовью о Господе, недостойный инок Трофим. Декабрь 28 дня 1992 года”.

Призывы инока ходить в церковь не были тогда услышаны. Шел неудержимый рост цен, и позицию инока Трофима в отношении “жратвы и шмоток” хозяйственные сибиряки оценили как нежизненную. То же самое было перед уходом в монастырь. И встрече о. Трофима с Богом предшествовал тяжелый духовный кризис.

Рассказывает мать Нина: “Раньше бабушка Зося говорила: “Лёня у тя вяселый какой! ” А теперь мой сын был невесел. Сидит, как больной, и смотрит часами в одну точку. Не пойму - зарабатывает, а вечно без денег. Пока зарплату домой несет, все в долг пораздаст - да таким, кто отдавать не привык. Помню, он был на заработках в Забайкалье, а я полетела его навестить. Привезла гостинцев, а комендант общежития мне говорит: “Вот вы подарки привезли сыну, а у него же все украдут. К нему днем и ночью в окно лезут”. Лёня жил на первом этаже и был тогда на работе. Дожидаюсь я сына и вижу: какой-то уголовник влез в окно в его комнату, съел, что было в тумбочке, и шарит по карманам. Тут Лёня с работы идет. Сейчас, думаю, вместе поймаем вора. А Лёня лишь потупился и говорит: “Значит, ему нужнее”. Да его же восемь раз обворовывали, причем порой у него на глазах! Переживала я сильно за сына. Думаю-думаю, и не знаю, что делать. И надумала раз припугнуть. Приехал он с заработков с пустым карманом, а я говорю: “Почему не работаешь? ” “Я работаю”. “Кто работает, тот зарабатывает. Вот заявлю в милицию - пусть проверят: а работаешь ли ты, если без копейки живешь? Ну, пугала так. А сын говорит: “Не ходи никуда, мама. Я хочу уехать и жить один”. Он и раньше часто уезжал из дома, все отыскивая себе место на земле, но ведь всегда возвращался. А тут как уехал из дома в 1987 году, так больше я его живым на земле не видела”. По словам Гены, брат уехал тогда на Алтай, вычитав в газете, что в Алтайском крае есть райская долина, где растут дивные яблони и разводят племенных лошадей. Тридцать три года своей жизни он искал рай на земле и, лишь обретя Бога, написал в письме крупными буквами: “НАШЕЛ! ” Как свершилось обращение Трофима, неизвестно. Но сразу после обращения он живет лишь Церковью и для Церкви - работает на восстановлении храма в селе Шубенка, прислуживает в алтаре, читает и поет на клиросе в церкви города Бийска. А дома мать волновалась - сын уехал и пропал. И вдруг позвонил из Бийска мамин брат: “Представляете, иду мимо церкви, а наш Лёня в рясе стоит. Он теперь поп! ” Речь шла, очевидно, о стихаре алтарника. Но семья была еще далекой от Церкви, в стихарях не разбиралась, а потому в ошеломлении обсуждали новость: хорошо это или плохо, что Лёня “поп”? Поразмыслив, решили, что священники - хорошие люди. А что в газетах их ругают, так кто же верит брехне. Шло время. И когда Гена с Сашей выбрались, наконец, в Бийск, проведать брата, то бабушки в церкви им сказали, что он уехал отсюда неизвестно куда.

Рассказывает брат о. Трофима Геннадий: “Мы продолжали искать брата. Еду я однажды в Братске мимо храма и думаю: наверное, все священники связаны между собой. Зашел в церковь и говорю: “Батюшка, у нас брат пропал, и мы ищем его”. А отец Андрей отвечает: “Да-да, я знаю. Тут для вас посылка от брата. Он теперь инок Трофим”. У меня тут волосы дыбом на голове встали...” Так состоялась встреча Геннадия с будущим духовником их семьи о. Андреем, настоятелем храма в честь прпеподобного Андрея Рублева. Инок Трофим присылал сюда посылки с церковной утварью и литературой. А о. Андрей ездил в Оптину и с иноком Трофимом у них завязалась духовная связь.

Рассказывает мать Нина: “Сразу после убийства сына о. Андрей устроил при храме музей новомученика Трофима. Собрали его вещи, фотографии и пригласили нас на вечер памяти. Хотели, чтобы я выступила, а у меня ком в горле. Только чай прихлебываю, чтобы слезы внутрь заглотить. А о. Андрей так хорошо о Трофиме рассказывал... От многих я слышу теперь о нем. Вот есть у нас в Братске учительница музыкальной школы Муза Юрьевна. Ездила она в Москву и рассказала: “Сижу на вокзале, а рядом женщина другой говорит, что ездила она в Оптину пустынь и исцелилась на могилке новомученика Трофима. “Да он же, - говорю я им, - наш, из Братска. Вот ведь встреча! ”. В монастырь о. Трофим пришел в 36 лет, а всего прожил на земле 39 лет, 2 месяца и 14 дней. О возрасте инока оптинцы узнали лишь после его смерти и удивились: не может быть! Он был по-юношески стремителен и всегда сиял такой радостью, какая свойственна лишь очень молодым или очень счастливым людям. Один человек даже сказал о нем:

- Ну, какой он монах?
- Нет, монах, - стала доказывать ему девочка Наташа Попова. - Вон афонские монахи какие веселые. И о. Трофим просто веселый монах”.

Новоначальные в ту пору старались быть крайне серьезными, и поводы для недоумения “веселый монах” им давал сполна. Вот, например, такой случай. Четырехлетняя девочка Александра, выросшая при Оптиной, однажды стояла в слезах у храма: мама на работе, детей в монастыре нет, и она плакала от одиночества.

- Чего киснешь? - спросил ее Трофим. iv л
- Есть хочу.

- А, у меня варенье есть.

Варенье девочка съела да и забыла о нем, но надолго запомнила, рассказывая с восторгом, как дядя Трофим с ней в прятки играл. Иным казалось, что жизнерадостность Трофима проистекает из его легкого характера: мол, здоровье железное, силы избыток - вот и доволен всем человек. И лишь позже узнали, как же перемучился Трофим, пока не нашел Бога. Он был уже усталым путником, изнемогшим в поисках смысла жизни, когда ему открылся Господь. И отныне его жизнь была таким ликованием о Господе, что уже в Оптиной он говорил: “Да как же я раньше не знал о Господе? Я бы сразу ушел в монастырь”. “Всех нас Господь осыпает несчетными дарами, - сказал на проповеди в Оптиной один иеромонах. - Но не подобны ли мы тем десяти евангельским прокаженным, из которых лишь один благодарил Господа за исцеление? ” Жизнь инока Трофима была радостным благодарением Господу за Его великие Дары: православную веру, монашество и особый Дар - Оптину пустынь. “Вот иные стремятся на Афон, в Дивеево или в Киево-Печерскую Лавру, а для меня здесь и Лавра, и Дивеево, и Афон”, - говорил инок Трофим об Оптиной пустыни.

Вспоминает иеромонах Максим, в ту пору инок: “На Пасху 1993 года в храме было шумно от многолюдства, и я, не выдержав, ушел в алтарь. Инок Трофим пономарил в алтаре и, увидев меня, спросил:

- А ты почему здесь?
- Молитва не идет, - пожаловался я. - Радуйся! Тогда и молитва пойдет

Подсчитано, что слово “Радуйся! ” употребляется в Новом Завете 365 раз - как раз по числу дней в году. И каждый день своей жизни инок Трофим нес в себе это “Радуйся! ”

Господь дал о. Трофиму всего 2 года 9 месяцев монастырской жизни. Вот этапы ее. Он приехал в Оптину пустынь в августе 1990 года Осенью того же года, на Казанскую, ему разрешили носить подрясник, а официально приняли в братию Великим постом 27 февраля 1991 года - в неделю Торжества Православия, на день праздника равноапостольного Кирилла, учителя словенского. Постриг в иночество свершился 25 сентября 1991 года на отдание праздника Рождества Пресвятой Богородицы с наречением имени в честь апостола Трофима.

Святой праведный Иоанн Кронштадтский говорил в свое время книгоношам, что издание и распространение православной литературы - это апостольское служение. И Господь не случайно дал о. Трофиму апостольское имя. Друзья часто жертвовали ему деньги. “Я сперва отказывался, - говорил инок, - а потом понял: Господь дает”. На эти деньги он покупал православные книги и рассылал их по Сибири, а в эту пору там было не купить ни Библии, ни Евангелия.

Основными послушаниями инока Трофима были: старший звонарь, пономарь и тракторист. Но прежде расскажем о послушаниях не главных и связанных с особой любовью инока к книгам и драгоценному наследию святых Отцов.

“ОН БЫЛ МНЕ БРАТОМ”

В “Древнем патерике”, вобравшем в себя сказания о подвижниках первых веков, есть такие слова: “Пророки написали книги, и пришли отцы наши и упражнялись в них, и изучили их наизусть; затем пришел род сей, и положил их праздными на окна”.

К сожалению, мы порою даже не осознаем, как доступны ныне книги святых Отцов и, не в пример прошлым векам, дешевы. Век назад, чтобы купить “Добротолюбие”, надо было продать корову. А именитым невестам давали в приданое полные Четьи-Минеи, и такое приданое считалось богатым.

Для инока Трофима православная, а особенно старинная книга была величайшей драгоценностью, а свою келейную библиотеку он собирал из книг преимущественно на церковно-славянском языке. Многие творения святых Отцов были тогда еще недоступны, но в монастырь часто жертвовали ветхие дореволюционные книги. И тогда любитель книг проявил смекалку - освоил профессию переплетчика, получив послушание в переплетной мастерской. Отданные в переплет книги он уносил на ночь к себе в келью. Утром ходил с покрасневшими глазами, но сиял. А еще ради свободного доступа к книгам он благословился помогать в монастырской библиотеке.

Рассказывает петербургская журналистка, а ныне послушница Зоя Афанасьева: “Я приехала в Оптину пустынь поработать в архивах, не подозревая, что отныне останусь здесь. Я тогда только что пришла к Богу и так боялась батюшек, что на исповеди у меня буквально каменело лицо. Я не могла никому открыться и терзалась в одиночестве многими сомнениями. И тут Господь послал мне инока Трофима, которому я могла сказать все.

Познакомились мы так. Я работала тогда на послушании в библиотеке монастыря, а инок Трофим помогал нам. Помню, увидел меня в первый раз и говорит: “О, новая матушка! Сразу видно - санкт-петербургская дама”. А на мне тогда была телогрейка и огромные кирзовые сапоги, которые мне благословили в монастыре. У меня два высших образования, но вскоре я обнаружила, что не знаю и не понимаю многого, что уже прочел и усвоил инок Трофим. Монахи - народ просвещенный, и наша отечественная литература не случайно вышла из монастырей. Вспоминаю, с каким благоговением о. Трофим брал в руки старинные церковные книги - у него даже менялось лицо. А однажды он бережно положил передо мною старинное рукописное Евангелие и сказал, что уже в самом начертании букв дышит дух монахов-переписчиков прежних веков. Он старался уловить этот дух и переписывал Евангелие от руки, срисовывая титлы. А еще он сказал, что у души особая связь с церковно-славянским языком. В ту пору в монастыре долго жила и работала паломница Ирина. “Когда о. Трофим станет иеромонахом, - сказала она, - он будет моим духовным отцом, потому что я могу ему сказать все и получить ответы на все мои вопросы”. Он, действительно, многое знал. И однажды я поймала себя на мысли, что стала готовиться к встречам с о. Трофимом, чтобы рассказать ему все мои сомнения. Открыться было непросто - я начинала говорить “по-умному” и витиевато. А о. Трофим, бывало, выслушает и скажет: “Ладно, теперь давай по-простому”. - “Не могу по-простому”. - “Вот в том-то и беда, что не можешь”. Он был горяч и мог сказать: “Ну и дура ты, мать, - таких простых вещей не понимаешь? ” А следом воскликнуть: “Да ты же умничка! Ты все поняла! ” С ним было легко, как с родным человеком. “Для меня все сестры, как братья, - сказал он однажды, - а ты и подавно свой брат”. Это правда - он был мне братом. И я потом вдоволь наплакалась на его могилке, потеряв такого родного человека”.

Рассказывает москвичка Евгения Протокина: “Для меня Трофим был палочкой-выручалочкой. Уж каких только обидных слов я не наслушалась от моей неверующей родни! И если на дачу возле Оптиной мои друзья и родные приезжали охотно, то в монастырь их было не затянуть. “Ты просто ненормальная”, - говорили они. И таких вот “тугих” людей я под разными предлогами знакомила с о. Трофимом. Они так полюбили Трофима, что в монастырь не просто идут, а бегут. Через эту любовь и началась для моих ближних дорога к Богу.

Помню случай. Подвез нас до Оптиной один шофер и рассказал по дороге о своей беде. “Раз уж вы довезли нас до Оптиной, - говорю шоферу, - может, зайдете в монастырь? У меня здесь есть друг - инок Трофим. Он человек с большим жизненным опытом. Может, подскажет что вам”. После разговора с Трофимом шофер был в таком потрясении, что лишь повторял: “Да-а, вот это батюшка! Какой батюшка! ” Говорил Трофим кратко и образно. Один мой знакомый страдал унынием, а Трофим сказал ему: “Читай Псалтирь. Вот бывает небо в тучах, и на душе хмуро. А начнешь читать - вдруг солнышко проглянет, и такая радость в душе. Сам испытал, поверь”. “Я весь в Боге и живу только Им”, - признался однажды инок Трофим. И когда стали собирать воспоминания о веселом, общительном иноке, то обнаружилось - житейских разговоров он ни с кем не вел, и мысль его всегда восходила к Богу. Но вот что запомнилось о нем.

Рассказывает паломник-трудник Сергей Сот-ниченко из Мариуполя: " Как-то я хотел выйти из храма, когда гасили свечи перед Шестопсал-мием. Трофим стоял тогда за свечным ящиком и остановил меня: “Не уходи сейчас. Лучше раньше уйти или позже, а на Шестопсалмии выходить нельзя, Шестопсалмие - это Страшный Суд”.