Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Блюстители русского пространства и западного времени






 

Факт устойчивости, самовоспроизводства надзаконной власти в России, несмотря на смену ее структур, говорит о глубоких, многовековых корнях этого феномена. Администрацию президента РФ «придумали» не нынешние клерки – за несколько столетий до них это сделали многочисленные творцы русской власти из Орды и Московии. А Санкт-Петербургская эпоха подтвердила, причем здесь особенно важен и интересен пример не столько самодержца Петра, сколько борца с самодержавием Павла Пестеля.

По его проекту – «Русской Правде» – в России после свержения самодержавия вводились республиканский строй и разделение властей: законодательная (Народное вече), исполнительная (Державная дума), судебная. Все как, например, в Америке после 1776 г.

Однако!

Над тремя ветвями власти должна была возвышаться еще одна – четвертая, а точнее, первая. Называлась она «блюстительная власть». На самом деле, то была сверхвласть, власть надзаконная. Ее задача – контроль над тем, чтобы три ветви не выходили за рамки конституции. Центральный орган «блюстительной власти» – Верховный собор, который состоял из 120 (по-видимому, по числу активных декабристов) избиравшихся пожизненно членов, именуемых боярами(кстати, именно Верховный собор назначал главнокомандующего во время войны).

Перед нами по сути – нечто вроде ЦК КПСС или олигархическое, коллективное самодержавие, которое, впрочем, довольно легко превращается в индивидуальное: диктатор де-факто превращается в монарха (в виде чего-то похожего на протектора, отца нации и т.п.) или даже де-юре провозглашает себя таковым. О том, насколько легко и, самое главное, логично русская власть переходит от коллективной формы к индивидуальной, свидетельствует история советского коммунизма – вовсе немонархического строя: правление каждого нового генсека начиналось с «коллективного руководства» («возвращение к ленинским нормам»), а заканчивалось тем, что партийным новоязом обозначалось как «культ личности» или «волюнтаризм».

Таким образом, надзаконность (надконституционность) Администрации президента РФ не есть ни злой умысел, ни выверт истории – это системно-историческая черта, воспроизводство которой лишний раз доказывает «правило А.А.Зиновьева»: «Эволюция крупных сложных систем необратима». В ходе эволюции системы могут менять структуры, структурно меняться, но “la plus ça change la plus ça rêste la même chose”, по крайней мере, по своей сути, по базовым принципам. Более того, структурные кризисы и изменения (часто осуществляемые с помощью противников системы – «принцип «Матрицы-2», наиболее ярко проявляющийся в истории капсистемы) как раз и обеспечивают сохранение системы, постоянно жертвующей своими конкретными историческими структурами, отбрасывающей их, как ящерица хвост.



Что касается ЦЕМВ, мы даже можем сказать: чтобы сохранять свои базовые, сущностные характеристики, распространяясь в новые, меняющиеся условия и адаптируя себя к земледельческому, а затем индустриальному окружению, к христианскому миру, ЦЕМВ принимала различные формы – ордынско-московскую, самодержавную, коммунистическую. В ходе этого она вырабатывала такие адаптивно-адаптирующие функции и черты, которых у нее исходно не было – субъектность (которая по логике исходной ЦЕМВ превратилась в автосубъектность), надзаконность ордынско-московской власти, ставшая одной из главных особенностей русской власти. В новых условиях эти черты должны были обеспечить сохранение базовых черт – примата власти над собственностью (исторически оказалось – вплоть до полного уничтожения последней как характеристики господствующих групп) и военно-служилого характера социальной организации. В свою очередь воспроизводство этих черт в новых условиях работало на новоприобретенные черты, на «властный неокортекс» – авто(моно)субъектность и надзаконность.

Подобно королеве из «Алисы в стране чудес», ЦЕМВ и ее «наследники» должны были постоянно бежать, чтобы оставаться на месте – в нашем контексте читай: чтобы оставаться самими собой. В связи с этим необходимо отметить еще одну важную общую черту как ЦЕМВ, так и сохранивших ее в качестве ядра переходной ордынско-московской и русской власти (в самодержавной и коммунистической вариантах последней), – экстенсивный характер развития, т.е. развития в большей степени «вширь», в пространстве, чем «вглубь», во времени.



Показательно, что в советских учебниках по истории, историческому материализму, политэкономии постоянно подчеркивалось: феодализм и капитализм в России (т.е. на евразийском пространстве) развивались не столько «вглубь», сколько «вширь». По сути это значит, что указанные формы, определяемые по типу собственности, не обретали в России глубоких и прочных корней. А потому важна здесь не собственность, а власть. Перед нами – «кочевой феодализм» и «кочевой капитализм» или, как минимум, «бегущие» по поверхности «-измы». Экспансия, расползание в пространстве, использование пространства как мощного геоисторического оружия, обмен пространства на время – вот что характеризует русский (евразийский) тип развития. «Старик менял пространство на время» – это слова Николая Рубашова, героя «Слепящей тьмы» Артура Кёстлера, о Ленине. Те же слова можно сказать о Кутузове; в 1941 г. тоже вышел обмен пространства на время. А вот у немцев в 1945 г. такого «товара» на «обмен» не оказалось; как заметил Б. Лиддел Гарт, в 1945 г. у немцев уже не было пространства, которое можно было защищать.

Экстенсивное, "кочевое" развитие – черта ЦЕМВ, причем в ее исходной, архаично-номадической форме, не раз проявляла себя физически, конкретно в русской истории даже XX в., словно выстрел из прошлого. Это и создание Белой армии и особенно Красной армии в 1918 г. будто из ничего. Это и эвакуация 1941 г., которая по сути представляет собой скифскую откочевку индустриальной эпохи – поставили на "повозки" (в вагоны) заводы и фабрики и "откочевали" на восток: адью, Дарий-гитлер.

И как "откочевали"! За 5 месяцев Совет по эвакуации (председатель – Н.М. Шверник), заместители – М.Г. Первухин и А.Н. Косыгин) демонтировал и переместил, часто буквально за часы до прихода врага, на Урал, в Сибирь и Казахстан 1524 предприятия, в том числе крупных, в основном военных заводов типа "Запарожстали", "Днепроспецстали", Ленинградского кировского завода и др. плюс 30–40% рабочих с каждого предприятия. Вот что значит монгольско-ордынская закваска, но размах уже русско-индустриальный. В любом случае, Homo mobilis, будь то nomadicus или soveticus, – исторический агент, адекватный хартленду, извечный обменщик пространства на время, текучий элемент евразийской истории, постоянно уносимый ее ветром. И направляемый железной волей ее правителей – от Чингис-хана до Сталина.

Экстенсивный характер русского развития, связанный с наличием свободных пространств и невысокой продуктивностью почв, оказал существенное влияние на развитие не только собственности, но на революционные процессы и характер развития армии. С наибольшей очевидностью это влияние проявляется в периоды демографического роста. Здесь особенно интересно и показательно сравнение России с Западной Европой XVIII–XIX вв., которое проводит У.Макнил.

В Западной Европе главным фактором нарушения социального и политического равновесия в конце XVIII – начале XIX в., считает американский ученый, стал ускорившийся после 1750 г. демографический рост. Именно он стал если не причиной, то основой Великой французской революции и наполеоновских войн (следующий демографический скачок в Центральной и Восточной Европе в конце XIX – начале ХХ в. обеспечил людской массой революции и мировые войны первой половины ХХ в.).

В Восточной Европе и особенно в России рост населения проблем подобного рода не создавал. Во-первых, огромные пространства сами по себе (экстенсивное развитие) могли поглощать демографический «избыток»; во-вторых, эти пространства требовали огромной армии, в которую и вливалась часть нарастающей людской массы. Результат – рост численности армий Пруссии, Австрии и особенно России с ее миллионной к середине XIX в. армией.

Русская ситуация, однако, изменилась во второй половине XIX в.: комбинация исчерпанности к концу века пространств, которые можно освоить, с бьющим все рекорды демографическим ростом стала «мальтузианской» основой двух русских революций ХХ в., гражданской «горячей» (1918–1922) и «холодной» (1920–1930-е годы) войн: если в 1812 г. численность населения России составляла 41 млн. человек, то в 1851 г. – 69 млн. человек, в 1897 г. – 125,6 млн., а в 1914 г. – 165 млн. человек. Фактического удвоения населения за 75 лет самодержавная система, ее структуры вынести не могли. Они не были способны обеспечить «интенсив», а возможности «экстенсива» исчерпались.

Аналогичная ситуация сложилась в позднебрежневском СССР, на рубеже 1970–1980-х годов – система оказалась неспособна обеспечить «интенсив», адекватный разворачивающейся в ядре капиталистической системы научно-технической революции, а экстенсивные факторы роста были исчерпаны. Вот некоторые показатели: если в восьмой пятилетке (1966–1970) объем производства в промышленности (официальная советская статистика) вырос на 50%, в сельском хозяйстве – на 21%, а производительность труда – на 39%, то в десятой пятилетке (1976–1980) – соответственно на 24%, 9% и 17%, а в одиннадцатой пятилетке – на 20%, 6% и 16%. Тенденция очевидна.

В 1975–1982 гг. темпы вытеснения физического труда машинным составили в СССР 0,7% в год; рост трудоспособного населения во второй половине 1970-х годов – 0,25% в год, а стоимость незанятых рабочих мест в народном хозяйстве страны составила 12% от общей стоимости основных производственных фондов. Реагируя на эту ситуацию СССР, опять изменил свое положение в мировой системе, но не так, как в 1917 г., а диаметрально противоположным образом, на пути отказа от левого проекта, от державы-империи, от развития на основе передовых технологий. Вместо этого – запишите нас в свое буржуинство: господствующие группы СССР отказались от антисистемности; уже поздний СССР, а затем РФ стали элементом (сырьевым, зависимым) капсистемы, вернулись в полупериферийное экономическое состояние в духе начала ХХ в., только с относительно худшими показателями – уже не пятое место, а ниже.

Сам переход, поскольку осуществлялся по сути сверху, а не снизу, как в 1917 г., и его относительная мирность во многом (хотя я далек от монокаузального объяснения) обусловлены, помимо прочего, и отсутствием демографического пресса. Но – нет революции, нет и интенсива. Впрочем, есть нечто сравнимое с гражданской войной и ее последствиями – это конфликты по периметру границ бывшего СССР и, самое главное, убыль населения со скоростью почти 1 млн. человек в год, потери военного масштаба без войны. Впрочем, можно считать это социально-экономической войной «верхов» против «низов», или, как говорит К. Лэш, «революцией элит», поворачивающей вспять во всем мире процессы эпохи 1789/1848 – 1968 гг. Россия в этом плане, как и в 1917 г. – крайний, почти чистый случай некой общемировой тенденции.

Экспансия имперских структур русской власти развивалась главным образом на восток. Правда, самодержавие кое-что добрало в XVIII в. на западе, однако после наполеоновских войн территориальный прирост обеспечивался на востоке. В этом плане Евразия русских проделала путь, противоположный Евразии тюрко-монгольских кочевников, объединявших евразийский хартленд с востока на запад. Геоисторически русская власть стала ответом аграрно-индустриального запада хартленда его востоку. Перед нами две фазы и два типа объединения хартленда: условно говоря, монгольский (доиндустриально-кочевой) и русский (аграрно-индустриальный). Политическая утопия (или утопическая политика) барона Унгерна фон Штернберга была попыткой объединить оба типа. Однако она была реакционной, бежала против времени (в чем-то она кажется политическим коррелятом некоторых идей евразийцев), хотя внешне была весьма захватывающей и эстетичной на варварский манер. Адекватную времени, революционную попытку успешно осуществили большевики, именно поэтому они так серьезно отнеслись к Унгерну и его затее, верно уловив его направленность, принцип конструкции.

В своей сухопутной экспансии русская власть не могла избежать контактов, главным образом негативных, с капиталистической системой, воплощающей торжество собственности овеществленного труда (капитала) и времени, с системой, персонификаторами и блюстителями которой выступали англосаксы (англо-американцы). Речь идет о контакте/конфликте/противостоянии между двумя различными моделями организации социального пространства и времени: североатлантической (капиталистической, англосаксонской) и евразийской (самодержавно-коммунистической, русской).

Как уже говорилось выше, наметившееся пунктиром уже к концу Северной войны (с Гангутского боя в 1714 г.) противостояние Великобритании и России было отложено на сотню лет, до Венского конгресса в 1814 г. «Между» Утрехтом (1713) и Веной англосаксы были заняты французами. С Вены (1814) и до Мальты (1989) противостояние России и англосаксонских держав становится осью мировой политики, а после 1917 г. и со всей очевидностью после 1945 г. превращается в глобальную схватку двух систем – капитализма и коммунизма, двух крайних вариантов европейской просвещенческой, западной идеологии – либерализма и марксизма. При этом, правда, за одним вариантом стоял Запад, Северная Атлантика, а за другим – Восток, Евразия. Помимо прочего, то было противостояние двух геоисторических зон – Евразии и Северной Атлантики, континентальной, ЦЕМВ и островной (морской), западно-евразийской.

В этом противостоянии обе стороны влияли друг на друга, «встраивая» в оппонента свои черты. Точнее так: каждый пытался продемонстрировать, что может лучше, чем главный противник решить некие задачи, забывая, что некоторые задачи противостоящей системы принципиально разрешимы только в ее рамках и на ее «поле», что попытка решить их у себя или даже поставить в «повестку дня», приняв язык противника, может иметь катастрофические последствия (подр. об этом – ниже).

Капиталистическое, североатлантическое влияние на Россию/СССР наиболее очевидно просматривается в пореформенном квазикапитализме, в нынешнем криминально-либеральном («олигархическом») капитализме и в ряде менее заметных, но весьма важных по сути и последствиям моментах, о которых я скажу ниже. Однако и влияние России и особенно СССР на мир, на капиталистическую систему было огромным, всеохватывающим и глубоко проникающим – по крайней мере до рубежа 1960–1970-х годов. Об СССР, который самим фактом своего существования трансформировал капсистему (и тем самым выполнил для нее очень важную, хотя и грозившую ей в случае советского успеха летальным исходом работу), вообще можно сказать, что это пик влияния Евразии, ЦЕМВ на мир. Здесь мы имеем непрямую, косвенную, опосредованную Россией и СССР центральность ЦЕ. Эта центральность «непрямого действия», как мог сказать бы Б. Лиддел-Гарт, четко проявляется в: а) мировых войнах за гегемонию в капсистеме; б) «холодной войне; в) подъеме «национально-освободительного» движения на периферии капсистемы – от «пробуждения Азии» в первой четверти ХХ в. до краха колониальной системы, до кубинской революции и победы Вьетнама над США в третьей четверти ХХ в.; г) в формировании “welfare state” в ядре капсистемы; д) в послевоенном подъеме Германии и Японии («немецкое чудо» и «японское чудо») и превращении этих побежденных во II мировой войне стран в новые «центры силы» мировой капиталистической системы.

Есть кое-что еще, но здесь можно ограничиться и этим. Итак, по порядку.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.008 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал