Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Камилла Лэкберг Железный крест-5 23 страница






Эльси тихо погладила себя по животу, прислушиваясь к ровному дыханию Ханса. Прошла уже неделя, как она поняла, что неизбежное случилось. Но странно, в ней не было ни раскаяния, ни страха. Это же ребенок Ханса, и этим сказано все. В мире не было никого, кому бы она верила так безгранично и безусловно. Она ему ничего не говорила, но ясно чувствовала, что он будет рад. Все кончится хорошо.

Она зажмурилась, не снимая руку с живота. Где-то там, в глубине, теплится крошечный комочек жизни, зачатой в любви. Любви ее и Ханса. И как это может быть грехом?

Она так и заснула — с рукой на животе и улыбкой на лице.

~~~

После вчерашней эксгумации в отделе воцарилась атмосфера напряженного ожидания. Мельберг ходил по коридорам гордый — ясное дело, он же был главным героем неслыханного следственного успеха. Но никто особенно не обращал на него внимания.

Мартин тоже не мог усидеть на месте от нетерпения. Даже Йоста оживился, вместе со всеми увлеченно выдвигал версии и тут же их опровергал. Хотя никто пока не мог точно определить, как связаны между собой события шестидесятилетней давности и события сегодняшние, все были твердо убеждены, что в следствии произошло то, что они обычно называли прорывом, и решение загадки не за горами.

В дверь постучали. Мартин оторвался от размышлений.

— Не беспокою? — В дверях стояла Паула.

Он молча покачал головой и кивнул на стул.

— И что скажешь?

— Пока не знаю… Скорее бы Педерсен разродился со своим протоколом.

— Ты уверен, что это убийство? — Паула посмотрела на него испытующе.

— А зачем тогда прятать тело?

Собственно, она могла и не задавать этот вопрос. Заключение напрашивалось само собой.

— Ну хорошо. Давай тогда попробуем понять — почему это так важно сейчас? Через шестьдесят лет? Значит, так. Исходим из того, что убийства Эрика и Бритты связаны с убийством этого парня… если, конечно, подтвердится, что это убийство. Но почему эта связь не имела значения раньше? Что подтолкнуло преступников именно сейчас?

— Не знаю… — Мартин вздохнул и произнес дежурную фразу: — Вскрытие покажет.

— А если не покажет?

— Делаем шаг одной ногой, потом другой. Двумя сразу невозможно — свалишься.

— Кстати, насчет шагов, — вспомнила Паула. — Мы в этой суете совсем забыли, что должны взять материал на ДНК. Сегодня уже придут результаты, а у нас не с чем сравнивать.

— Как всегда, ты права. — Мартин быстро поднялся со стула. — Этим надо заняться немедленно.

— Кто первый? Аксель или Франц? Речь шла об этих двоих…

— Франц. — Мартин потянулся за курткой.

 

Греббестад с окончанием сезона опустел так же, как и Фьельбака. Многие дома были заколочены — мало кто жил здесь круглый год. Мартин поставил машину на крошечной парковке у ресторана «Телеграф» — Франц жил напротив.



— Черт, похоже, нет дома. — Мартин повернулся и пожал плечами. — Придется зайти попозже.

— Погоди-ка… — Паула придержала его за рукав. — Дверь не заперта.

— Но мы не можем…

Однако Мартин явно опоздал с протокольными ограничениями — Паула была уже в прихожей.

— Хелло! Есть здесь кто-нибудь?

Сознавая, что нарушает правила, Мартин двинулся за ней. В кухне и гостиной было пусто.

— Посмотрим в спальне.

В спальне тоже никого нет было. Аккуратно застеленная кровать, все прибрано.

— Хватит, — сказал Мартин. — Смываемся, пока никто не накатал жалобу. Мы нарушаем закон о неприкосновенности жилища.

— Подожди… — Паула толкнула последнюю дверь.

И тут они его увидели.

Франц сидел, уронил голову на письменный стол в маленьком кабинете. В затылке на фоне седого ежика чернело большое отверстие, а в руке револьвер, который он так и не успел вынуть изо рта. У Мартина мгновенно отлила кровь от головы, он покачнулся и лишь с большим трудом справился с приступом дурноты.

— Посмотри на его руки, — спокойно произнесла Паула и чуть не силой заставила Мартина подойти к трупу.

На предплечьях Франца были отчетливо видны глубокие, уже начавшие заживать царапины.

 

В отделе полиции в Танумсхеде в пятницу никто не мог толком сосредоточиться на работе — все ждали предварительного протокола вскрытия. Конечно, всем было ясно, что Бритту, скорее всего, задушил Франц — оставалось получить только технические подтверждения. ДНК, отпечатки пальцев… Мало кто сомневался, что теперь удастся найти и прямую связь с убийством Эрика Франкеля, но все втайне надеялись, что результат судебно-медицинского исследования хоть как-то объяснит мотивы этих убийств.



Наконец раздался звонок. Трубку взял Мартин, попросил послать протокол факсом и пробежал по отделу, приглашая всех собраться на кухне.

— Я получил протокол от Педерсена, — сказал Мартин, делая вид, что не замечает ворчания Мельберга: само собой, документ такой важности должен был принять он, начальник отдела, а не рядовой инспектор. — Поскольку у нас нет ни ДНК, ни зубной карты, он не может с точностью идентифицировать останки. Но возраст совпадает с возрастом Ханса Улавсена. И время убийства… исчезновения Улавсена тоже примерно совпадает, хотя после стольких лет…

— Причина смерти? — Паула даже притопнула от нетерпения.

Мартин сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Педерсен говорит, что обнаружил множественные массивные повреждения. И колотые, и ушибленные — от ударов тупыми предметами или, может быть, ногами. Кто-то испытывал дикую ненависть к Хансу Улавсену. Настоящий припадок бешенства, совершенно неконтролируемой ярости. Детали можете прочитать в протоколе…

— Значит, причина смерти?..

— Трудно сказать, какое именно из повреждений послужило причиной смерти. Многие из них несовместимы с жизнью.

 

— Держу пари, что это дело рук Рингхольма, — сказал Йоста. — И Эрика, и Бритту убил тоже он. До чего же злобный тип…

Все промолчали — большинство было согласно с этим умозаключением.

— Да, эту версию мы тоже будем разрабатывать, — весомо произнес Мартин. — Конечно, царапины на руках Франца соответствуют тому механизму, который мы предполагаем, но пробы еще не готовы. Для полной уверенности нужно совпадение ДНК Франца и материала из-под ногтей Бритты. Мы также пока не знаем, ему ли принадлежит отпечаток на ее подушке. Так что давайте пока подождем с выводами.

Мартин сам удивился, насколько солидно прозвучало его выступление. Почти как у Патрика. Он покосился на Мельберга — не злится ли тот, что Мартин самовольно выступает в роли руководителя следственной группы. Но шеф, похоже, был вполне удовлетворен, что его никто не нагружает черновой работой. Все равно лавры достанутся ему.

— И что у нас на повестке дня? — Паула не удержалась и одобрительно подмигнула Мартину — дескать, лихо это у тебя вышло.

Мартину было приятно ее молчаливое одобрение. Он до сих пор был в отделе самым младшим, юнгой, он так себя и ощущал, поэтому редко решался высказывать собственное мнение. Но сейчас, когда Патрик в отпуске, у него появился шанс показать, на что он способен.

— Значит, так… По Францу. Ждем ответа из ЦЛК. По убийству Франкеля — поднимаем весь материал с самого начала и смотрим, есть ли какие-то следы Франца в этом деле, которые мы могли прозевать. Этим займется Паула.

Паула кивнула, и Мартин повернулся к Йосте.

— Йоста, ты попробуешь накопать побольше о Хансе Улавсене. Кто он, откуда, что делал в Фьельбаке. Поговори с женой Патрика, Эрикой, она интересуется Хансом по личным причинам и тоже разузнала кое-что. И с сыном Франца, Челлем, этот тоже почему-то интересуется норвежцем. Пусть они расскажут все, что знают. С Эрикой проблем, я думаю, не будет, а на Челля, скорее всего, придется надавить.

Йоста кивнул, хотя и не с таким энтузиазмом, как Паула. Копаться в деле шестидесятилетней давности и скучно, и трудно.

— Ну что ж. — Он испустил свой фирменный вздох. — Улавсен так Улавсен.

Вид у него был такой, будто он добровольно соглашался на многолетнюю пытку.

— Анника, как только придет ответ из ЦЛК, сразу на стол.

— Само собой. — Анника отложила блокнот, в котором делала пометки.

— Ну что же… за дело. — У Мартина загорелось лицо от удовлетворения.

Он впервые в жизни вел планерку и, как ему казалось, справился более чем достойно.

Все поднялись и разошлись по своим кабинетам, размышляя о загадочной судьбе Ханса Улавсена.

 

Патрик положил трубку, пошел наверх и осторожно постучал в дверь.

— Заходи!

— Извини, если беспокою… только что говорил с Мартином и подумал, что тебе, может быть, любопытно будет узнать… А может, конечно, я ошибаюсь…

— Да не тяни ты! — Эрика засмеялась, встала и толкнула его в кресло.

Он, не торопясь, рассказал ей о результатах судебно-медицинского исследования — Ханс Улавсен или тот человек, который, как они думают, был Хансом Улавсеном, скончался от жутких повреждений, нанесенных кем-то в припадке безудержной ярости.

— Я, конечно, думала, что его убили… — Эрика помрачнела. — Но чтобы так…

— Да, у кого-то были с ним воистину серьезные разногласия.

Патрик поднялся с кресла и обратил внимание, что Эрика опять читает дневники матери.

— Нашла что-то новое? — Он кивнул на письменный стол.

— Нет… к сожалению. — Она взлохматила светлые волосы. — Дневник кончается как раз в тот момент, когда Ханс Улавсен появляется в Фьельбаке. А после этого, судя по всему, и разворачиваются главные события.

— И ты по-прежнему не знаешь, что заставило ее так резко оборвать записи?

— Вот именно! Не знаю! К тому же у меня нет уверенности, что она их оборвала. Судя по всему, у нее стало привычкой делать записи в дневнике почти ежедневно — так почему она в один прекрасный день ставит точку и никогда больше не возвращается к своим тетрадям? — Эрика сделала паузу, словно ожидая, что Патрик ответит на этот вопрос. — Знаешь, я почти уверена, что где-то есть еще продолжение, только где…

Эрика начала наматывать на палец прядь волос — Патрик прекрасно знал этот жест, свидетельствующий о напряженной работе мысли.

— На чердаке ты все просмотрела, там их быть не может. А в подвале?

Эрика на секунду задумалась, потом покачала головой.

— Нет, я там все переворошила, когда мы переезжали. Трудно предполагать, что дневники где-то дома, а других предположений у меня попросту нет.

— Теперь, по крайней мере, ты получила кое-какие конкретные данные. Во всяком случае, что касается Ханса Улавсена. К тому же за дело взялся Челль, а он как бульдог — если вцепится во что-то, уже не выпустит. И Мартин сказал, что они не оставят этот след. Поручили Йосте поговорить с тобой, расскажешь, что тебе удалось узнать.

— Конечно, я-то охотно поделюсь всей информацией, а вот Челль… Хорошо бы и он не темнил.

— А вот на это не рассчитывай. Он же как-никак журналист, для него это в первую очередь сюжет. Как говорят американцы, story.

— Может, ты и прав. Только одно мне непонятно. — Эрика совершила полный оборот на вращающемся конторском стуле. — Зачем Эрик дал Челлю эти статьи? На что он рассчитывал? Что Челль должен был раскопать? Что Эрик сам знал об убийстве Ханса Улавсена? И если знал, то почему просто-напросто не рассказал Челлю? Что за странные игры?

Патрик пожал плечами.

— Этого мы никогда не узнаем. Но в отделе все уверены, что самоубийство Франца дает ответ на все вопросы. Они считают, что это он убил Ханса Улавсена, а Эрика и Бритту ликвидировал как свидетелей.

— Да, конечно, выглядит более или менее логично, но… все же что-то не… — Эрика не закончила, подумала и продолжила: — Все же что-то не складывается. Например, почему именно сейчас? Через шестьдесят лет? Если он тихо и мирно пролежал в могиле шестьдесят лет, почему именно сейчас все зашевелилось?

— Понятия не имею. Можно найти много объяснений. Но знаешь, придется примириться. Шестьдесят лет — это шестьдесят лет. Какие-то детали мы никогда не выясним.

— Наверное, ты прав… — Эрика разочарованно потянулась к пакетику с «Думле». — Хочешь?

Она подала пакет Патрику.

— Давай…

Пару минут оба молча сосали ириски, обдумывая загадку зверского убийства Ханса Улавсена.

— Значит, ты тоже уверен, что это Франц убил Улавсена и Эрика?

Патрик ответил не сразу.

— Думаю, да. Во всяком случае, никаких данных, указывающих на иное, у нас нет. Мартин сказал, что ответ из ЦЛК они получат в понедельник, и вопрос будет решен. По крайней мере, с Бриттой. И мне кажется, что, имея этот результат, они найдут доказательства, что и убийство Эрика — тоже его рук дело. Убийство Ханса… Наверное, тоже он, хотя полной ясности мы никогда не достигнем. Вот только… — Патрик поморщился.

— Что-то не укладывается?

— Нет. Не укладывается. У Франца алиби на эти дни. Но его подельники могут и приврать. Мартин с ребятами собираются проверить это алиби поосновательней.

— И никаких сомнений насчет самого Франца? Самоубийство?

— Похоже, да… Револьвер его собственный, он держал его в руке, а дуло было во рту.

Эрика представила себе картину, и ее передернуло.

— Осталось только подтвердить, что на револьвере его отпечатки и что на руке есть пороховая гарь от выстрела. Никакого другого вывода быть не может — самоубийство.

— Никакой записки?

— Нет, Мартин говорит, ничего такого не нашли. Но самоубийцы далеко не всегда оставляют записки. — Патрик метким щелчком выбросил обертку от ириски в корзину для бумаг и встал. — А теперь ты можешь спокойно работать, а мы с Майей пойдем гулять. Хорошо бы ты занялась книгой, а то издательство начнет гоняться за тобой с паяльной лампой. Или с бензопилой.

— Знаю, знаю. — Эрика вздохнула. — Вообще-то я сегодня кое-что сделала. А куда вы собрались?

— Карин звонила. Как Майя проснется, так и двинем.

— А, Карин… — Против желания Эрики в голосе ее прозвучало недовольство.

— Ты что, ревнуешь? — удивился Патрик. — К Карин?

Он засмеялся, подошел и влепил ей поцелуй в губы.

— Никаких оснований! — Он опять засмеялся, но сразу посерьезнел. — Впрочем, если ты против, достаточно сказать.

— Да что ты! — Эрика пожала плечами. — Глупости это все. У тебя не такое уж большое общество по колясочным прогулкам, так что пользуйся случаем.

— Ты уверена? — Патрик внимательно посмотрел ей в глаза.

— Совершенно уверена. А теперь иди. Если в этой семье никто не будет работать, ее ждет голодная смерть.

Патрик засмеялся и вышел. Перед тем как закрыть дверь, он оглянулся и заметил, что Эрика опять потянулась за одной из синих тетрадей.

~~~

Фьельбака, 1945 год

 

Непостижимо. Казалось, это никогда не кончится — и вот все. Конец. Она сидела на постели Ханса, читала газету и пыталась осознать это слово, набранное огромными буквами. МИР!

Слезы бежали по щекам, и она утирала их передником, который забыла снять — помогала матери мыть посуду.

— Не могу поверить, Ханс… не могу поверить…

Ханс молча сжал ее плечи. Он смотрел на газетный лист с тем же непониманием. Как это может быть? Эльси взглянула на незапертую дверь — впервые за все время она пришла к Хансу днем, новость заставила их забыть про осторожность. Но никому не было до них дела — Хильма убежала к соседям, и они остались одни в доме. И к тому же пора было уже посвятить мать — юбки сидели на Эльси все теснее, а сегодня утром она никак не могла застегнуть верхнюю пуговицу. Хансу она рассказала все еще несколько недель назад, и он среагировал так, как она и ожидала, — просиял, поцеловал ее, положил руку ей на живот и заверил, что все будет как надо — у него есть работа, он может содержать семью, Хильме он нравится. А что касается возраста Эльси — можно написать официальное прошение. Такие просьбы, как правило, встречают понимание. Все образуется, не волнуйся.

Тревога постепенно унималась. Эльси ни секунды не сомневалась в Хансе, но все равно, когда он сам произнес слова, которые она произносила за него тысячу раз, ей сразу стало намного легче. И он так радостно и спокойно принял известие! Заверил ее, что во всем мире не будет более любимого ребенка, а все остальное… не они первые. Конечно, в поселке пойдут разговоры, определенная волна поднимется. Главное — держаться друг за друга и твердо стоять на своем, и они получат благословение — и родных, и Бога.

Эльси положила голову ему на плечо. В эту секунду ей было несказанно хорошо. И мир… наконец-то мир! Это известие немного растопило лед, наросший в душе после гибели отца. Всего-то несколько месяцев не дожил он до этого момента… Если бы Элуф со своей баржой продержался еще всего несколько месяцев! Она старалась отогнать эти мысли: человек не властен над своей судьбой, все решает Божья воля. Люди — всего лишь часть божественного плана, каким бы непонятным и даже ужасным он иногда ни казался. Она верила в Бога и она верила в Ханса. С Богом и Хансом будущее казалось ей счастливым и радостным.

С матерью все было по-иному… Эльси очень беспокоилась за нее в последнее время. Без Элуфа Хильма как-то вся съежилась, сморщилась, и в глазах ее никогда не было радости. Когда сегодня пришло известие о конце войны, она улыбнулась — впервые после того страшного дня. Это была даже не улыбка, скорее намек на улыбку. Но может быть, ребенок, которого Эльси носит в своем чреве, вернет мать к жизни? Только бы она не сломалась, узнав о беременности дочери. Конечно, мать будет говорить, что ей стыдно за нее, но они с Хансом договорились рассказать Хильме обо всем в ближайшие дни, так что, когда придет время родов, все уже более или менее утрясется.

Эльси зажмурилась, прижавшись головой к плечу Ханса и вдыхая знакомый запах.

— Я очень хотел бы съездить домой… Война кончилась, а я ничего не знаю… как там мои… — Он погладил ее по голове. — На несколько дней, не больше. Не беспокойся, я от тебя не сбегу. — Он поцеловал ее в макушку.

— Попробуй только! — засмеялась Эльси. — Найду на краю света.

— Ты-то? Уж кто-кто, а ты найдешь. — Он тоже засмеялся, обнял ее еще крепче.

Вдруг улыбка исчезла с его лица.

— Мне надо кое-что сделать. Теперь, когда я вновь могу поехать в Норвегию…

— Это звучит серьезно. — Она подняла голову и тревожно посмотрела на него. — Ты боишься, что с твоими родственниками что-то случилось?

Он ответил не сразу.

— Я не знаю… Мы же не виделись бог знает сколько времени. Но я поеду не раньше чем через неделю… Я уже сказал, мне надо кое-что сделать. А потом уеду и вернусь — ты даже чихнуть не успеешь.

— Другой разговор, — успокоилась Эльси. — Я не смогу без тебя жить.

— А никто и не заставляет. — Он опять улыбнулся. — Никто и не заставляет.

И Ханс притянул ее к себе, отодвинув газету с огромным кричащим словом: «МИР!»

~~~

Странно. Всего на прошлой неделе ему впервые пришла в голову мысль, что отец тоже смертен — и вот тебе: на пороге стоят двое полицейских. Отец мертв.

Челля удивило, насколько потрясло его это известие. Сердце екнуло, ему вдруг представилась картина… Даже не картина, а ощущение — его маленькая рука в большой теплой отцовской, а потом эти руки медленно, как в рапиде, удаляются друг от друга. В эту секунду он осознал, что все эти годы, когда он яростно, всей душой ненавидел отца, где-то рядом, в тени ненависти, пряталось еще одно чувство. Надежда. Только надежда могла существовать рядом с ненавистью — и уцелеть. Любовь умерла давным-давно, а надежда все эти годы пряталась в каком-то уголке сердца, скрытая от всех. От него самого в том числе.

И сейчас, закрыв дверь за полицией, Челль почти физически почувствовал, как надежда эта покидает свой тайник, растет и распирает его изнутри с такой силой, что у него потемнело в глазах и закружилась голова. Оказывается, тот маленький мальчик в его душе все еще тосковал по отцу. Оказывается, он все еще надеялся, что в один прекрасный день падут все стены, которыми они десятилетиями отгораживались друг от друга, или они как-то смогут их обойти. Челль с силой выдохнул, и с этим выдохом надежда его покинула — необратимо, навсегда. Стены будут стоять вечно, и никакого пути к сближению нет.

Все выходные он пытался заставить себя примириться с фактом. Отца больше нет в живых. К тому же он покончил с собой. И хотя Челль всегда подсознательно понимал, что подобный конец вовсе не исключен и даже закономерен для такой жизни, какой жил отец, посвященной разрушению и ненависти… Да, он прекрасно все понимал, но примириться с этим было трудно.

В воскресенье он поехал к Карине и Перу. Позвонил им еще в четверг, рассказал, что случилось, но целых два дня не мог заставить себя сдвинуться с места. Он перешагнул порог — и удивился. Что-то изменилось в доме, что именно, он даже не сразу определил. И только через несколько мгновений ему пришло в голову:

— Ты трезва!

И сразу понял — это не случайно. Это не просто один из тех светлых промежутков, что бывали у нее и раньше. Спокойные глаза, в них нет той постоянной загнанности, которая всегда вызывала у него угрызения совести. И Пер тоже как-то изменился. Они поговорили о предстоящем суде, и Челля удивило, насколько разумно и спокойно сын оценивает ситуацию.

Когда Пер вышел из кухни, Челль поднял вопросительный взгляд на Карину и с возрастающим удивлением выслушал ее рассказ об отцовских посещениях. Франц зашел к внуку два раза, и ему удалось сделать то, что не удавалось ему, Челлю, за все десять лет.

Это известие еще больнее царапнуло сердце. Оказывается, надежда и в самом деле была, и она была не пустой. Только теперь уже поздно…

 

Челль остановился у окна. Он внезапно посмотрел на себя и свою жизнь теми же ничего не прощающими глазами, какими смотрел на отца. И это его испугало. Конечно, его предательство по отношению к семье было не таким ужасным в глазах общества, как отцовское, — он не совершал преступлений, не сидел по тюрьмам. Оставил семью… Что ж, теперь многие так делают. Но стало ли предательство от этого менее тяжким? Вряд ли… Он бросил Карину и Пера, как мешок с ненужным барахлом на обочине дороги. И Беату он тоже предает. Он предавал ее еще до того, как они поженились. Он, собственно, никогда ее не любил. Она ему даже и не нравилась. А Карину он любил и до сих пор помнит, как она сидела тогда на диване, в желтом платье и с желтой лентой в волосах. Он предает и Магду, и Луке, потому что никогда больше не испытал той всепоглощающей бурной радости, как тогда, когда впервые увидел крошечного Пера на руках у Карины. И никакими усилиями он не мог вызывать в себе ту же любовь к своим детям от Беаты. Он предал всех своих детей.

Челль налил чашку кофе и заметил, что у него дрожат руки. Кофе остыл, он поморщился, но все же заставил себя выпить чашку одним глотком.

— Вам почта.

— Спасибо. — Он кивком поблагодарил курьера, принял пачку писем, адресованных ему лично, и начал рассеянно просматривать.

Какие-то рекламы, счета… письмо. Челль вздрогнул, потому что сразу узнал почерк. Сел, заставил себя успокоиться. Письмо отправлено в редакцию, на его имя. Старческий витиеватый почерк.

Челль долго сидел и не мог заставить себя вскрыть конверт.

Наконец он решился. Три листа, плотно исписанных от руки. Ему понадобилось несколько минут, чтобы разобрать почерк. Прочитав письмо, он положил его на стол. И снова, теперь уже, наверное, в последний раз, ощутил в руке тепло отцовской ладони.

Надел куртку и взял ключи от машины. Письмо аккуратно сложил и опустил в карман куртки.

Оставалось только одно.

~~~

Германия, 1945 год

 

Их собрали в концлагере Нойенгамме. Ходили слухи, что «белые автобусы» сначала должны вывезти заключенных из других стран, в частности поляков, чтобы освободить место для скандинавов. Говорили также, что очень много умерло — те пленники были куда в худшем состоянии. Северянам иногда перепадали посылки из дома, от каких-то благотворительных организаций, поэтому они еще более или менее держались. И опять слухи, слухи… многие в пути умерли, других еле довезли, но шансов никаких… Но даже если все это было чистой правдой, теперь, когда свобода стала реальностью, их это не трогало. Бернадотт договорился с немцами, и пленников-скандинавов отправят домой.

И вот они здесь, эти белые автобусы. Аксель на подгибающихся ногах ступил на подножку. Несколько месяцев назад их перевели в Нойенгамме из Заксенхаузена, и он до сих пор помнил этот грязный, битком набитый товарный вагон, где они сидели взаперти, прислушиваясь к взрывам бомб союзников. Некоторые падали так близко, что слышно было, как по крыше вагона стучат комья земли. Каким-то чудом они уцелели. А теперь, когда в нем уже почти угасло последнее желание жить, стало известно, что они спасены. Белые автобусы отвезут их в Швецию. Домой.

Он-то кое-как добрался до автобуса на своих ногах, а многих пришлось заносить на носилках. В автобусе было очень тесно. Он нашел место на полу, сел, подтянул колени и положил на них голову. Поверить в это было невозможно — он едет домой. К матери, к отцу. К Эрику. В Фьельбаку. Аксель уже давно запретил себе думать о доме. Но сейчас, когда спасение было так близко, его захлестнули воспоминания. Однако в глубине души он понимал, что так, как раньше, уже не будет. И он никогда не будет таким, каким был. Потому что видел вещи, которые изменили его навсегда.

Аксель стал другим человеком, и он ненавидел этого другого. Он ненавидел себя такого, каким стал. Ненавидел все, что ему пришлось делать, ненавидел все, чему стал невольным свидетелем. И еще не все кончилось… Путь был долгим и мучительным, полным боли, дурных запахов, болезней… Вдоль дороги полыхали пожары, земля лежала в развалинах. Двое умерли по дороге. Один из них прислонился к плечу Акселя, и они так и задремали, ощущая тепло друг друга. Но на рассвете Аксель пошевелился, и его сосед безжизненным мешком свалился на пол. Аксель равнодушно отодвинул его и крикнул сопровождающему офицеру. Еще одна смерть. Он видел очень много смертей.

Он все время закрывал рукой ухо. Иногда в нем появлялся какой-то странный монотонный шум, но в основном стояла глухая, пустая тишина. Конечно, он после этого видел вещи и похуже, но этот приклад, направленный в его голову парнем, с которым он почти подружился… это крайняя, недопустимая степень предательства. Они, конечно, стояли по разные стороны баррикад, но могли же говорить, как люди, даже улыбались друг другу… Но в тот момент, когда тот поднял винтовку и Аксель почувствовал острую боль, а потом услышал хруст кости, он потерял все иллюзии. До этой минуты он считал, что в человеке преобладает добро.

И теперь, сидя в автобусе, битком набитом еле живыми, больными и истощенными людьми, он дал себе слово: никогда, никогда не успокаиваться, пока все виновные в этом чудовищном преступлении не будут призваны к ответу. Они перешли границы дозволенного, и им нет места среди людей. Никто из них не уйдет от ответа.

Он опять прикрыл ухо ладонью, зажмурился и представил родительский дом.

~~~

Паула тщательно, слово за словом, строку за строкой, цифру за цифрой изучала следственные документы и грызла шариковую ручку из какого-то довольно мягкого, с парфюмерным запахом, материала. Накопилась уже весьма объемистая папка бумаг по убийству Эрика Франкеля. Где-то что-то должно найтись. Что-то они пропустили, какую-то мелочь, какую-то на первый взгляд незначительную деталь, которая могла бы с полной ясностью подтвердить — да, Эрика Франкеля убил Франц Рингхольм. Она прекрасно сознавала, насколько это непрофессионально и даже опасно — изучать материалы, пытаясь подогнать факты под готовую версию. И то, что она это сознавала, ее в какой-то степени успокаивало. Все, что порождало малейшие сомнения, она окружала целым частоколом вопросительных знаков. Пока не удалось найти ровным счетом ничего, но она не добралась даже до середины.

Сосредоточиться было довольно трудно. Юханне оставались буквально считаные дни — это если верить расчетам акушеров, а на деле роды могли начаться в любую минуту. Пауле было и радостно, и страшно. Если бы она поговорила с Мартином, наверняка обнаружилось бы, что и он испытывает нечто подобное — радость и страх перед ложащейся на них ответственностью. Но она не говорила с Мартином. В их случае у тревоги были и другие причины. Правильно ли они поступили, решив завести ребенка? Не было ли такое решение проявлением самого обычного эгоизма, за который ребенку придется расплачиваться всю жизнь? И не следовало ли остаться в Стокгольме? Там, скорее всего, трений было бы меньше, а здесь, в поселке, наверняка начнутся пересуды… Но что-то ей подсказывало, что решение было правильным — пока она не заметила ни одного косого взгляда, а встретили их с искренним и непринужденным дружелюбием.

Паула вздохнула и потянулась за следующим листом дела — техническое описание орудия убийства. Каменный бюст, он раньше стоял на окне, но найден под письменным столом, весь в крови. Много тут не накопаешь… ни одного отпечатка пальцев, кровь, волосы… никаких чужеродных химических соединений, как отметили в протоколе криминалисты. Она отложила протокол и принялась в сотый раз рассматривать фотографии с места преступления. Опять удивилась наблюдательности жены Патрика, Эрики, обратившей внимание на исчерканный блокнот на столе. «Ignoto militi…» Неизвестному солдату. Сама Паула не заметила эту надпись, а если бы и заметила, честно призналась она, вряд ли догадалась бы проверить значение этих слов. Эрика же не только не поленилась расшифровать надпись, но и выстроила целую цепочку косвенных доказательств, приведшую в конце концов на кладбище, где они обнаружили тело Ханса Улавсена в братской могиле.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.046 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал