Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Камилла Лэкберг Железный крест-5 24 страница






И конечно, дата убийства Эрика Франкеля. Они так и не могли точно сказать, когда именно оно произошло. Где-то между пятнадцатым и семнадцатым июня — вот и все. Может, из этого удастся хоть что-то извлечь? Паула потянулась за блокнотом.

Она уверенно провела линию, написала «июнь» и поделила на двадцать отрезков — с первого по двадцатое. Потом перпендикулярными стрелками нанесла все известные им события — посещение Эрики с медалью, пьяный визит Эрика к Виоле, поездка Акселя в Париж… Семнадцатое июня — уборщица не может попасть в дом, ей не оставлены ключи. Паула поискала в бумагах сведения о местонахождении Франца в эти дни, но нашла только устные свидетельства членов «Друзей Швеции» — Франц находился в Дании. Идиотизм… им следовало нажать на Франца, провести детальный допрос, пока это было возможно. А потом сверить факты. Хотя он наверняка позаботился обзавестись соответствующими бумагами, подтверждающими его отсутствие в Фьельбаке в эти дни. Уж кто-кто, а Франц, прошедший огонь и воду… А с другой стороны, она вспомнила слова Мартина — стопроцентных алиби не существует…

Паула резко выпрямилась на стуле. Есть еще одно обстоятельство, которое они забыли проверить.

 

— Привет, это Карин. Слушай, ты не мог бы мне помочь? Лейф утром уехал, а в подвале потекла труба…

— Вообще-то я не слесарь-сантехник, — осторожно сказал Патрик, — но, конечно, могу подъехать и посмотреть, в чем там дело. В крайнем случае вызовем специалиста.

— Замечательно… — с облегчением сказала Карин. — Захвати Майю, они могут поиграть с Людде, пока ты посмотришь трубу.

— Да, конечно. Эрика работает, так что Майя на мне. — И Патрик пообещал прийти как можно скорее.

Довольно странно, подумал он, заезжая на площадку перед гаражом. Вот дом, где его бывшая жена живет с мужиком, чей равномерно приподнимающийся и опускающийся белый зад до сих пор иногда маячил у него перед глазами. Он застал их в постели, а это картина, которую быстро не забудешь.

Карин открыла еще до того, как он успел позвонить, с Людде на руках.

— Заходи.

— «Скорая помощь» прибыла, — пошутил Патрик. — Где пациент?

Он поставил Майю на пол. Людде схватил ее за руку и потащил в свою комнату.

— Это там, внизу. — Карин начала спускаться по лестнице в подвал.

— А как дети? — Патрик беспокойно кивнул в сторону двери, за которой скрылось молодое поколение.

— За несколько минут ничего не случится. Потом, конечно, могут начать бузить.

Они спустились вниз, и Карин с озабоченной миной показала на трубу на потолке.

Патрик встал на стул и осмотрел трубу.

— Насчет «потекла» — это ты сильно преувеличила. Конденсат… течи я не вижу.



— Слава богу, — с облегчением выдохнула Карин, — а я так разволновалась… Смотрю, труба вся мокрая. Спасибо, что пришел… Могу я пригласить на чашку кофе в качестве благодарности? Или ты торопишься?

— Да нет, кофе попить успеем.

Через несколько минут он уже с удовольствием уплетал овсяное печенье за столом в кухне.

— Сама пекла, — улыбнулась Карин. — Не ожидал?

Он взял еще одно печенье и засмеялся.

— Нет. Печь ты никогда не любила. И вообще готовить, если быть честным.

— Ну, знаешь! — Карин поджала губы. — Не так уж ужасно все было. Мои фрикадельки ты уплетал за милую душу.

Патрик ухмыльнулся и покрутил рукой, что должно было означать «так себе были фрикаделечки».

— Уплетал, конечно, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты так ими гордилась, но у меня не раз возникала мысль, не продать ли рецепт в противовоздушную оборону. Они бы заряжали твоими фрикадельками зенитки, а ты могла бы неплохо заработать.

— Какое нахальство! — Карин сделала обиженную мину, но не выдержала и расхохоталась. — Ты, конечно, прав. Кулинария — не самая сильная моя сторона. Лейф постоянно об этом напоминает. Правда, он, кажется, считает, что у меня вообще нет никаких сильных сторон.

У нее вдруг дрогнул голос и на глазах появились слезы. Патрик положил ладонь на ее руку.

— Так плохо?

Она кивнула и вытерла слезы бумажной салфеткой.

— Мы решили развестись. В выходные произошел колоссальный скандал… и мы поняли, что так дальше жить нельзя. Он уехал и, думаю, на этот раз не вернется.

— Мне очень жаль, — не отнимая руки, сказал Патрик.

— И знаешь, что больнее всего? Я не могу сказать, что мне его не хватает. Все это была сплошная глупость с самого начала…



Патрик почувствовал беспокойство — куда она клонит?

— А у нас-то, у нас… У нас все было так хорошо… Ведь было же, было! Если бы я не была такой идиоткой… — Она всхлипнула и положила вторую руку на ладонь Патрика, так что теперь, чтобы отнять руку, пришлось бы вырываться. — Я знаю, что твоя жизнь идет дальше, знаю, что у тебя есть Эрика… Но у нас было что-то особенное… Неужели невозможно, чтобы я, чтобы мы, ты и я… смогли…

Патрик сглотнул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал совершенно спокойно:

— Я люблю Эрику. Это во-первых. Ты должна запомнить — я люблю Эрику. А во-вторых, что касается нашей совместной жизни — «все было так хорошо», — это плод твоей фантазии. Когда с Лейфом стало трудно, ты предпочла задним числом приукрасить прошлое. «У нас было что-то особенное…» Ничего особенного у нас не было! Поэтому все так и кончилось. И даже если бы не… ты знаешь, о чем я говорю, все равно бы кончилось. Раньше или позже — но кончилось. Это был только вопрос времени. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — И ты тоже это понимаешь. Наш брак продолжался не по любви, а из лени — ни тебе, ни мне не хотелось нарушать уже сложившегося равновесия, можешь называть это своего рода удобством. Так что я в какой-то степени благодарен тебе, что ты положила этому конец, пусть даже таким способом. И не надо себя обманывать. Договорились?

Карин опять заплакала — Патрику показалось, что на этот раз от унижения, от того, что ее отвергли так холодно и недвусмысленно. Ему стало ее жаль. Он пересел на стул рядом, привлек ее голову к себе на плечо и погладил.

— Успокойся… — тихо сказал он. — Все наладится…

— Как ты можешь… еще быть… таким добрым… мне так… стыдно…

— Нечего стыдиться. Ты расстроена и вряд ли способна рассуждать логично. Но ты же в глубине души знаешь, что я прав. — Он взял салфетку и вытер ей слезы. — Допьем кофе, или ты хочешь, чтобы я ушел?

Она помолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Если ты можешь забыть попытку тебя соблазнить, мне бы очень хотелось, чтобы ты остался.

— Ну вот и хорошо. — Патрик пересел на свой стул. — У меня память как у аквариумной рыбки, и все, что я запомнил из нашей беседы, — овсяное печенье. Все остальное забыл. И даже забыл, что ты сама пекла его — на той неделе я покупал точно такое же в «Консуме».

— А что сейчас пишет Эрика? — Карин, не возражая, круто сменила тему.

— Работает над новой книгой. — Патрику тоже был тяжек этот разговор. — Но сейчас работа застряла — пытается разузнать побольше о своей погибшей матери.

— А с чего это она вдруг этим заинтересовалась?

Патрик рассказал о находке в сундучке. Упомянул также, что Эрика обнаружила связь между событиями шестидесятилетней давности и двумя убийствами, о которых до сих пор говорил весь поселок.

— И что Эрику больше всего огорчает — ее мать вела дневник, но записи резко обрываются в сорок четвертом году. Либо Эльси в один прекрасный день решила больше не писать, либо пачка синих тетрадок лежит где-то еще.

Карин насторожилась.

— Как ты сказал? Синих тетрадок?

— Да. — Патрик удивленно посмотрел на Карин. — Синих тетрадок, типа общих, помнишь, в школе? А что?

— А то, что мне кажется, я знаю, где они лежат…

 

— К тебе пришли! — С этой новостью Анника заглянула к Мартину в кабинет.

— Вот как? Кто?

Но Анника не успела ответить, потому что ее оттеснил вошедший Челль Рингхольм.

— Я пришел не как журналист, — сразу предупредил он и поднял руку, видя, как Мартин пытается сформулировать протест: журналисты не имеют права врываться в полицию без предупреждения, для этого есть пресс-конференции. — Я пришел как сын Франца Рингхольма.

— Примите мои соболезнования… — Мартин не знал толком, что сказать.

О напряженных отношениях отца и сына знал весь поселок. Челль отмахнулся и достал из кармана конверт.

— Это я получил сегодня. — Голос его звучал спокойно, даже нейтрально, но дрожащая рука выдавала волнение.

Мартин принял письмо, посмотрел на Челля и, получив молчаливое согласие — для чего же я тогда его принес? — начал читать.

Он прочитал все три написанные от руки страницы молча, иногда только удивленно поднимая брови.

— То есть он признает себя виновным в смерти не только Бритты Юханссон, но и Эрика Франкеля и Ханса Улавсена?

— Так там написано. Но мне почему-то кажется, что для вас это не стало большой новостью.

— Вы правы. Я бы соврал, если бы сказал, что это не так. Но конкретные доказательства у нас есть только по одному убийству — Бритты Юханссон.

— Тогда это письмо вам пригодится.

— А вы уверены, что…

— Что письмо писал мой отец? Абсолютно. Меня оно, кстати, тоже не слишком удивило, — с горечью заметил Челль. — Но я никогда не думал… — Он осекся и покачал головой.

Мартин попросил его помолчать и перечитал письмо снова, на этот раз более внимательно.

— Да… Если придираться, он пишет только о том, как убил Бритту… так сказать, своими руками. А дальше выражается куда более расплывчато: «Я виновен в смерти Эрика Франкеля, а также того человека, чей труп вы обнаружили в чужой могиле».

Челль пожал плечами.

— Не вижу большой разницы. Он просто прибег к высокопарному стилю. У меня нет сомнений, что именно мой отец… — Он не закончил фразу и судорожно вздохнул.

Мартин начал читать с самого начала.

Я думал, что могу сделать так, как делал всегда: одним волевым решением, одним волевым поступком все решить и все скрыть. Но уже когда я поднял подушку и посмотрел на ее лицо, я понял, что ничего не решил и ничего не добился и что у меня остается только одна альтернатива. Я понял, что подошел к концу. Прошлое настигло меня… — Мартин поднял глаза на Челля. — Вы понимаете, о чем он пишет?

Челль покачал головой.

— Понятия не имею.

— Мне хотелось бы оставить это письмо у себя… Временно, конечно.

— Разумеется. — Челль устало кивнул. — Я все равно собирался в конце концов его сжечь.

— Я попросил одного из наших инспекторов, Йосту, поговорить с вами… Может, раз вы уже здесь?.. — Мартин аккуратно поместил письмо в пластиковый карман и отложил в сторону.

— Поговорить о чем?

— О Хансе Улавсене. Если я правильно понял, вы тоже интересовались этим человеком?

— Какое это теперь имеет значение? Отец же признается в письме, что он его убил.

— Верно, можно и так истолковать его слова, но вопросов все равно остается очень много. И если у вас есть хоть что-то, что могло бы помочь… — Мартин скрестил на груди руки и откинулся на стуле.

— Вы говорили с Эрикой Фальк?

— Пока нет, но обязательно поговорим.

— Мне особенно нечего добавить.

Челль рассказал о своей переписке с Эскилем Хальворсеном — пока от него никакой информации о Хансе Улавсене не поступало и, скорее всего, не поступит.

— А не могли бы вы позвонить ему прямо сейчас?

Челль пожал плечами, вытащил из кармана потертую записную книжку и открыл на заложенной желтой бумажкой странице.

— Могу позвонить, если хотите… — Он вздохнул. — Хотя вряд ли…

Он пододвинул к себе телефон и набрал номер. Прошло много долгих сигналов, но в последний момент норвежец взял трубку.

— Добрый день, это Челль Рингхольм… Извините, что опять беспокою, но я думал что… значит, вы получили фотографию в четверг? Хорошо…

Челль долго слушал, кивая, и, глядя на его нарастающее возбуждение, Мартин выпрямился на стуле и пытался по выражению лица угадать содержание разговора.

— Значит, по фотографии вы… то есть неверное имя… А имя… — Челль щелкнул пальцами в направлении стаканчика с ручками.

Мартин потянулся за ручкой, но опрокинул весь стаканчик на пол. Челль ухитрился поймать одну из ручек на лету, схватил со стола первый попавшийся рапорт и принялся лихорадочно строчить на обратной стороне.

— Значит, он был не… Да, конечно, я понимаю, это крайне интересно… Для нас тоже, можете быть уверены…

Мартин чуть не лопался от любопытства.

— Огромное, огромное вам спасибо… Теперь все видится в ином свете… Огромное спасибо…

Челль положил трубку и широко улыбнулся Мартину.

— Я знаю, кто он! Черт меня побери, я знаю теперь, кто он!

 

— Эрика!

Хлопнула входная дверь.

— Что случилось? Пожар? — Она вышла из кабинета.

— Спускайся скорей! У меня для тебя потрясающая новость!

Эрика сбежала по лестнице, и Патрик торжественным жестом указал ей на дверь гостиной.

— Садись. — Он подбоченился и внимательно посмотрел на потолок.

— Я сгораю от любопытства! Не тяни!

Он посадил ее на диван и сел рядом.

— Ты, если не ошибаюсь, говорила, что тебе кажется, где-то есть продолжение дневников твоей матери.

— Говорила. — У Эрики даже закололо под ложечкой. — И что?

— А то, что я был сегодня у Карин.

— Вот как?

Патрик поморщился.

— Не дури… Она спросила, как у тебя дела, и я, сам не знаю почему, рассказал ей про дневники Эльси. Она думает, что знает, где они.

— Ты шутишь? Откуда ей это знать?

Патрик рассказал, и лицо ее просветлело.

— Конечно… конечно же! Но почему она никогда ничего не говорила?

— Спроси что-нибудь полегче.

Эрика уже была на выходе.

— Подожди! Мы с тобой!

— Только быстро!

 

Кристина открыла дверь и удивленно посмотрела на гостей.

— Привет! Какая неожиданность!

— Мы на минутку. — Эрика переглянулась с Патриком.

— Почему на минутку? Я очень рада! Сейчас поставлю кофе…

Эрика никак не могла выбрать момент, чтобы начать разговор, пришлось дождаться, пока Кристина принесет кофе и разольет по чашкам.

— Я ведь тебе говорила, что нашла мамины дневники на чердаке. И что я их прочитала. Мне очень хочется узнать, какой же на самом деле была Эльси Мустрём.

— Да-да, ты говорила… — Кристина явно избегала смотреть ей в глаза.

— А в последний раз я, по-моему, говорила также, мне кажется странным, что дневники так резко обрываются в сорок четвертом году. Последняя тетрадь исписана до конца — и дальше ни слова.

— Да… и это ты говорила. — Кристина внимательно изучала рисунок на скатерти.

— А сегодня Патрик был у Карин, и зашел разговор об этих дневниках. И она помнит совершенно ясно, что видела такие тетради у тебя дома. — Эрика сделала паузу и внимательно посмотрела на свекровь. — Она говорит, ты однажды попросила ее достать скатерть из комода, и она обратила внимание, что там лежат какие-то синие тетради с надписью «Дневник». Она посчитала, что это твои старые дневники, и не сказала ни слова. А сегодня в разговоре с Патриком вспомнила… И я хочу тебя спросить — почему ты скрыла это от меня?

Кристина долго молчала. Патрик старался не смотреть на них и делал вид, что поглощен скармливанием Майе булочки. Наконец Кристина, не говоря ни слова, вышла из кухни. Затаив дыхание, Эрика прислушалась к скрипу выдвигаемого ящика. Через секунду Кристина вернулась с тремя синими тетрадями в руке — точно такими же, как те, что лежали на письменном столе у Эрики.

— Я обещала Эльси никому их не показывать. Она не хотела, чтобы ты или Анна читали эти записи. Но я думаю… я думаю, всегда наступает время, когда правда выплывает наружу. И сейчас, как мне кажется, именно такое время. Думаю, Эльси согласилась бы со мной.

Эрика приняла тетради и провела рукой по обложке.

— Спасибо… — тихо сказала она. — Ты знаешь, о чем здесь написано?

— Я не читала дневники, — ответила Кристина после короткой паузы. — Но я знакома с ее жизнью и могу догадываться, о чем там речь.

— Вы пейте кофе, а я пойду почитаю. — Эрика поднялась и вышла в гостиную.

Села на диван и осторожно открыла первую тетрадь.

Знакомый почерк… Глаза скользили по строкам. С замиранием сердца читала она о любви матери к Хансу, о том, как в один прекрасный день Эльси поняла, что у нее будет ребенок.

В конце третьей тетради Эрика добралась до отъезда Ханса и данного им обещания вернуться. Эрика почти физически ощущала охватившую Эльси панику — проходили дни, потом недели, а Ханс не давал о себе знать. У Эрики все сильнее дрожали руки. А когда она добралась до последней страницы, ее начали душить слезы. Она плакала и не могла остановиться, дочитывая страницы, исписанные красивым почерком матери.

Сегодня еду поездом в Бурленге. Стало очень трудно скрывать, что я беременна, и я не хочу, чтобы мой позор лег на плечи матери. Но я молю Бога, чтобы Он дал мне силы все это вынести, чтобы Он дал мне силы оставить чужим людям того, кого я не видела никогда в жизни, но кто дорог мне и любим так страстно и горячо…

~~~

Бурленге, 1946 год

 

Он так и не вернулся. Поцеловал на прощание, сказал, что через несколько дней приедет, и уехал. А она ждала. Сперва спокойно, потом начала слегка волноваться, потом волнение перешло в нарастающую панику — а вдруг он не вернется никогда? Вдруг он ей изменил? Ей и ребенку? Она была так уверена… у нее даже в мыслях не было подвергать сомнению его слова, она считала само собой разумеющимся, что он любит ее так же, как и она его, — безумно и безоглядно. Наивная, глупая девчонка… Сколько таких было, и она ничему не научилась…

Она рассказала все матери, понурив голову, не смея взглянуть Хильме в глаза. Что он ее обманул, что она поверила в его обещания и теперь носит его ребенка. Мать выслушала ее молча. Тяжелая, гнетущая тишина повисла в кухне — и впервые за все время Эльси стало по-настоящему страшно. В глубине души она надеялась, что мать обнимет ее и скажет что-то вроде: «Ничего, успокойся, девочка, все образуется… Что-нибудь придумаем». И прежняя Хильма наверняка так бы и поступила. Но смерть Элуфа словно унесла с собой какую-то часть души матери, иначе она продолжала бы любить дочь и понимать, даже несмотря на позор. У нее хватило бы на это сил.

Вместо этого мать, ни слова не говоря, начала собирать чемодан — положила все самое необходимое и отправила беременную шестнадцатилетнюю девочку поездом в Бурленге, где на хуторе жила ее сестра. Дала ей конверт с письмом и даже не пришла проводить на вокзал — коротко попрощалась, повернулась спиной и пошла в кухню. Для поселка придумали версию — Эльси едет учиться в школу домоводства.

С тех пор прошло пять месяцев. Несмотря на растущий с каждым днем живот, она работала на хуторе наравне со всеми — с утра до вечера. С каждым днем все сильнее болела спина, с каждым днем все мощнее ощущались упругие толчки в животе. Она пыталась заставить себя возненавидеть этого ребенка — и не могла. Это был их ребенок, ее и Ханса, и Эльси не могла ненавидеть ни Ханса, ни ребенка, который объединил их в единое целое. Но все было уже решено. Ребенка у нее заберут сразу после рождения и отдадут на усыновление. Другого выхода нет, сказала Эдит, ее тетка, сестра Хильмы. Ее муж Антон взял на себя заботу о практической стороне дела, но постоянно ворчал: ну и дочка у жениной сестры, потаскушка, ложится под первого попавшегося мужика… Эльси не возражала — не было сил. К тому же так оно и получалось — Ханс наобещал с три короба и исчез.

Схватки начались рано утром. Сперва она решила, что это обычная, уже привычная боль в спине, которая будила ее по утрам. Но потом боль прекратилась и возникла опять — жующая, изматывающая. Часа два повертевшись в постели так и эдак, она наконец поняла, в чем дело. Прижав руки к крестцу, Эльси доплелась до спальни Антона и Эдит и осторожно разбудила тетку. Дальше события развивались с невероятной быстротой. Ей приказали немедленно лечь в постель, а старшую дочь Эдит послали за акушеркой. На плите кипел большой чан с водой, на столе росла стопка чистых полотенец, и Эльси становилось все страшней и страшней.

К вечеру боли стали невыносимыми. Акушерка давно приехала и грубо, презрительно осмотрела Эльси, ясно давая понять, что ничего хорошего о шестнадцатилетних распутницах не думает. Эльси чувствовала себя в стане врагов. Ни у кого не нашлось для нее ни улыбки, ни доброго слова, а ей казалось, что она умирает. Каждый раз, когда на нее накатывала волна нестерпимой боли, она судорожно вцеплялась в края кровати и до крови закусывала губу, чтобы не закричать. Казалось, кто-то сверхъестественно сильный старается разорвать ее пополам. Вначале между схватками она успевала немного прийти в себя и перевести дыхание, но под конец боль стала почти непрерывной, и каждый раз молнией вспыхивала мысль — все, это в последний раз. Я умираю.

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что акушерка злобно сверкнула на нее глазами и прикрикнула:

— Не кривляйся! Сама нагуляла, не на кого жаловаться.

Эльси не протестовала. Она все крепче сжимала железные трубы по краям кровати, так что суставы побелели. Она даже представить себе не могла, что в мире существует такая боль. Боль была повсюду, в каждой жилке, в каждой клеточке ее тела. Она боролась с ней, превозмогая желание потерять сознание и отдаться боли без остатка. Делай со мной что хочешь. Но каким-то уголком сознания она понимала, что не имеет на это права: это ее ребенок, ее и Ханса. И она родит его, даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

Характер боли изменился. Теперь Эльси чувствовала, как ее безжалостно распирает изнутри. Краем глаза она заметила, как акушерка довольно подмигнула тетке.

— Скоро уже, — сказала она и положила руку Эльси на живот. — А теперь, как только я скажу, тужься изо всех сил и скоро родишь.

Эльси услышала ее слова, но не ответила. Она ждала, что будет дальше. У нее и без слов акушерки появился позыв натужиться и изгнать из себя эту распирающую силу.

— А теперь давай! — скомандовала акушерка.

Эльси прижала подбородок к груди и натужилась изо всех сил. У нее не было чувства, что это помогло, распирающая боль никуда не делась, может быть, стала чуть легче, но, по-видимому, она сделала все правильно — акушерка одобрительно кивнула.

— Жди следующей схватки, — строго сказала она.

Эльси чувствовала, как опять нарастает это давление изнутри, и, когда оно стало совершенно нестерпимым, последовала новая команда.

На этот раз она почувствовала, как давление сразу уменьшилось.

— Головка родилась… — услышала она, как сквозь пелену. — Еще раз потужимся, и…

Эльси зажмурилась и увидела перед собой лицо Ханса. Ей сейчас было не до него, и она опять открыла глаза.

— Давай! — крикнула акушерка.

Она стояла между ног у Эльси и строго смотрела на нее. Эльси опять прижала подбородок к груди, подтянула колени и натужилась что есть сил.

Что-то влажное выскользнуло из нее, и она в изнеможении откинулась на насквозь пропотевшую простыню. Первое, что она почувствовала, — облегчение. Долгие часы мучений окончились. Она устала так, как не уставала ни разу в жизни. Если бы ей сейчас приказали шевельнуть пальцем, она бы не смогла.

Но в эту секунду она услышала крик. Пронзительный крик, который заставил ее приподняться на локтях.

Она всхлипнула, увидев ребенка. Это было само совершенство. Весь в слизи и крови, он, наверное, разозлился, что его вытащили на такой холод — и, несмотря на все, это было само совершенство. Эльси откинулась на подушки. Интуиция подсказывала ей, что она видит ребенка в первый и последний раз. Акушерка перерезала пуповину, смоченной в теплой воде мягкой тряпочкой вытерла новорожденного и надела на него крошечную, но все равно великоватую батистовую рубашечку с вышивкой — тетка нашла ее в одном из своих сундуков. Никто не обращал внимания на Эльси, а она не могла отвести глаз от младенца. Ее сердце готово было взорваться от переполнявшей его любви, она старалась запомнить малейшую подробность. Она молчала, и только когда Эдит с ребенком на руках пошла к выходу, ей удалось произнести:

— Я хочу подержать его.

— Это не полагается! Учитывая особые обстоятельства… — сердито сказала акушерка и махнула на Эльси рукой: не приставай.

Но Эдит засомневалась.

— Пожалуйста… Умоляю, дайте мне его подержать. Только две минутки. Потом вы можете его забрать. — Эльси произнесла это с такой безнадежно-умоляющей интонацией, что суровое сердце тетки дрогнуло.

Она подошла и передала мальчика в руки племянницы.

Эльси смотрела в мутные глаза цвета моря.

— Здравствуй, любимый, — прошептала она, тихонько укачивая младенца.

— Запачкаешь кровью рубашку, — раздраженно сказала акушерка.

— У меня есть еще, — остановила ее Эдит и посмотрела так, что та замолчала.

Ребенок был тяжелым и теплым, и Эльси не могла оторвать глаз от миниатюрных пальчиков с крошечными, совершенной формы, ноготками.

— Красивый мальчик. — Эдит подошла к кровати.

— Очень похож на отца. — Эльси счастливо улыбнулась, потому что малыш крепко схватил ее за палец.

— А теперь хватит, — сказала акушерка и вырвала младенца из рук Эльси. — Ребенка пора кормить.

Первым ее побуждением было удержать ребенка и никогда больше не выпускать из рук. Но потом пламя угасло. Акушерка, ворча, содрала с малыша запачканную кровью рубашку, Эдит принесла новую. Закончив переодевание, акушерка передала младенца Эдит, и та, бросив последний взгляд на Эльси, вышла из комнаты.

И в эту секунду Эльси буквально физически ощутила, как в ней что-то сломалось. Ей даже показалось, что где-то глубоко в груди что-то отвратительно хрустнуло. Она отстраненно понимала, что второй раз не переживет таких мук. И, лежа в насквозь мокрой от пота, окровавленной постели, с пустым животом и пустыми руками, она приняла решение: никогда больше не рожать. Никогда. Заливаясь слезами, она дала себе это обещание, пока акушерка возилась с плацентой.

Никогда.

~~~

— Мартин!

— Паула!

Оба эти восклицания раздались одновременно, поскольку они направлялись друг к другу. Мало того — по одному и тому же неотложному делу. Остановившись в коридоре как вкопанные, они уставились друг на друга, но Мартин пришел в себя первым.

— Зайдем ко мне, — сказал он. — Только что ушел Челль Рингхольм, и у меня есть новости.

— У меня тоже кое-какие козыри в запасе.

Он пропустил Паулу в кабинет и закрыл за собой дверь. Она села на стул, но тут же поняла, что усидеть ей довольно трудно — ее буквально подбрасывало от нетерпения.

— Во-первых, Франц Рингхольм признался в убийстве Бритты Юханссон. К тому же намекает, что и Эрика Франкеля, и… того, из братской могилы… тоже убил он.

— Он что, перед смертью признался сыну? — Паула вытаращила глаза.

Мартин пододвинул ей пластиковый карман с письмом.

— Скорее, не перед, а после смерти. Челль получил это послание сегодня с утренней почтой. Я хочу, чтобы ты его прочла и сразу, не анализируя, сказала, что думаешь. Мне важна твоя спонтанная реакция.

Паула достала письмо, заставила себя сосредоточиться, внимательно прочитала от начала до конца и нахмурилась.

— Да… Никаких сомнений — прямое признание в убийстве Бритты Юханссон. Но что касается Эрика и Ханса Улавсена… Он, конечно, пишет, что виновен в их гибели, но как-то неопределенно… Странно, потому что относительно Бритты он выразился ясно и четко — да, я ее убил. Так что не знаю… Не уверена, что он имеет в виду убийство тех двоих в прямом смысле. Убить и быть виновным в гибели — очень разные вещи. Герман тоже утверждал, что убил Бритту… И к тому же…

Паула уже открыла рот, чтобы выложить свою новость, но Мартин опять ее опередил.

— Подожди, это еще не все. Челль нашел еще кое-что… Насчет этого Ханса Улавсена. Он попытался разыскать его, или, по крайней мере, понять, куда тот исчез.

— И что?

— Он вышел на какого-то норвежского профессора, который специализируется на истории немецкой оккупации Норвегии. Поскольку в его распоряжении огромное количество материала по истории Сопротивления, Челль надеялся, что он и Улавсена разыщет.

— Да-да… — Обстоятельность Мартина начала раздражать Паулу. — И что?

— Сначала он ничего не мог найти… — Паула демонстративно вздохнула, — пока Челль не послал ему фотографию «борца Сопротивления» Ханса Улавсена. — Мартин нарисовал в воздухе кавычки.

— И?..

— И оказалось, что парень ни малейшего отношения к Сопротивлению не имел. Он был сыном эсэсовца по имени Рейнхардт Вольф. Улавсен — фамилии его матери, он взял ее, когда бежал в Швецию. Мать его, как ты поняла, норвежка. Когда немцы оккупировали Норвегию, Вольф, который благодаря жене свободно говорит по-норвежски, получил высокий пост в оккупационных властях. В конце войны его арестовали и посадили в Германии в тюрьму. О судьбе матери ничего не известно, а вот сын, Ханс, исчез из Норвегии в сорок четвертом году и никогда больше туда не возвращался. И теперь мы знаем почему. Он бежал в Швецию, выдал себя за борца Сопротивления, а потом каким-то образом угодил в могилу на кладбище в Фьельбаке.

— Потрясающая история… — Паула не могла прийти в себя от неожиданности. — Но… какое это имеет значение для следствия?

— Пока не знаю. Но наверняка имеет, я это ясно чувствую, — твердо сказал Мартин и улыбнулся. — Ну вот, теперь ты в курсе. А что у тебя?



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.06 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал