![]() Главная страница Случайная страница КАТЕГОРИИ: АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника |
В. М. Дорошевич ⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 10
СТАРЫЙ ПАЛАЧ (Сахалинский тип) В кандальном отделении «Нового времени», в подвальном этаже, живет старый, похожий на затравленного волка, противный человек с погасшими глазами, с болезненным, зёмлистым лицом, с рыжими полуседыми волосами, с холодными, как лягушка, руками. Это старый палач Буренин. Сахалинская знаменитость. Всеми презираемый, вечно боящийся, оплеванный, избитый, раз в неделю он полон злобного торжества — в день «экзекуций». Свои мерзкие и жестокие «экзекуции» он проводит по пятницам. Это — «его день». Он берет своей мокрой, холодной рукой наказуемого и ведет в свой подвальный застенок. С мерзкой улыбкой он обнажает дрожащего от отвращения и ужаса человека и кладет его на свою «кобылу». От этого бесстыдного зрелища возбуждается палач. Он торжествует. Задыхаясь от злобной радости, он кричит свое палаческое: -Поддержись! Ожгу! — Реже! Крепче! И опьяневший от злобы и подлого торжества палач часа три-четыре истязает жертву своей старой, грязной, пропитанной человеческой кровью плетью. Истязает умелой, привычной рукой, «добывая голоса», добиваясь крика. Если жертва, стиснув зубы, полная презрения, молчит, не желая крикнуть перед палачом, злоба все сильнее сжимает сердце старого палача, и, бледный как смерть, он бьет, бьет, бьет, истязует, калечит жертву, «добывая голоса»! Это молчание, полное презрения, бьет его по бледному лицу — его презирают даже тогда, когда он молчит. И он задыхается от злобы. Если жертва не выдержит прикосновения грязной, человеческой кровью пропитанной плети и у нее вырвется крик, — эти крики и стоны опьяняют палача. — Что ты? Что ты? — говорит он с мерзкой и пьяной от И он хлещет, уже не помня себя. И чем чище, чем лучше, чем благороднее лежащая перед ним жертва, чем большей симпатией, любовью, уважением пользуется она, тем больше злобы и зависти просыпается в душе старого, презренного, оплеванного, избитого палача.
Тем больше ненависти к жертве чувствует он и тем больше тешит себя, терзая и калеча палаческой плетью свою жертву. Случалось ему и вешать. Его все избегают, и он избегает всех. Угрюмый, понурый, мрачный, он пробирается сторонкой, по стенке, стараясь быть незамеченным, каждую минуту ожидая, что его изобьют, изобьют больно, жестоко, без жалости, без сострадания. Вся жизнь его сплошной трепет. — Не тяжко ли это, Буренин? — Должность такая, — угрюмо отвечает он, — я в палачах И с такой ненавистью он говорит это «они»! «Они» — это все. — Они и за человека меня не считают. Я для них хуже га И такая тоска, смертная тоска звучит в этом «убьют». —И не жалко вам «их», Буренин? —А «они» меня жалели? — И в его потухших глазах вспыхивает мрачный огонек. — Меня тоже драли! Без жалости, без —Да ведь ваше, палаческое, клеймо не позорно, Буренин. —А все-таки больно. Больно все-таки! —И много вы, Буренин, народу... вашей плетью... —Да, будет-таки! — подтягиваясь и выпрямляясь, отвечает было. Попоганее бить старался, попоганее! Со внедрением в частную жизнь, можно сказать! Чтоб гаже человеку было. Гаже-с. На это у меня рука! Хлещу и чувствую, что человек не столько от боли, сколько от омерзения ко мне содрогается, сердце во мне. и разгорается: как бы побольнее да погаже, попоганее-с! И кого только я вот этак... погано-то... Все, что только лучшим считалось. Чем только люди гордились. Из художников Репин, Антокольский, Ге-покойник, из писателей Короленко, Мамин. Михайловский - критик, строптивый человек... — Почему же строптивый, Буренин? — Похвалить я раз его задумал, с лаской к нему подошел. Он от меня, как от нечисти, отшатнулся. «Не смей, — кричит, — меня, палач, своей палаческой рукой трогать. Истязать ты меня можешь — на то ты и палач, но протягивать мне твоей поганой руки не смей». Гордый человек! А я ведь к нему с лаской... Эх, много, много их было. Скабичевский, Стасов, Чехов, Антон Павлович, Немирович-Данченко, Василий и Владимир, Боборыкин, Плещеев-покойник, сам Толстой, Лев Николаевич, меня знает. — И его? — Всех погани. Не пересчитать! Еще один был... Ну, да что вспоминать! — Как же вы, Буренин, над ними действуете? Поодиночке? — Зачем поодиночке! Какое же это удовольствие? Какая же — Это что — человека взять, когда он в кабинете сидит, сочинение пишет! Нет, в спальню к нему забраться; взять его, тепленького, когда он в постели лежит. Тогда взять его и жену и в подвал к себе привести — и перед публикой-то их голыми, голыми! Срамить! - Да плетью-го не по нем, а по жене, по жене, на его-то глазах! Крикнет! Какой ни будь человек, не выдержит... Хоррошо! Тьфу! При одном воспоминании слюной давишься! — Вы и женщин, Буренин? Тоже в частную жизнь... — Без числа! Их-то самая и прелесть. Потому мужчину надо с опаской. А женщина, что она? Слабенькая-с...Особливо когда заступаться за нее некому. Ну и начнешь! Иногда даже, случалось, перекладывал. Женщину-врача, изволили слыхать, Кашеварову-Рудневу раз взял... Ну, и того! Переложил. Под суд отдали. Посадили. — Вас, Буренин? — Нет, наемного человека. Меня-то за что же-с? Я палач. — Ну а вешать вам, Буренин, приходилось? Бледное лицо старого палача дернулось, потемнело, в потухших глазах загорелся еще мрачнее огонь, и он сдавленным голосом ответил: — Бывало. — И не страшно, Буренин? — Спервоначалу жутко. Как повесишь его, западню-то из-под него вышибаешь, как закрутится он на веревке, ногами часто-часто перебирает, — в душу подступает... И Буренин указал куда-то на селезенку. — Был один тут... покойник... Фу ты, господи! Даже «царство ему небесное» язык сказать не поворачивается... Старый палач с трудом перевел дух. — Молодой был... Волосья длинные... Стихи он писал... И — За что же, Буренин? — Шибко я в те поры, ваше высокоблагородие, зол был. В ется у меня душа... «Ведь вот, думаю, как людей любят, а я-то, я-то... словно гадина хожу, сторонятся все...» И такая меня злоба взяла... я его и покончил... — Сразу, Буренин? — Нет, мучил. Долго мучил. Больной он, говорю, был, чахоточка у него была, кровьицей он кашлял. Так я его по больному-то, по больному-то... Хлынет у него кровь, вижу — нельзя больше, так я, кто ему ближе, дороже, раздену, обнажу да — И не жаль, Буренин? — Страшно было очень... Потом прошло... А спервоначалу — Ну а теперь, Буренин? — И теперь является. Редко только... Останешься этак в кабинете один, вечером, возьмешься за перо, глядишь, а из темноты угла-то «он» выходит. Волосы длинные, лицо бледное, глаза большие, широко раскрыты, и на губах все кровь... Живая кровь... — Ну и что же, Буренин? Лицо старого сахалинского палача передернулось. — Осиновый кол покойнику в могилу затесываю!.. И до сих пор... — Еще раз — и не жаль вам, Буренин, ни себя, ни других? — Себя-то уж поздно жалеть! А других? Как их, чертей, И в голосе старого палача зазвучала нестерпимая, непримиримая злоба, которой нет конца, нет предела. — Как бьют, Буренин? — Бьют! Без жалости, без милосердия бьют! Без счета! Девушку одну, артистку, в Варшаве убили! Ну, я взял покойницу, обнажил и начал плетью... Ведь покойница, не больно ей, дай человеку душу-то потешить... Так и труп отняли t и того жалко! И когда он говорил о «трупе», он был похож на огромного разозленного голодного ворона, у которого отняли падаль. — Писателя одного старого... Почтенный такой был, его тоже праведником считали... Я «взял» его, как люблю... С женой, да по ней-то, по ней... Сын его меня на Невском встретил, да палкой, палкой... Разве «они» разбирают, как бьют! Где попадут, там и бьют. Недавно тоже... Начал я это «экзекуцию» над недругами своими производить да грязными руками за близких им людей, а «они» собрались — и меня! Как били! Косточки мои Буренин схватился за голову. И он был мне больше не ужасен, не отвратителен, он был мне жалок, бесконечно жалок, этот озлобленный, оплеванный старый литературный палач. Газета «Россия», 22 января 1900 г. Печатается по: В. М. Дорошевич. Избранные страницы. - М., 1986, с. 101-107.
|