Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Новое тысячелетие 12 страница






«А что он будет им готовить, когда меня не станет?»

От этих мыслей у Кейт закружилась голова. Да, пребывание дома будет наводить ее время от времени на такие вот печальные мысли, так же, как и общение с семьей. Странное дело, но сейчас Кейти казалось, что ей проще было бы провести свои последние дни в больнице, без напоминаний о прошлых счастливых днях, которые окружали ее в доме.

Но что проще, сейчас не имело значения. Гораздо важнее было время, проведенное с близкими.

Сейчас все они были в доме, и каждый, как солдат, выполнял свое задание. Мара повела мальчиков в их комнату и усадила смотреть телевизор. Мама готовила жаркое, папа, наверное, косил лужайку. Оставались Джонни, Талли и Кейт, которые медленно двигались в сторону комнаты для гостей, переоборудованной к ее возвращению домой.

— Врачи сказали, что тебе будет удобнее на больничной койке, — сообщил Джонни. — Я купил себе такую же, видишь? Будем как близнецы — в одинаковых кроватях.

— Ну конечно. — Кейт не подала виду, что догадалась: скоро ей будет трудно сидеть, и тогда больничная кровать с поднимающимся изголовьем должна помочь. Но голос Кейт вдруг предательски дрогнул: — Т… ты… перекрасил…

Последний раз, когда она видела эту комнату, стены были красными с белой окантовкой, здесь стояла красная и синяя мебель, и это была самая обычная комната в пляжном стиле с подкрашенными антикварными элементами и ракушками в стеклянных стаканах. Теперь комната была салатовой, с розовой отделкой. И повсюду были семейные фото в белых фарфоровых рамках.

— Если честно, это сделала я, — произнесла Талли.

— Это имело какое-то отношение к шакрам, — сказал Джонни.

— К чакрам, — поправила его Талли. — Я как-то делала передачу на эту тему и решила, что это будет кстати.

Джонни донес Кейт до кровати и устроил ее поудобнее.

— Тут в ванной все для тебя приготовлено. Установили все, что надо, — поручни, сиденье в душе и все, что порекомендовали в больнице. Медсестра из хосписа придет к…

Она не заметила, как закрыла глаза, как задремала. Откуда-то издалека до нее доносилась знакомая мелодия «Сладкие грезы» и раздавались голоса. Потом она почувствовала, как Джонни целует ее, говорит, что она красивая и что-то еще про отпуска, которые им предстоит провести вместе.

Вздрогнув, Кейт проснулась в темноте. Она умудрилась проспать остаток светлого времени суток. Рядом с ней горела эвкалиптовая ароматическая свечка. Темнота на секунду успокоила Кейт, заставила подумать, что она одна в комнате.

Но это было не так. В углу кто-то зашевелился.

Кейт нажала кнопку на кровати и поднялась в сидячее положение.

— Привет! — сказала она.



— Привет, мам!

Глаза привыкли к темноте, и Кейт разглядела свою дочь, сидящую в кресле в углу комнаты. Хотя Мара выглядела усталой, она была такой красивой, что у Кейт защемило в груди. Вернувшись домой, она видела все и всех с удивительной четкостью даже в темноте. И, глядя на свою успевшую вырасти дочь с забранными наверх и заколотыми детскими заколками буйными черными волосами, она видела весь цикл ее жизни — ребенка, которым была Мара, и женщину, которой она станет.

— Привет, малышка. — Кейт потянулась, чтобы зажечь стоящую у кровати лампу. — Хотя ты ведь уже больше не моя малышка, не так ли?

Мара встала и шагнула вперед, сложив на груди руки. Несмотря на всю ее уже не детскую красоту, в глазах дочери Кейт увидела абсолютно детский страх.

Кейт пыталась сообразить, что ей следует сейчас сказать. Она понимала, что Маре хочется, чтобы все было как прежде. Но так уже никогда не будет. И с этого момента слова, которые они скажут друг другу, навсегда запомнятся. Таков непреклонный закон жизни. И смерти.

— Я вела себя с тобой подло, — негромко сказала Мара.

Кейт ждала этого момента много лет. Она мечтала о нем в те дни, когда они с Марой находились в состоянии войны; но теперь Кейти смотрела на все это с расстояния и понимала, что те их ссоры были частью самой обычной жизни — девочка, стремящаяся поскорее вырасти, и мать, пытающаяся замедлить этот процесс. Она все отдала бы за еще одну ссору, ведь это означало бы, что у них еще есть время все исправить.

— Ну, я тоже вела себя когда-то с бабушкой не лучшим образом. Так уж устроены девочки-подростки: они нападают на своих матерей. А твоя крестная Талли вела себя так со всеми.



Мара издала звук, напоминавший одновременно фырканье и смешок, в котором слышалось облегчение.

— Я не скажу тете Талли, что ты так о ней говоришь.

— Поверь мне, дорогая, это не было бы для нее сюрпризом. И я хочу, чтобы ты знала кое-что: я горжусь тобой — тем, что ты настоящая личность, и твой дух не сломить так просто. Это поможет тебе многого добиться в жизни. — Кейт увидела, как при этих словах глаза ее дочери наполнились слезами. Мара зарылась в ее колени, накрытые одеялом, а Кейт осторожно, собрав последние силы, гладила свою плачущую дочь по голове.

Кейт могла бы сидеть вот так вечно, так приятно было ей обнимать свою дочь. Несколько лет такое проявление чувств Мары выражало бы в лучшем случае снисходительное терпение или благодарность за то, что ей разрешили поступить по-своему. Но это было настоящим.

Когда Мара отстранилась, по щекам ее продолжали катиться слезы.

— Помнишь, как ты танцевала со мной?

— Когда ты была совсем маленькой, я подхватывала тебя на руки и кружила, пока ты не начинала смеяться. Однажды я делала это так долго, что тебя стошнило прямо на меня.

— Нам не надо было прекращать это, — сказала Мара. — Мне не надо было.

— Хватит об этом, — прервала ее Кейт. — Лучше сядь ко мне поближе.

Мара забралась в кровать к матери и подтянула колени к подбородку.

— Как там Джеймс? — поинтересовалась Кейти.

— Я теперь влюблена в Тайлера.

— А он хороший парень?

Мара рассмеялась:

— Он — суперклевый. Он пригласил меня на выпускной своего класса. Можно, я пойду?

— Конечно, можно. Но домой надо будет вернуться к определенному часу.

Мара вздохнула. Все-таки некоторые привычки заложены в ДНК подростков, и вздох разочарования в таком случае не способно отменить ничто — даже смертельная болезнь родителей.

— Хорошо.

Кейт гладила дочь по волосам, понимая, что должна сказать ей что-то важное, что-то, что она обязательно запомнит, но так и не нашла нужных слов.

— Ты уже подала заявку на летнюю работу в театре?

— Я не собираюсь работать этим летом. Я буду дома.

— Ты не можешь поставить свою жизнь в режим ожидания, дорогая, — с грустью произнесла Кейт. — Это не сработает. И ты говорила, что работа в театре поможет тебе в будущем поступить в университет Калифорнии.

Мара пожала плечами и отвернулась.

— Я решила поступать в Вашингтонский университет. Как вы с тетей Талли.

Кейт старалась изо всех сил, чтобы голос ее не дрожал, напоминала себе, что у них обычный разговор матери с дочерью, а не попытка заглянуть в туманное будущее.

— Но актерский факультет в Калифорнии самый лучший.

— Ты ведь не захочешь, чтобы я уезжала так далеко.

Это было правдой. Кейт буквально выходила из себя, пытаясь объяснить своей дерзкой дочери, что Калифорния слишком далеко от дома и актерство — не самая лучшая профессия.

— Я не хочу говорить сейчас о колледже, — заявила Мара.

И Кейт не стала настаивать, и они заговорили о другом.

— Мне дали главную роль в летней пьесе, — сказала Мара. — Я не хотела даже пробоваться, потому что ты болеешь, но папа сказал, что я не должна отказываться.

— И я рада, что ты это сделала. Ты наверняка сыграешь потрясающе.

Мара с оживлением стала рассказывать о пьесе, костюмах и своей роли.

— Жду не дождусь, когда ты сама все увидишь. — Глаза девочки вдруг испуганно расширились, когда она поняла, какого ужасного вопроса неожиданно коснулась. Мара встала в ногах кровати, и было видно, что ей хочется только одного: снова сменить тему. — Прости, мам.

— Все в порядке. Я буду очень стараться, чтобы увидеть тебя в этой роли.

Мара серьезно смотрела на мать. Они обе знали, что это обещание может остаться невыполненным.

— Помнишь, когда я была еще в средней школе и Эшли вдруг перестала дружить со мной, а я не знала почему?

— Конечно, помню.

— Ты тогда взяла меня с собой на ланч, и мы были совсем как две подружки.

Кейт сглотнула застрявший в горле ком, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Мы всегда были подругами, Мара. Даже когда не знали об этом.

— Я люблю тебя, мам.

— Я тоже тебя люблю.

Мара вытерла глаза и быстро вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Но через минуту дверь распахнулась снова. Кейт даже не успела вытереть глаза, когда раздался уверенный голос Талли:

— У меня есть план.

Кейт улыбнулась, радуясь тому, что даже сейчас жизнь ее еще может быть полна неожиданностей.

— У тебя всегда есть план.

— Ты мне доверяешь?

— Чтобы окончательно погубить свою душу? Да!

Талли помогла Кейт перебраться в инвалидное кресло и закутала ее в одеяла.

— Мы собираемся на Северный полюс?

— Мы собираемся на улицу, — ответила Талли, открывая французскую дверь и вывозя Кейт на террасу. — Тебе тепло?

— Обливаюсь потом. Пожалуйста, захвати косметичку с тумбочки.

Талли подхватила косметичку, бросила ее на колени Кейт и стала управлять инвалидным креслом.

Этой прохладной июньской ночью их двор казался особенно красивым. Небо было усеяно звездами, их мерцающий свет отражался в угольно-черных водах залива. Высоко над сиявшими вдалеке огнями большого города светила в небе полная луна. Поросшая травой лужайка спускалась к воде. Голубой лунный свет освещал брошенные игрушки и велосипеды, оставленные около утоптанной дорожки, ведущей к пляжу.

Талли спустила с террасы инвалидное кресло, направилась к появившемуся здесь недавно деревянному пандусу и остановилась.

— Закрой глаза, — потребовала она.

— Но здесь и так темно, Талли. Мне вряд ли нужно…

— Я не буду ждать вечно…

— Повинуюсь, госпожа, а то, боюсь, ты снова набросишься на меня в припадке гнева.

— У меня не бывает никаких припадков гнева. А теперь закрой глаза и, если можешь, разведи руки в стороны, как будто это крылья самолета.

Кейт закрыла глаза и осторожно подняла руки. Это движение стоило ей немалых усилий.

Талли провезла кресло через неровное пространство, заросшее травой, и остановилась у пологого холма, спускавшегося к пляжу.

— Мы снова дети, — прошептала она на ухо Кейт. — На дворе снова семидесятые, и мы опять удрали из дома и взяли свои велики. — Талли начала потихоньку толкать кресло вперед, а сама медленно двигалась за ним и продолжала говорить: — Мы на Саммер-Хилл, едем вниз без рук, смеемся как сумасшедшие и считаем себя неуязвимыми.

Кейт чувствовала дуновение ветерка на обнаженной коже головы, и на глаза у нее навернулись слезы. Она вдыхала запах вечнозеленых деревьев и черной влажной земли. Откинув голову назад, Кейт рассмеялась. На какую-то секунду она снова почувствовала себя девочкой с улицы Светлячков, катающейся на велосипеде вместе с лучшей подругой и верящей, что они умеют летать.

Когда спуск закончился и они оказались на пляже, Кейт открыла глаза и посмотрела на Талли. И в этот момент, глядя на трогательную улыбку подруги, она вспомнила про них все. Лунный свет напомнил ей о светлячках, мерцающих точками в траве вокруг них.

Талли помогла Кейт перебраться в одно из кресел, оставленных на пляже, и присела рядом.

Они сидели бок о бок, как делали это сотни раз в прошлом, и разговаривали о ничего не значащих вещах.

Кейт оглянулась на дом, на террасе никого не было, и она, наклонившись к Талли, спросила:

— А ты хотела бы снова почувствовать себя ребенком?

— Ну уж нет. Ни за что не поменялась бы с Марой. Все эти страхи, неуверенность, склонность к мелодраме.

— Да уж! Ты у нас — зона, свободная от мелодрамы.

Кейт порылась в лежащей у нее на коленях косметичке и достала пухлую сигарету с марихуаной. Глядя на изумленное выражение лица Талли, она усмехнулась:

— Мне это прописали.

Сладкий, кажущийся каким-то старомодным запах марихуаны слился с соленым морским воздухом. Облачко дыма, немного повисев между ними, растворилось в воздухе.

— Ты нагло зажала косяк, — сказала Талли, и они обе снова рассмеялись, потому что само выражение — «зажать косяк» — опять вернуло их в семидесятые.

Они передавали сигарету друг другу, продолжая разговаривать и хихикать. Обе были так поглощены этим ощущением вернувшегося прошлого, что не услышали приближающиеся сзади шаги.

— Стоило мне оставить вас, девочки, на десять минут, и пожалуйста: вы уже курите марихуану.

Позади стояла миссис Муларки, одетая в джинсы из девяностых — а может быть, даже восьмидесятых, — и ее седые волосы были завязаны в два торчащих хвостика. — Вы ведь знаете, что это ведет к вещам похуже. Например, к крэку и ЛСД.

Талли старалась не рассмеяться, старалась изо всех сил.

— Это — тот урок, который и я старалась преподать Маре, — сказала Кейт.

Миссис Муларки взяла еще одно садовое кресло и поставила его рядом с дочерью. Какое-то время они так и сидели, глядя друг на друга и на плывущий в воздухе дымок.

— Ну же? — сказала наконец Марджи. — Я ведь учила тебя делиться. Вы, девочки семидесятых, считаете себя такими крутыми. Пришло время кое-что рассказать вам. Я-то росла в шестидесятые, так что у вас ничего на меня нет.

Она взяла сигарету, как следует затянулась, задержала воздух и выдохнула.

— Черт побери, Кейт, как, по-твоему, я пережила твои подростковые годы, когда каждую ночь две мои любимые девочки убегали из дома и катались ночью на великах?

— Так вы знали? — изумленно воскликнула Талли.

Кейт рассмеялась.

— Она говорит, что это дурь помогла ей пережить это.

— Ну да, — серьезно сказала Марджи. — И дурь тоже.

В час ночи они были на кухне — совершали набег на холодильник. Вошедший Джонни увидел на кухонном столе несколько коробок с готовой едой.

— Кто-то курил анашу, — заметил он.

— Только не говори моей маме, — пошутила Кейт.

А ее мама и Талли при этих словах согнулись пополам от смеха.

Кейт, откинувшись на спинку инвалидного кресла, улыбнулась, глядя снизу вверх на мужа. При неярком свете светильника в своих бифокальных очках и старой футболке с «Роллиг Стоунз» он выглядел как профессор-хиппи.

— Надеюсь, ты присоединишься к вечеринке?

Джонни подошел поближе, склонился над женой и прошептал:

— А как насчет вечеринки в интимной обстановке?

Кейти обвила руками его шею.

— Ты читаешь мои мысли.

Он подхватил ее на руки, пожелал всем «спокойной ночи» и отнес Кейти в их новую комнату. Кейт крепко прижималась к нему, уткнувшись носом в ложбинку на шее и чувствуя запах его лосьона после бритья, лосьона, который на каждое Рождество дарили ему дети.

В ванной Джонни помог ей и предложил себя в качестве костыля, пока она чистила зубы и умывалась. К тому моменту, когда Кейт переоделась и готовилась лечь в постель, она чудовищно устала. Она с трудом ковыляла через комнату, вцепившись в руку мужа. На полпути он опять подхватил ее на руки и отнес в кровать, где постарался устроить поудобнее.

— Даже не знаю, как это я буду спать без тебя под боком, — сказала Кейт.

— А я и есть под боком. Всего в нескольких метрах. Если вдруг понадоблюсь ночью — только позови.

Кейт нежно коснулась его лица.

— Ты ведь всегда мне нужен. И ты это знаешь.

Лицо Джонни вдруг как-то сморщилась, и Кейт поняла, насколько тяжелым грузом легла на мужа ее болезнь. Джонни сильно сдал и выглядел постаревшим.

— Ты тоже нужна мне, — наклонившись, он поцеловал жену в лоб.

Это испугало Кейт. Поцелуй в лоб годился, в ее понимании, для стариков и посторонних людей. Она схватила его руку и с отчаянием произнесла:

— Я не сломаюсь.

Медленно, не отрывая глаз от лица Кейт, Джонни поцеловал ее в губы, и на какой-то замечательный момент время и ужасное завтра перестали существовать для них. Здесь были только они двое. Когда Джонни отстранился от нее, Кейт вдруг почувствовала, как ей стало холодно.

Если бы только были на свете такие слова, которые можно было бы произнести, чтобы облегчить лежащий перед ними скорбный путь!

— Спокойной ночи, милая, — сказал Джонни и отвернулся.

— Спокойной ночи, — прошептала она, глядя, как он укладывается в свою, отдельную от ее, кровать.

 

 

Всю следующую неделю Кейт наслаждалась лучами летнего солнца. Дни она проводила, свернувшись калачиком в садовом кресле, на пляже, под пригодившимися в очередной раз вязаными платками Марджи. Она писала в своем альбоме, разговаривала с детьми, с Джонни, с Талли. А уж вечера были заняты разговорами всегда. Лукас и Уильям рассказывали ей длинные истории с продолжением — оба сына были изобретательными выдумщиками. К концу каждой истории обычно всех разбирал смех. Потом, уложив детей, взрослые оставались сидеть у камина. Разговоры их все чаще и чаще касались прошлого. Они вспоминали, как были молоды и наивны, как им тогда казалось, что весь мир открыт для них, как легко рождались тогда новые, такие смелые мечты, и мечтали они так же легко, как собирали цветы на лугу. Забавно было наблюдать, как Талли пытается взять на себя обязанности по дому. У нее вечно убегал суп, подгорало второе, она все время ворчала по поводу чертова острова, где не доставляют еду на дом, не справлялась со стиркой и требовала повторить инструкции по пользованию пылесосом. Кейт особенно нравилось, когда ее подруга бормотала себе под нос: «Как же, черт возьми, трудно быть домохозяйкой. И почему ты никогда не говорила мне об этом, Кейти? Неудивительно, что ты выглядела такой усталой последние пятнадцать лет».

В другой ситуации это могли бы быть лучшие дни в жизни Кейт — наконец-то она стала центром внимания.

Но как бы сильно все вокруг ни старались вести себя как ни в чем не бывало, жизнь их сейчас была подобна грязному окну, которое невозможно отмыть дочиста. Все вокруг было окрашено в цвета ее болезни. И, как всегда, задавать тон выпало на долю Кейти, которой приходилось постоянно улыбаться и всячески демонстрировать оптимизм. Ведь с ее домашними все будет в порядке лишь до тех пор, пока она сама остается сильной. Тогда они смогут подолгу разговаривать, громко смеяться и будут производить впечатление дружной, счастливой семьи.

Это было очень утомительно — постоянно подбадривать других, — но что ей оставалось делать? Иногда, когда у нее уже не было сил изображать оптимизм, Кейт увеличивала дозу обезболивающего, сворачивалась калачиком рядом с Джонни и засыпала. А когда просыпалась, то была неизменно готова улыбаться снова.

Воскресное утро всегда требовало особых затрат нервной энергии. Сегодня все были здесь: мама, папа, Шон со своей девушкой, Талли, Джонни, Мара и близнецы. И все они по очереди, то перебивая друг друга, говорили, так что гул голосов не умолкал.

Кейт слушала, кивала, улыбалась, делала вид, что ест, хотя сегодня ее тошнило и мучили боли.

Талли первой заметила, что что-то не так. Передавая ей тарелку, она подняла глаза на Кейт и спросила:

— Тебе нехорошо?

Кейт попыталась ответить, но не смогла произнести ни слова.

Джонни поднял жену на руки и отнес в ее комнату. Он уложил ее в кровать и дал лекарство.

— Как она? — спросила Талли, зайдя в комнату.

Кейт смотрела, как стоят эти двое, плечом к плечу, и испытывала к обоим всепоглощающее чувство любви. Ей на минуту даже удалось забыть о боли. Но и сейчас она почувствовала укол ревности, впрочем, ставший уже таким привычным за эти годы, как удары собственного сердца.

— Я надеялась, что буду чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы поехать с вами в магазин, — виновато улыбнулась Кейт. — Хотела помочь Маре выбрать платье для выпускного. Теперь это придется сделать тебе, Талли. — Она, словно извиняясь за свою просьбу, улыбнулась. — Пожалуйста, ничего слишком открытого и вызывающего, хорошо? И будь внимательна при выборе туфель. Мара считает, что ей пора носить высокие каблуки, но я боюсь, что… — Кейт нахмурилась. — Да вы двое вообще слушаете меня?

Джонни посмотрел на Талли.

— Ты что-то сказала?

Талли с самым невинным видом приложила руку к груди, имитируя знаменитый протестующий жест Скарлет О’Хара.

— Я? Ты же знаешь, как редко я вообще говорю. Многие упрекают меня за излишнюю молчаливость.

Кейт нажала на рычаг, подняв изголовье кровати.

— Что за комедию вы тут ломаете, когда я пытаюсь сказать вам что-то важное?

Послышался звонок в дверь.

— Кто это может быть? — сказала Талли. — Пойду посмотрю.

В комнату просунулась голова Мары.

— Они уже здесь. Мама готова?

— Кто здесь? К чему я должна быть готова?

Не успели эти слова сорваться с губ Кейт, как в комнату вошел незнакомый мужчина в рабочей форме и вкатил огромную вешалку, на которой висели на вешалках платья длиной в пол. Затем на оставшееся небольшое пространство протиснулись Мара, Талли и миссис Муларки.

— Знаешь, папа, — сказала Мара. — Мальчикам придется выйти. Это шоу для девочек.

Джонни поцеловал жену в щеку и вышел за дверь.

— Ну, скажите мне, разве это не здорово — быть богатым и известным?! — воскликнула Талли. — Ну, ладно, скажем честно: богатство — штука хорошая. Ну, например, ты звонишь в «Нордстром» и просишь прислать тебе все, какие есть в наличии, платья для выпускного размером с четвертого по шестой — и они присылают.

Мара подошла к кровати Кейт и сказала:

— Ну как же я могу выбрать свое платье для выпускного без тебя, мамочка?

Кейт хотела ответить дочери, но вместо этого расплакалась.

— Не беспокойся, — заверила Талли подругу. — Я сказала продавщице, чтобы самые сексуальные платья оставили в магазине.

При этих словах все они рассмеялись.

 

Неделя шла за неделей. Кейт все больше слабела. Несмотря на все ее усилия и установку не поддаваться панике, собственное тело стало предавать Кейт множеством разных способов. То она не могла подобрать нужное слово, то никак не удавалось закончить фразу, то появлялась предательская дрожь в пальцах, то подступала тошнота, ставшая в последнее время ее постоянным спутником, то начинался страшный озноб. Кейт все время чувствовала себя промерзшей до костей.

И боли становились все сильнее. К концу июля, когда ночи стали длинными, а в воздухе разлился аромат персиков, она чуть ли не удвоила дозу морфина, но врач сказал, что возможная наркотическая зависимость — не самая главная ее проблема.

Кейт умела держать удар, и никто, казалось, не замечал, какой слабой она становится. Ну да, все видели, что ей приходится пользоваться инвалидным креслом, чтобы добраться до пляжа, и что она часто засыпает задолго до того, как начнется вечерний фильм по телевизору, но в эти летние дни все в жизни дома Райанов изменилось. Талли взяла на себя обязанности по дому и старалась изо всех сил. А у Кейт, когда ей становилось немного лучше, появилась возможность работать над рукописью. Правда, в последнее время она ужасно тревожилась, что не успеет ее закончить.

Странно, но мысль о том, что очень скоро она умрет, пугала ее уже не так, как раньше. Да, у нее по-прежнему случались панические атаки, когда Кейт думала о смерти, но и они теперь стали редкими. Теперь она чаще думала: «Дайте же мне наконец отдохнуть».

Конечно, она не могла сказать этого вслух даже Талли, которая теперь могла слушать ее часами. Как только Кейт заговаривала о будущем, Талли морщилась и выдавала какой-нибудь ироничный комментарий.

Что ж, умирать всем и всегда приходится в одиночку.

— Мам? — тихо позвала Мара, приоткрывая дверь комнаты.

— Привет, дорогая. А я думала, ты идешь сегодня на Литтл-Бич со всей бандой.

— Я и правда собиралась.

— И почему же ты передумала?

Мара сделала несколько шагов вперед. Кейт с удивлением смотрела на дочь. Мару невозможно было узнать — ее рост достиг уже метра восьмидесяти двух сантиметров, она созревала, взрослея прямо на глазах.

— Мне надо кое-что сделать.

— И что же это?

Мара повернулась, выглянула в коридор, затем снова посмотрела на Кейт.

— Ты не могла бы переместиться в гостиную?

Кейт секунду боролась с желанием сказать «нет», но нашла в себе силы ответить:

— Ну конечно!

Она надела халат, перчатки и вязаную шапочку. Затем, борясь с подступающей тошнотой, медленно выбралась из кровати.

Мара взяла ее под руку и помогла держаться ровно, на несколько минут поменявшись с Кейт ролями и словно бы став ее мамой. Мара проводила мать в гостиную, где, несмотря на жаркий день, горел в камине огонь. Лукас и Уильям, все еще в пижамках, сидели напротив камина на диване.

— Привет, мамочка, — сказали они одновременно и улыбнулись, сверкая дырами на месте выпавших молочных зубов.

Мара посадила Кейт рядом с мальчиками, закутала ей ноги халатом, а потом села сама с другой стороны от нее.

Кейт улыбнулась:

— Совсем как в тех пьесах, которые ты так любила ставить, когда была маленькой.

Мара кивнула, но посмотрела на мать без улыбки.

— Когда-то очень давно ты подарила мне одну книжку, — произнесла она дрогнувшим голосом.

— Я дарила тебе много разных книг.

— Но в тот день ты сказала, что если когда-нибудь мне станет грустно или я не буду знать, что делать дальше…

Кейт вдруг захотелось отстраниться, спрятаться, исчезнуть, но она была плотно зажата детьми с обеих сторон.

— Да, — только и смогла произнести она.

— За последние несколько недель я много раз пыталась читать эту книгу. Но не могла.

— Ну, ничего страшного, может быть, потом…

— И я поняла почему. Эта книга нужна нам всем, а не только мне. — Мара протянула руку и взяла с тумбочки «Хоббита» в мягкой обложке — книгу, подаренную ей когда-то Кейт. Каким же далеким казался сейчас Кейт тот день, когда она подарила дочери свою любимую книгу, — словно передала по наследству. Вечность назад и мгновение назад.

— Ииии! — восторженно запищал Уильям. — Мара нам почитает.

— Заткнись! — Лукас толкнул брата локтем в бок.

Кейт обняла сыновей, глядя в серьезное красивое лицо своей дочери.

— Что ж, хорошо.

Мара откинулась на спинку дивана, подвинулась поближе к матери и открыла книгу. Голос ее чуть-чуть дрожал только в самом начале.

— «В норе под землей жил-был хоббит».

 

Август закончился слишком быстро, уступив место ленивому сентябрю. Кейт старалась проживать со смыслом каждую секунду каждого дня, но даже при ее позитивном настрое нельзя было спрятаться от жестокой правды: она угасала. Кейт крепче сжала руку Джонни и сконцентрировалась на ходьбе. Одна подгибающаяся нога перед другой, следить за дыханием. Она устала от того, что ее возили кругом в инвалидном кресле или носили, точно ребенка, но ходить становилось все тяжелее и тяжелее. И еще ее мучили головные боли — пронзительные, сбивающие с ног, а иногда даже мешающие узнавать людей и предметы.

— Тебе нужен кислород? — тихо спросил ее Джонни, чтобы не услышали дети.

— Звучит так, будто я Луи Армстронг, который участвует в «Тур-де-Франс». — Кейт попыталась улыбнуться. — Нет, спасибо.

Джонни помог жене устроиться на террасе в любимом кресле и закутал ее в плед.

— Ты уверена, что с тобой все будет в порядке, пока нас нет?

— Конечно. Маре обязательно надо на репетицию, а близнецы ни за что не захотят пропустить Детскую лигу. К тому же Талли будет дома с минуты на минуту.

Джонни рассмеялся:

— Сомневаюсь. Я мог бы спродюсировать документальный фильм за то время, которое требуется нашей Талли, чтобы купить продукты к обеду.

Кейт улыбнулась:

— Ей приходится заново осваивать эту кухню, ведь всю жизнь она занималась другой.

После ухода Джонни дом за спиной Кейти погрузился в непривычную тишину. Она смотрела на мерцающие голубые воды залива и тиару города на противоположном берегу. Кейт вдруг вспомнила, как жила там, возле Сентрал-Маркет, юная девушка, делающая карьеру, в пиджаке с огромными подплечниками, с широким ремнем и в нескладных сапогах. Именно там она впервые увидела Джонни и влюбилась в него по уши. Она до сих пор помнит все их счастливые моменты — как Джонни поцеловал ее, впервые назвал «Кейти», сказал, что не хотел сделать ей больно.

Протянув руку к висевшей сбоку сумке, Кейт достала свой альбом. Чистые листы в нем уже заканчивались. Кейт описала все, что помнила, и это помогло ей так же, как — она очень на это надеялась — в один прекрасный день поможет ее детям. Кейт открыла страницу, на которой остановилась, и начала писать:

«Когда рассказываешь историю своей жизни, происходит одна странная вещь. Сначала пытаешься припомнить даты, события, имена. Думаешь, что она состоит из разнообразных фактов — твоя жизнь, — а тебе надо, внимательно вглядываясь в прошлое, постараться вспомнить все успехи и поражения, написать этакую хронику юности и зрелых лет. Но главное вовсе не это.

Любовь. Семья. То, над чем мы смеялись. Вот что вспоминается, когда все уже сказано и сделано. Я так много размышляла о жизни, что очень мало сделала и совсем не многого хотела. Думаю, мне можно простить мою глупость — я была молода. Я хочу, чтобы мои дети знали, как я горжусь ими и даже собой. Мы были всем, чего нам хочется в этой жизни — вы, папа и я. И у меня было все, чего мне хотелось.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.03 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал