Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Новое тысячелетие 4 страница






Они как раз заканчивали довольно поздний ужин, когда позвонил Фред и сообщил, что последний отправленный матери Талли чек был обналичен в банке на острове Вашон.

— Мы могли бы быть там через час, — пробормотал Джонни.

— Думаешь, мы ее найдем? — спросила Талли, помешивая в чашке кофе. Впервые за целый день они остались вдвоем. Толстый Боб был в фургоне, а Мара отлучилась в туалет.

Джонни внимательно посмотрел на нее:

— Я думаю, что мы не можем заставить людей любить нас.

— Даже родителей?

— Особенно родителей.

Талли снова ощутила прежнюю связь Джонни, вспомнила, что у них обоих было одинокое детство.

— Как это, Джонни, когда тебя любят?

— Это ведь не тот вопрос, который ты хотела задать. Тебе интересно, как это — любить самой. — Джонни одарил ее своей прежней мальчишеской улыбкой. — Кого-то кроме себя, конечно.

Талли откинулась на спинку стула.

— Мне нужны новые друзья.

— Я не отступлю, ты же знаешь. И надеюсь, что все сложится для тебя хорошо. Ты уже втянула меня в эту историю, мы все будем снимать на камеру. Так что, если хочешь отступить, сейчас самое время.

— Ты сможешь меня защитить.

— Именно в этом я и пытаюсь тебя разубедить, Талли. Я не стану тебя защищать, я сделаю этот репортаж. Как ты когда-то в Германии.

Талли поняла, о чем говорит Джонни. Дружба кончается там, где начинается мир новостей. Это аксиома журналистики.

— Хотя бы постарайся снимать меня слева. С этого ракурса я выгляжу лучше всего.

Джонни, улыбнувшись, расплатился по счету.

— Пойдем найдем Мару. Если поторопимся, успеем на последний паром.

Но последний паром они пропустили. И им пришлось заночевать в трех номерах обшарпанной гостиницы около пристани.

На следующее утро Талли проснулась с головной болью, которую не помогло снять никакое количество аспирина. Все же она тщательно оделась, накрасилась и съела завтрак в жуткой закусочной с плохо вымытой посудой, которую по необъяснимой причине порекомендовал ей Толстый Боб. К девяти утра они уже были на пароме на пути на остров Вашон, в коммуну, занимавшуюся выращиванием ягод.

Каждую милю их пути, каждую беседу Талли фиксировала камера. Разговаривая с операционистами в банке, где был обналичен ее последний чек, показывая им старую, потертую фотографию матери, единственную, которая у нее была, Талли неизменно улыбалась.

Было почти десять, когда они остановились у вывески «Саншайн Фармз». И тут самообладание изменило Талли.

Коммуна была похожа на все остальные, которые ей приходилось видеть: большие площади засаженных фермерских угодий, потрепанные люди, одетые в современные варианты рубищ и власяниц, ряды туалетных кабинок. Единственное, что отличало эту коммуну от других, — это жилье. Здесь люди жили в куполообразных палатках, которые называли юртами. Вдоль реки стояло около тридцати таких юрт.



Джонни припарковал фургон на стоянке и вышел наружу. Толстый Боб тоже вышел, сначала резко распахнув дверь, потом с шумом ее захлопнув.

— Тетя Талли, с тобой все в порядке? — озабоченно спросила Мара.

— Выходи, Мара, — сказал дочери Джонни. — Иди за мной.

Талли понимала, что все ждут ее, но не могла заставить себя выйти из машины. Людям все время приходилось ее ждать — одна из прихотей всех знаменитостей.

— Ты сможешь сделать это, — сказала Талли испуганной женщине в зеркале заднего вида.

Она потратила столько времени, заковывая в броню свое сердце, а теперь целенаправленно сдирала ее, обнажая самое уязвимое место. Но разве у нее есть выбор? Если у нее и у ее матери есть хотя бы один шанс, кто-то должен сделать первый шаг.

Талли наконец открыла дверь фургона и спрыгнула на землю.

— Мы находимся в коммуне «Саншайн Фармз». Нам сказали, что моя мать жила здесь почти неделю, хотя она еще не выслала адрес моему адвокату, и я не знаю, планирует ли она здесь задержаться.

Талли подошла к длинному ряду столов под деревянными навесами, где несколько женщин продавали свою продукцию. Ягоды, джемы, сиропы, ягодные масла и поделки в стиле Холи Хобби.

Никого, казалось, не заинтересовало, что их снимают на камеру.

— Я — Таллула Харт, и я ищу эту женщину. — Она показала фотографию матери.

Толстый Боб встал слева от нее.

— Облачко, — без улыбки сказала одна из женщин.

Сердце Талли подпрыгнуло в груди.



— Да.

— Ее уже здесь нет. Ей не нравилось, что здесь приходится много работать. Последнее, что я слышала, что она подалась в Малберри. А что она сделала?

— Ничего. Она — моя мать.

— Она говорила, что у нее нет детей.

Талли понимала, что камера запечатлела ее реакцию — гримасу боли, отразившуюся на лице.

— Это неудивительно. Так как нам попасть в Малберри?

Пока женщина объясняла дорогу, Талли почувствовала нарастающее беспокойство. Она отошла в сторону, чтобы побыть немного наедине с собой. Джонни неслышно подошел к ней.

— С тобой все в порядке? — спросил он как можно тише, чтобы звук не записался на камеру.

— Я боюсь, — прошептала Талли, поднимая на него глаза.

— Все будет хорошо, она больше не сможет причинить тебе боль. Ведь ты — Таллула Харт, помнишь?

Именно этого и не хватало Талли. Она улыбнулась, вдруг почувствовав себя сильной, развернулась и посмотрела прямо в камеру. И даже не посчитала нужным смахнуть с глаз слезы.

— Но я по-прежнему хочу, чтобы мама меня любила, — тихо сказала она. — Поехали.

Все забрались обратно в фургон и выехали на шоссе. Возле Милл-Роуд они свернули налево и ехали по ухабистой гравийной дороге, пока впереди не показался бежевый передвижной дом. Он стоял на каких-то блоках посреди поля, окруженный ржавыми, сломанными автомобилями. Неподалеку лежал на боку холодильник, рядом с ним — сломанное кресло-качалка. К забору были привязаны три питбулля. Когда фургон остановился около дома, собаки стали отчаянно лаять и рваться с привязи.

— Это и есть «Освобождение», — сказала Талли со смущенной улыбкой, берясь за ручку дверцы.

Они вышли из фургона и направились группой к дому. Талли шла впереди, изображая уверенность в себе, которой вовсе не испытывала. Толстый Боб крутился рядом или забегал вперед, стараясь запечатлеть на пленке каждое мгновение. А Джонни шел сзади, держа за руку Мару и напоминая ей, что надо вести себя тихо.

Талли подошла к двери и постучала.

Никто не ответил.

Она замерла в надежде услышать за дверью шаги, но из-за лая собак это было невозможно.

Талли постучала снова. Она уже была готова вздохнуть с облегчением и сказать, что им снова не повезло, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник высоченный лохматый мужчина в трусах-боксерах. Всю левую сторону его огромного волосатого живота покрывала татуировка с изображением женщины в гавайской юбке.

— Чего вам? — спросил он, почесывая под мышкой.

— Я хочу повидать Облачко.

Склонив голову вправо, мужчина вышел из трейлера и прошел мимо Талли, направляясь к собакам.

Глаза Талли заслезились от запаха, доносившегося из трейлера. Она хотела повернуться к камере и сказать что-нибудь остроумное, но не могла даже сглотнуть слюну, так сильно она вдруг разнервничалась. Внутри обнаружились груды мусора и пустых упаковок из-под еды. Мухи кружились над коробками из-под пиццы с черствыми крошками. Но взгляд Талли задержался на пустых бутылках из-под выпивки и кальяне для марихуаны. На столе в кухне красовался огромный ворох конопли.

Талли не стала ничего комментировать.

Толстый Боб шел за ней шаг за шагом, снимал каждую минуту ее пребывания в этом аду.

Рядом с кухней была ванная комната, Талли заглянула и туда — никого. Прикрыв дверь, она двинулась дальше. Дважды постучав в следующую дверь, Талли повернула ручку. Это была спальня. Она казалась маленькой из-за валявшейся кругом одежды. На прикроватной тумбочке возвышались три пустые бутылки из-под джина «Монарх».

Мать Талли лежала в позе эмбриона на незастеленной кровати, накрытая потрепанным синим одеялом.

Талли склонилась над матерью, и ей сразу бросилось в глаза, какой серой и морщинистой стала за эти годы кожа Дороти.

— Облачко! — повторила она несколько раз, но ответа не последовало.

Тогда Талли протянула руку и тряхнула мать за плечо. Сначала тихонько, потом энергичнее.

— Облачко?

Толстый Боб нашел выгодный ракурс и наставил камеру на лежащую на кровати женщину.

Мать Талли медленно открыла глаза. Ей понадобилось еще какое-то время, чтобы сфокусировать рассредоточенный, отсутствующий взгляд.

— Таллула?

— Привет, Облачко!

— Талли, — произнесла Облачко, припомнив видимо, что дочь больше любила, чтобы ее называли так. — Что ты здесь делаешь? И что это, черт побери, за парень с камерой?

— Я искала тебя.

Облачко медленно села на кровати, свесила ноги и полезла в грязный карман за сигаретой. Пока она прикуривала, Талли заметила, как сильно трясутся ее руки. Понадобилось три попытки, прежде чем пламя коснулось сигареты.

— А я думала, ты в Нью-Йорке, становишься богатой и знаменитой.

Она бросила нервный взгляд на камеру.

— Я уже стала и богатой, и знаменитой, — сказала Талли, не в силах скрыть гордость, прозвучавшую в ее голосе. Она ненавидела себя за то, что даже после стольких лет для нее все еще важно заслужить одобрение этой женщины. — И давно ты уже здесь?

— А тебе-то какое дело? Ты живешь небось в роскошной квартире, пока я гнию тут заживо.

Талли смотрела на свою мать, подмечая растрепанные, неухоженные волосы, уже сильно тронутые сединой, широкие мешковатые брюки с обтрепанными внизу штанинами, фланелевую рубашку, застегнутую криво. И на ее лицо, изборожденное морщинами, с серой кожей от злоупотребления табаком и алкоголем и от нищей, неустроенной жизни. Облачку едва исполнилось шестьдесят. Но выглядела она гораздо старше. Хрупкая красота ее юности ушла безвозвратно, унесенная временем и тяжкими злоупотреблениями.

— Неужели тебе нравится так жить, Облачко? Даже ты…

— Даже я! Хм? Зачем ты искала меня, Талли?

— Ты — моя мать.

— Не ври, дело вовсе не в этом. — Облачко отвернулась и прокашлялась. — Мне надо выметаться отсюда. Может быть, я могла бы побыть пару дней с тобой? Принять ванну, съесть что-нибудь.

Талли ненавидела себя за тот всплеск эмоций, который последовал за этими словами. Она всю жизнь ждала того момента, когда ее мать захочет отправиться вместе с ней домой, но при этом знала, какой опасной может оказаться эта затея.

— Хорошо, — сказала она.

— Правда? — Изумление на лице Дороти лишний раз говорило о том, как мало обе они доверяли друг другу.

— Правда.

В этот момент Талли совершенно забыла о камере. Она позволила себе поверить в невозможное: что они с Облачком сумеют стать матерью и дочерью, а не останутся чужими людьми.

— Пойдем, Облачко, — сказала Талли. — Давай я помогу тебе добраться до машины.

Талли твердо знала, что не должна верить даже в возможность прочных отношений с матерью, но сама мысль об этом замешивала такой коктейль из надежды и страха, попробовав который она чувствовала, как кружилась голова. Может быть, в конце концов и у нее будет собственная семья?

На камеру было заснято все — и страх, и надежда Талли. Во время долгой дороги домой, пока Облачко спала, приткнувшись в углу фургона, Талли раскрывала душу объективу камеры. Она отвечала на вопросы Джонни с небывалой честностью и прямотой, раскрыв наконец, какую рану наносила ей всю жизнь отчужденность матери.

И Талли добавила к своим откровениям новое слово: «наркозависимость».

Всю жизнь, сколько она знала свою мать, Облачко сидела на наркотиках и алкоголе. Иногда одновременно на том и на другом. Чем больше Талли думала об этом, тем яснее для нее становилось, что именно в этом была главная причина их разобщенности.

Если поместить Дороти в реабилитационный центр и помочь ей пройти до конца программу, может быть, они могли бы все исправить. Эта идея настолько завладела Талли, что она позвонила своему боссу и попросила дать ей время, чтобы быть хорошей дочерью и помочь своей опустившейся матери избавиться от зависимости.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил Джонни, когда Талли завершила разговор с шефом.

Они сидели в гостиной шикарного двухэтажного люкса гостиницы «Фэрмонт Олимпик» в Сиэтле. У окна в огромном мягком кресле сидел Толстый Боб и снимал весь их разговор. Камеры и оборудование были расставлены по всему полу, софиты создавали вокруг диванчика пространство, похожее на сцену. Мара сидела, свернувшись клубочком, в соседнем кресле и читала.

— Я нужна ей, — просто сказала Талли, — а кому еще, кроме меня, нужна она?

Джонни пожал плечами и ничего не сказал.

— Ну что ж, — Талли встала и потянулась, — пойду спать.

Толстому Бобу она сказала:

— Делаем перерыв на ночь. Пойди выспись хорошенько, завтра начинаем в восемь.

Боб кивнул, упаковал свое оборудование и направился в свой номер.

— А можно мне остаться у тети Талли в номере? — спросила Мара, приподнявшись в кресле. Книга выскользнула из ее рук на пол.

— Я не против, — сказал Джонни. — Если Талли не возражает.

— Смеешься? Вечеринка с ночевкой с моей любимой крестницей — отличное завершение трудного дня.

После того как Джонни ушел к себе в комнату, Талли поиграла немножко в дочки-матери с Марой: велела девочке почистить зубы, умыться и надеть пижаму.

— Я уже слишком взрослая для пижамы, — с важным видом сообщила ей Мара. Но когда они забрались в постель, девочка свернулась калачиком, как в те времена, когда — всего несколько лет назад — была малышкой. — Это так круто, тетя Талли, — сонно пробормотала она. — Я тоже стану звездой телевидения, когда вырасту.

— Я ни минуты в этом не сомневаюсь.

— Если моя мама разрешит мне. Но она может не разрешить.

— Что ты имеешь в виду?

— Моя мама ничего мне не разрешает.

— Ты ведь знаешь, что твоя мама — моя лучшая подруга, да?

— Да, — неохотно признала девочка.

— А как ты думаешь, почему?

Мара повернулась и внимательно посмотрела на крестную.

— Почему?

— Потому что твоя мама — классная девчонка.

Мара скорчила гримасу.

— Моя мама? И что же в ней такого классного?

Талли покачала головой:

— Мара, твоя мама любит тебя и гордится тобой. Поверь мне, принцесса, это — самое прекрасное, что может быть в мире.

 

На следующее утро Талли встала рано, пересекла гостиную и направилась к спальне матери. Перед дверью она остановилась, набираясь мужества, и постучала. Когда никто не ответил, Талли тихонько открыла дверь.

Ее мать еще спала.

Улыбнувшись, Талли вышла, закрыв за собой дверь. Затем подошла к двери Джонни и постучала.

Он открыл довольно быстро. На нем был гостиничный халат, волосы были влажными после душа.

— Я думал, мы начинаем в восемь.

— Мы и начнем в восемь. Но сначала мне надо купить для Облачка какую-нибудь приличную одежду, чтобы дать ей с собой в реабилитационный центр. Заодно прихвачу что-нибудь к завтраку. Поедим в номере, ладно? Учти, Мара еще спит.

Джонни нахмурился.

— Ты слишком гонишь события, Талли. Кстати, имей в виду, магазины еще не открылись.

— Ну, я всегда была быстрой, ты же знаешь, Джонни. А для Таллулы Харт все всегда открыто. Это — одно из преимуществ моей известности. У тебя есть ключ от моего номера?

— Да, я за всем прослежу. А ты, смотри, не слишком усердствуй.

Проигнорировав слова Джонни, Талли отправилась на Паблик-Маркет и накупила там круассанов и пончиков с корицей. Облачку не помешает немного поправиться. Потом она зашла в «Ла Дольче» и накупила для матери джинсы, топы, обувь и нижнее белье. А еще — самый теплый жакет, какой только смогла найти. В отель она вернулась к девяти.

— Я пришла! — крикнула Талли, захлопывая за собой дверь своего люкса. — Посмотрите только, сколько всего я накупила.

Она положила холщовые сумки на диван, а пакеты поставила на пол и начала накрывать столик в гостиной к завтраку с пончиками и круассанами.

Толстый Боб появился в номере и снимал все на пленку.

Талли одарила его лучезарной улыбкой:

— Моей маме надо набрать килограмм-другой веса, пончики ей в этом помогут. И еще я принесла почти все виды кофе из «Старбакса». Ведь я даже не знаю, что предпочитает моя мама.

Джонни, мрачный, сидел на диване.

— А что это у вас тут как в морге?

Талли направилась к спальне матери и постучала.

— Облачко?

Ответа не последовало. Она постучала снова.

— Облачко, ты в душе? Я захожу.

И открыла дверь.

Она сразу почувствовала запах сигарет и увидела открытое окно. А кровать была пуста.

— Облачко? — Талли вошла в ванную, где все еще стоял влажный пар. Пухлые египетские махровые полотенца валялись на полу. Мокрые полотенца для рук и тряпка для пола были брошены в раковину.

Талли медленно вышла из ванной и оказалась лицом к лицу с Джонни и с камерой.

— Она ушла?

— Полчаса назад, — сказал Джонни. — Я пытался остановить ее. Честно!

Талли поразило, как остро ее пронзило предательство матери. Словно она опять была никому не нужной десятилетней девочкой, брошенной на улице Сиэтла.

Джонни подошел к Талли и обнял ее за плечи. Ей очень хотелось спросить его, почему такое с ней происходит, чем она так плоха, что никто никогда не остается с нею, но слова застревали в горле. Она долго стояла, прижавшись к Джонни, который гладил ее по голове и шептал: «Шшш…», словно она была маленьким ребенком.

Но затем Талли вспомнила, кто она и где находится, и, отстранившись, повернулась к камере.

— Что ж, вот чем все кончилось. Конец фильма. Я закончила, Боб.

Она резко развернулась и прошла в свою спальню. Слышно было, как в душе весело распевает Мара. Слезы щипали глаза, но Талли не дала им пролиться. Она не позволит матери снова себя сломать! Она была полной дурой, когда понадеялась, что на сей раз у их истории будет счастливый конец.

И тут Талли заметила, что на ее прикроватной тумбочке нет украшений.

— Эта сука сперла мои драгоценности!

Закрыв глаза, она присела на край кровати, достала мобильный телефон и набрала номер Кейти. Когда та наконец ответила, Талли, не поздоровавшись, сказала дрожащим голосом:

— Со мной что-то не так, Кейти.

— Она бросила тебя?

— Как подлая воровка темной ночью.

— Таллула Роуз Харт, а теперь послушай меня. Сейчас ты повесишь трубку и двинешься в сторону парома. Дома поговорим. И мою семью прихвати с собой.

— Не обязательно орать. Я и так еду, мы все едем. Но, будь добра, к моему возвращению запасись алкоголем. И я не собираюсь мешать его с соком, который пьют твои дети.

Кейт рассмеялась:

— Сейчас утро, Талли. Я лучше приготовлю завтрак.

— Спасибо, Кейт, — тихо сказала Талли. — Когда-нибудь и я тебе приготовлю.

Подняв голову, Талли увидела перед собой Толстого Боба. Он снимал все это с самого начала. А рядом стоял Джонни.

Но дело было не в красном глазке камеры и не в ее публичном унижении, не это сломало Талли.

Все дело было в Джонни и в том понимающем, сочувственном взгляде, которым он на нее смотрел. И Талли заплакала.

 

 

Документальный фильм показали две недели спустя, и даже для Кейт, давно привыкшей к впечатляющим успехам подруги, стала неожиданностью столь бурная реакция публики. Средства массовой информации буквально лихорадило. На протяжении многих лет Талли Харт, которую люди видели на экране, казалась им бесстрастной, хладнокровной профессионалкой, которая расследовала истории и талантливо делала репортажи с журналистской отстраненностью.

Теперь же публика узнала, что благополучная и безупречная Талли Харт уязвима и не так уж и счастлива. И в ней вдруг перестали видеть только журналистку и увидели женщину. Чаще всего теперь можно было услышать в ее адрес фразу: «Она такая же, как мы».

До выхода фильма публика уважала и ценила Талли Харт, после его просмотра — обожала и боготворила. За одну неделю ее фотографии украсили обложки ведущих журналов. Фильм и фрагменты из него показывали по всем каналам и включали в различные шоу. Казалось, Америка никак не могла насытиться репортажами и фильмом Талли Харт.

Но пока вся страна смотрела на страдающую Талли Харт и ее встречу с беспутной матерью, Кейт разглядела на пленке кое-что другое, за чем наблюдала с неменьшим вниманием.

Она не могла не заметить, какими глазами Джонни смотрел на Талли, когда выяснилось, что Облачко сбежала, как он подошел к ней, как нежно обнял ее.

И еще был тихий разговор между Джонни и Талли на «Саншайн Фармз». Слов не было слышно, поверх кадра начитали общую информацию о коммуне, но Кейт не могла не думать о том, что же было сказано этими двоими не на камеру.

Она пыталась разгадать язык их жестов, увидеть в нем скрытый смысл, но видела только двух старых друзей, которые работают вместе над эмоциональным документальным фильмом. А сама она была ревнивой женой, которая всегда волнуется по поводу их отношений.

На этом надо было бы поставить точку. И если бы больше ничего не случилось, Кейт подавила бы свою ревность и задвинула бы свои страхи подальше, как делала за долгие годы десятки раз.

Но кое-что случилось.

«Синдиуорлд» — крупнейшая в мире компания, занимающаяся инвестициями, высоко оценила документальный фильм и предложила Талли собственное часовое шоу, которое будет делаться компанией, в которой Таллуле Харт будет принадлежать контрольный пакет.

Это предложение буквально перевернуло весь мир Талли, ведь оно обещало драгоценную возможность быть перед камерой самой собой, показать события да и сам мир через призму собственного восприятия. И никакого больше начала работы в три часа ночи. Едва услышав это предложение, Талли решила, это — именно то, что ей нужно, но все же поставила два условия: во-первых, они должны снимать шоу в Сиэтле. Во-вторых, Джонни Райан будет его продюсером. Разумеется, ни то, ни другое Талли даже не пришло в голову согласовать ни с Джонни, ни с Кейт.

Кейт и Джонни сидели у себя на заднем дворе и болтали за коктейлями в конце долгого дня, когда раздался первый телефонный звонок.

Сначала Джонни рассмеялся над предложением Талли и посоветовал ей найти продюсера, который специализируется на примадоннах.

Но Талли в ответ озвучила сумму гонорара, потрясшую Джонни.

И теперь, два дня спустя, Кейт в гостиной выясняла отношения с Джонни, стараясь говорить потише, потому что дети уже легли спать.

Талли вернулась в Нью-Йорк и теперь, конечно, ждала ответа у телефона, чтобы узнать, удалось ли ей, как всегда, получить намеченное.

— Я не понимаю, почему ты противишься, Кейт, — говорил Джонни, меряя шагами комнату. — Ведь это в корне изменит нашу жизнь.

— А чем тебе не нравится наша жизнь сейчас?

— Ты хоть понимаешь, сколько денег они нам предлагают? Мы сможем выплатить кредит за дом, отправить детей в Гарвард, чтобы выучились на врачей. И я смогу сделать хоть несколько шоу, которые будут по-настоящему интересны. Талли говорит, что я мог бы освещать события в тех местах, где имеются очаги напряженности. Ты понимаешь, что это для меня значит?

— Именно так ты собираешься делать свою карьеру — начинать каждую фразу со слов «Талли сказала»?

— Ты хочешь знать, смогу ли я на нее работать? Да, черт побери, да! Я работал с людьми и покапризнее Талли Харт.

— Вообще-то я хочу знать, как ты собираешься с ней работать? — повысила голос Кейт.

Джонни удивленно посмотрел на жену:

— Ты, наверное, шутишь? Так вот о чем идет речь! Об одной проведенной вместе ночи миллион лет назад?

— Наша Талли — красавица, звезда, мне ли с ней сравниться… — Кейт не смогла закончить, не смогла облечь в слова свои застарелые страхи и сомнения.

Взгляд, который бросил на нее Джонни, был яростным, он, казалось, испепелял Кейт. Она почти физически ощущала это.

— Я этого не заслуживаю! — в сердцах крикнул Джонни и бросился вверх по лестнице.

Кейт услышала, как громко хлопнула дверь спальни.

Она долго сидела, задумчиво глядя на свое обручальное кольцо. Почему некоторые воспоминания просто невозможно стереть из памяти? Кейт медленно погасила в доме свет, заперла все двери и поднялась наверх.

Около двери их спальни она остановилась в нерешительности. Кейт пыталась найти нужные слова, которые она должна сказать мужу. Она задела чувства Джонни, обидела его. Они оба понимали, что предложение Талли — редкая удача, которая немногим выпадает в жизни. И ее ревность и неуверенность в себе не должны стоять у них на пути. Она должна пойти к Джонни, извиниться, сказать, что была полной дурой, что она верит в его любовь, как верит в солнечный свет и дождь.

Ей бы надо гордиться мужем и радоваться выпавшему счастливому шансу. Ведь брак — командный спорт, и сегодня ее очередь возглавить группу болельщиков. Но, даже понимая все это, Кейт не чувствовала ни радости, ни спокойствия. Ее одолевал страх. Да, они станут богатыми, возможно, даже влиятельными. Но какую цены придется им заплатить за это?!

 

Талли закончила работу по контракту, провела очень яркий, со многими приглашенными звездами, последний эфир и сказала Нью-Йорку «до свидания». Она нашла для себя пентхаус в Эмеральд-Сити и провела следующий месяц в совещаниях за закрытыми дверями, планируя свое новое шоу, которое решила назвать «Час подружек с Талли Харт» в честь давней праздничной традиции семьи Муларки. Они с Джонни проводили по многу часов, работая вместе, как в прежние времена, нанимали персонал, обсуждали оформление студии и общую концепцию шоу.

К августу две тысячи третьего года бо́льшая часть подготовительной работы была сделана, и Талли поняла, что она так загружена работой, что ей ни на что не хватает времени. Хотя Кейт была теперь так близко — достаточно пересечь залив, — они не виделись. В одно прекрасное утро Талли позвонила Кейт и пригласила лучшую подругу и свою крестницу провести с ней день.

— Прости, — сказала Кейт. — Но я не смогу сегодня выбраться в город.

— Ну, давай же, — принялась уговаривать ее Талли. — Я знаю, я редко звонила тебе этим летом, но мы с Джонни работали по двадцать часов в день.

— Расскажи мне что-то, чего я не знаю. Ты теперь видишь Джонни гораздо чаще, чем мы.

— Я скучала по тебе.

Последовала пауза.

— Я тоже по тебе скучала. Но сегодня я не могу — к мальчикам в гости приезжают друзья.

— А что, если я заберу у тебя Мару, чтобы не путалась под ногами? Ну да. — Талли начинала все больше нравиться пришедшая ей в голову идея. — Я могу сводить ее к «Джину Хуаресу» на урок маникюра и макияжа. Это будет здорово! День девочек.

— Она еще слишком мала для подобных процедур, Талли. — Кейт рассмеялась, но смех ее показался Талли неестественным. — И забудь о стилисте. Ей запрещено пользоваться косметикой до девятого класса.

— Никто не слишком молод для спа. И ты просто сумасшедшая, Кейт, если запрещаешь ей косметику. Помнишь, что было, когда твоя мама попыталась запретить нам краситься? Мы стали краситься на остановке. Неужели ты не хочешь, чтобы твоя дочь научилась правильно пользоваться косметикой.

— Пока что нет.

— Ну же, — продолжала уговаривать подругу Талли. — посади ее на паром в одиннадцать пятнадцать. А я буду ждать ее возле «Макдоналдса». Ты ведь сама жаловалась, что вы с ней все время спорите.

— Ну хорошо, я думаю, это можно устроить. Только никаких фильмов для взрослых, как бы сильно она тебя ни просила.

— Хорошо.

— Может быть, это и вправду поднимет ей настроение. Завтра мы едем закупаться к школе. А это у нас чуть менее болезненно, чем удаление зубного нерва без анестезии.

— Может быть, мне отвезти ее в «Нордстром» купить ей что-нибудь симпатичное?

— Пятьдесят долларов.

— Что?

— Максимум, что ты можешь на нее потратить. И ни цента больше. И, Талли, если ты начнешь покупать ей все, во что она ткнет пальцем…

— Я знаю, знаю. Бритни Спирс — воплощение антихриста. Все поняла.

— Хорошо. Пойду обрадую Мару.

Ровно через час двенадцать минут Талли велела своему шоферу припарковать машину у «Макдоналдса» на Аляскан-Вэй. По гудению машин она сделала вывод, что, видимо, останавливаться в этом месте было запрещено. Но Талли не волновали такие мелочи.

Она опустила окно и увидела бегущую к машине Мару.

— Я здесь. — Талли выбралась из машины и раскрыла объятия. Мара бросилась к ней.

— Спасибо, что спасла меня. Мама пилила меня целый день. А что мы будем делать?

— Как насчет мастер-класса имиджмейкера у «Джина Хуареса»?

— Потрясно!

— А потом можем делать все, что ты захочешь.

— Ты — самая классная на свете! — Мара смотрела на крестную с таким восторженным обожанием, какое Талли редко приходилось видеть в своей жизни.

— Мы обе — самые классные, — рассмеялась она. — И именно поэтому мы — такая отличная команда.

 

 

«Час подружек» оставил далеко позади всех конкурентов с момента первого выхода в эфир. Талли вдруг стала не просто известной журналисткой и ведущей утренних новостей. Она превратилась в настоящую звезду. Все шоу было построено так, чтобы подчеркивать сильные стороны Талли и демонстрировать ее талант.

Что ей особенно удавалось — Талли всегда делала это лучше всего, — так это разговоры с людьми. Она устанавливала связь не только с камерой. Талли умела объединить приглашенных гостей, аудиторию в студии и зрителей у экранов телевизоров. В первые две недели показа шоу Талли произвело фурор. Ее фотографии украсили обложки многочисленных журналов — развлекательных и вполне серьезных. Компания «Синдиуорлд» с удовлетворением констатировала: шоу Талли Харт стремительно завоевывало новые рынки.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.039 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал