Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ПУРСТАМПЕР ПРИНИМАЕТ МЕРЫ






 

Кеес исчез, оставив Марии ничего не значащее письмецо, сопровождаемое письмом его отца к Бовенкампу, в котором ап­текарь еще раз требовал доказательств, по меньшей мере сви­детельства от врача.

Получив такое послание, Бовенкамп загорелся желанием немедленно отправиться к кринглейдеру или к ортскоммаиданту. Один свидетель у него уже был: крестьянский парнишка, кото­рый видел Кееса и Марию, когда они в первую субботу шли в на­правлении леса; теперь он чувствовал себя во всеоружии; дело надо довести до конца, пока Кеес еще обучается в лагере, а то он может отвертеться, погибнув в бою, но, вообще говоря, чем дальше, тем все больше шансов, что Мария не доносит, и тогда всем этим неприятностям конец. Но врач, к которому отправили Марию, не сказал на этот счет ничего утешительного; девушка беременна и создана для того, чтобы рожать здоровых ребятишек.

 

Пурстампер принял фермера радушно. Его угостили чаем, довоенной сигарой, показали ему карточки Кееса в разнообраз­ных костюмчиках, рыжеволосая жена аптекаря пришла с ним поздороваться; Пурстампер вел беседу о сельских делах, о ско­тине, об уборке хлебов, которая должна была начаться через неделю; о Марии он говорил так, словно уже был ее свекром. Бовенкамп намотал это себе на ус и был все время настороже. Он с самого начала понял, что служба в СС была просто улов­кой, чтобы отослать парня подальше. Теперь надо было обо­ждать, пока он приедет в отпуск. Если он не будет приезжать долго, значит, дело нечисто, а если совсем не приедет, придется обратиться к кринглейдеру или к ортскомманданту, вначале пригрозить, а потом и в самом деле туда обратиться. Все это, конечно, очень сложно, но Бовенкамп был не дурак и понимал, что рано или поздно Кееса должны отпустить, и притом не слишком поздно, потому что, если он уже будет на пути в Рос­сию, тогда пиши пропало. Прежде всего надо было узнать в точ­ности, сколько времени продолжается подготовка и как часто получают новобранцы увольнительную. И вот в последующие дни он стал собирать сведения о том, как проходят службу в СС, добравшись даже до комендатуры ортскомманданта, где его спросили, уж не собирается ли он послать в СС своего сына. В эту минуту он был готов возненавидеть Марию.

Когда они прощались, Пурстампер предложил, чтобы Ма­рия как-нибудь к нему забежала. По его словам, Keec хотел бы иметь ее карточку и ему было бы приятно, если бы его отец собственноручно ее сфотографировал. Это можно сделать, не откладывая в долгий ящик. Но хотя Бовенкамп был убежден, что послать Кеесу фотографию Марии, безусловно, стоит, он все же считал, что надо обождать, пока не придет письмо от кандида­та в СС. Вот тогда и будет основание для того, чтобы послать ему карточку. Письмо — это уже кое-что значит. Несколько дней спустя письмо действительно прибыло, такое же малозначитель­ное, как и предыдущее, и тогда фермер рассказал дочери о предложении аптекаря. Кеес не утаил, что он и впрямь в СС: название учебного лагеря, шифр и номер полевой почты, а также штамп — все это было обозначено на конверте, дабы придать ему еще больше внушительности и великоле­пия.



Каждое письмо из лагеря СС было подобно сверкающей вспышке молнии. Не менее половины обитателей фермы виде­ли эти конверты, в том числе и Яне с Геертом.

 

Хотя работы на ферме было хоть отбавляй — жать, моло­тить, заготавливать корм для скота,— Кохэн был не единствен­ный, кто томился скукой. Молодые люди, находившиеся здесь на положении изгнанников и не смевшие возвратиться домой (у Грикспоора и Ван Ваверена были девушки, у Мертенса — жена), называли свою депрессию скукой, потому что не знали для нее более подходящего названия; и потому, что они ее так называли, они действительно томились скукой. С неделю как они, по указаниям Мертенса, занимались усовершенствованием тайника, но это их еще более озлобило, уж слишком напоминал им тайник о том положении, в каком они находились. Во время работы между Грикспоором и Ван Вавереном вспыхнула ссора, и ее с трудом удалось погасить с помощью мертенсовских сигарет и кохэновских анекдотов, но в основном они злились на Бовенкампа, который наотрез отказался дать им лес, необходимый для сооружения приличного потайного хода. Толь у них был, песок тоже, а вот дерева для крепления не хватало. Фермер настрого запретил рубить деревья, дескать, немцы и без того истребили в стране почти половину ее лесов. А чего стоит под­земный ход, если он не укреплен деревянными подпорками? Ход все же прорыли, хоть и непрочный и не в человеческий рост, не такой, как они вначале задумали; из-под амбара он выходил к одной из тех вонючих канав, где летом коровы пили воду. В половодье, по словам Мертенса, вода зальет подземный ход, но уж как-нибудь они вылезут. Выйдя из подземного хода, они переплывут канаву, переберутся через пастбище и засеян­ные рожью и пшеницей поля в тутовую рощу, а оттуда в лесную чащу.



Помимо нехватки леса, их ужасно раздражал карманный фонарик Грикспоора, который то включался, то выключался. Ван Ваверен предложил закопать его в землю.

— Эта падаль уже давно истлела,— сказал он, но Грикспоор возразил, что фонарик не виноват в том, что в теперешнее время такую вещь невозможно починить. С каких это пор закапывают в землю электрические фонарик

— И подумать только,— воскликнул Кохэн, который рыл землю в поте лица своего,— что ни этот жалкий фонарь, ни сам подземный ход нам никогда не понадобятся, ибо у нас имеется тысяча мер предосторожности: часовой на дамбе, пароль «я за­яц», о налете полиции нас предупредят из города, о появлении мофовских машин — из деревни. И тайник у нас имеется. А еще говорят о том, как искусно умели монахи... Ой, опять я наткнул-

 

ся на череп, верно, какого-нибудь подпольщика тринадцатого века... А какой благоуханный воздух, ребята! Пит был прав, когда говорил, что отныне в нашей конуре будет замечательная вентиляция...

Когда пришло письмо от Кееса, Бовенкамп облегченно вздохнул. По временам он сам верил в то, что свадьба — дело решенное, и бурно проявлял свою радость. Внешне это выра­жалось в том, что он, как называли это нелегальные, доводил Марию. Он осыпал бранными словами энседовцев в черных мундирах, предателей родины и всякий прочий сброд. Мария почувствовала на себе и поражение немцев в Италии, и арест Муссолини 25 июля. В крестьянской душе Бовенкампа тлел огонек злого острословия. И это импонировало Кохэну. Он прекрасно понимал, что Бовенкамп с его румяными щечками и клювообразным с синими прожилками носом — просто человек с дурным характером, но Марию Кохэн ненавидел всеми силами своей души и потому всегда присоединялся к фермеру; что до остальных, то они были рады всякому развлечению. Каж­дый раз, садясь в кухне за стол, они избирали Марию мишенью для своих шуток, столичных, местечковых и деревенских. СC они расшифровывали как «сортирные сутенеры» или «своло­чи-садисты», НСД — как «нидерландское сборище дураков» или «непотребные сукины дети», а их штурмовые отряды ВА называ­ли «вшивыми ассенизаторами»; нарочно перепутывали имена, го­воря Бовенстампер и Пуркамп; мяч перебрасывался от одного к другому, и даже Геерт, уразумевший наконец, что творится вокруг него, вносил в эту игру свою лепту. Хихикала и Яне, и только Ян ин'т Фелдт держался замкнуто. Покинуть ферму было для него слишком опасно, и он был вынужден сидеть с Ма­рией за одним столом и слушать все эти каламбуры, и никто не мог сказать, нравились ли они ему или ему было жаль Марию. Ел он молча, ни на кого не глядя. Впрочем, с ним никто не счи­тался; что касается Марии, то она так мало понимала насмешки, которыми ее осыпали, и уже после первого письма Кееса так сроднилась с его гражданскими, военными и политическими интересами, что не удостаивала ни единым взглядом этих бро­дяг: противного еврея Кохэна, нудного трепача Грикспоора, отвратительного Мертенса, у которого глаза как у пикши. Ее мать вела себя так, как будто все это ее не касается.

После того как нелегальные рассмотрели конверт второго письма, их насмешкам не было границ. Под предводительством Кохэна они издевались теперь не только над Кеесом Пурстампе-

 

ром со всей его семейкой, но и над самой Марией и ее привычками. И так распоясались, что не знали удержу. Когда Кохэн в свои рассуждения о войне искусно вплетал словечки вроде «ужели», «занятный парень», «еще чего», а другие ему подражали, Бовенкамп, думавший, что смеются над его собственным лексиконом, старался стушеваться. Однажды за обедом Кохэн на крестьян­ском диалекте, он здорово научился его имитировать, распрост­ранялся о занятных парнях, которые могли бы пойти зятьями в любую крестьянскую семью, но по дурости предпочли при­ударять за потаскухами из люфтваффе на Восточном фронте. «Был у меня лю-ю-би-имый, и нет его больше у ме-ня-я». Всегда и везде, где только можно, припасал он для Марии обидные и не совсем понятные выражения, как, например, ein kleines Schlettchen1. Эти шутки, как ни странно, находили больший отклик у нелегальных, чем анекдоты про Гитлера. Грикспоор, Мертенс и Ван Ваверен катались со смеху, Геерт так разевал рот, что видны были не только неразжеванная еда, но и остатки зубов и десны, а Кохэн, хоть и знал, что как юморист он дегра­дирует, все же чувствовал себя польщенным. Мария не произно­сила ни слова, Ян ин'т Фелдт тоже молчал, а Бовенкамп читал во время еды газету.

«Господа, мы ведем себя не по-рыцарски»,— сказал однажды после ужина Кохэн; он чертовски хорошо знал, что поступал не по-рыцарски, и он же первый признавал свою вину, но удер­жаться не мог, так велик был соблазн.

Теперь, когда все окружающие, включая собственную семью, от нее отступились, Мария стала искать пристанище в семье Кееса, которая со временем должна была стать ее семьей. К то­му же она хотела сфотографироваться. Как-то раз, еще до вой­ны, ей случалось зайти в аптеку, и она сохранила воспоминание о Пурстампере как о важном господине, который словно видел тебя насквозь; если он и теперь будет так же пристально ее разглядывать, то вполне возможно, что у нее опять начнется головокружение — в последнее время ее головокружения участи­лись. И вот Мария вырядилась в свое цветастое платье, не поза­быв и о красной косынке, и поехала на велосипеде в город. Жена Пурстампера, которой она сказала, что менеер Пурстампер велел ей приехать, оглядела ее с головы до пят и впустила в дом, оставив дожидаться в передней, куда за ней вскоре при­шел аптекарь, молчаливый, несколько рассеянный, державший-

____________________

1Маленькая шлюха (нем.),

 

ся очень чопорно: он и дома вел себя, как маленький диктатор, и даже кастрюлю с картошкой брал в руки с таким видом, как будто совершал государственный переворот. Однако Мария не испытывала особого смущения и, лишь очутившись в про­сторном ателье, где были только лампы, кресла и ширмы, утра­тила частицу своей самоуверенности. Пурстампер, до сих пор еще не сказавший ни слова, крался за ней, как тигр, большими пружинистыми шагами, гремел фотоаппаратами, то зажигал одну за другой две лампы, то снова их гасил, а потом вдруг с не­ожиданным бесстыдством залил ателье целым морем света, после чего он с явным удовольствием и с жестами факира стал наво­дить на нее аппарат. Он глядел на нее так долго, что ей стало неловко и появились первые признаки головокружения. Она подумала о Кеесе, который здесь жил, вспомнила, что ей пред­стоит рожать, представила себе, как они с Кеесом везут в Хундерик детскую коляску по дороге, что идет в обход дамбы, сунула кончик языка в дупло коренного зуба, ей показалось, что от немилосердного освещения у нее на голове воспламенилась косынка, а от неподвижной позы и пронизывающего взгляда Пурстампера ей стало не по себе.

— Ну, Мария,— сказал наконец Пурстампер гораздо более дружелюбно, чем этого можно было от него ожидать, сохраняя притом свою прежнюю неподвижность и тот же пристальный взгляд.— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, менеер.

— Удобно тебе так сидеть?

— Да, менеер.

— Спать не хочется?

— Что вы сказали?

— Спать.

Она с трудом удержалась, чтоб не хихикнуть.

— Нет.

— Не хочется?.. Погляди в объектив. Мария поглядела в объектив одного из трех угрожающе надвинувшихся на нее аппаратов, но все ее внимание было целиком приковано к Пурстамперу: что он теперь будет делать?

Он раза два повторил, чтобы она не отводила глаз от линзы, прибавив, что совсем не плохо, если у нее будет сонное выражение лица. Спать-то ей хотелось, но не слишком; в этом были повин­ны линзы, которые и усыпляли ее и заставляли бодрст­вовать.

 

Внезапно Пурстампер подошел к ней большими шагами, взял ее правую руку и приподнял ее. Мария медленно опустила ее, сложила обе руки на коленях и опять стала смотреть в зра­чок аппарата. Пурстампер, высокий и грозный, склонился над ней.

— Тебе хочется спать, ты уже спишь, ты уже спишь... хм...

— Вы будете меня снимать? — спросила она, подняв на него глаза. Глаза ее, синие, опушенные белыми ресницами, пыл­кие и лукавые и при всем внешнем бесстрастии довольно зоркие, говорили ему о том, что загипнотизировать ее непросто, что она нелегко поддается внушению. В этом вопросе все ученые авторитеты были единодушны: если субъект невнушаем, то даже самый способный гипнотизер и тот окажется бессильным. (На самом деле из всего женского населения в радиусе пяти километров вокруг их городка именно Мария и была самым подходящим медиумом для подобных экспериментов.) Проде­лать над ней несколько пассов, а потом произнести: «Кеес не отец твоего ребенка» он все же не посмел. Если во время сеанса она не погрузится в гипнотический сон и расскажет потом обо всем отцу, тот поднимет тарарам; вообще-то Пурстампер и сам не очень доверял такому методу психического воздействия, сом­неваясь как в истинности самого метода, изложенного в тонких популярных журнальчиках, так и в своей собственной квали­фикации. Правда, если прочитать «Майн кампф», то приходишь к убеждению, что с помощью внушения можно добиться всего на свете; но это по плечу только гениям, таким, как Гитлер и доктор Геббельс, ну и еще, конечно, тем, кто этому специально обучался. Но к стыду своему, Пурстампер не мог причислить себя к их числу.

Наскоро сделав с Марии два моментальных снимка, он повел ее в гостиную, где любезно занимал светской беседой. Его су­пруга пришла угостить ее чаем, но Пурстампер сказал, что крестьянская девушка, наверное, предпочитает кофе, да покреп­че; ей подали чашку крепкого кофе; из приемника хозяин из­влек чарующие звуки вальса, он говорил с ней о ценах на рожь и пшеницу, о нелегальном убое молодняка; Мария ушла домой с чувством, что эти люди не так уж плохи, хотя Пурстампер большой дурак, да к тому же еще противный.

Дня через три она пришла к нему опять. Второй визит про­шел немного по-другому. Пурстампер сказал, что снимок ока­зался неудачным, потому что она пошевелилась, но что он ее еще раз снимет, а сейчас не хочет ли она побывать в фотолабо-

 

ратории. В этой темной комнате, включив с таинственным видом красную лампочку, он показал ей разные любопытные штучки и завел длинный разговор о Кеесе, о его девушках, о том, каким он всегда был гуленой и какой тонкий вкус проявил, выбрав себе Марию, настоящую блондинку, представительницу чи­стейшей нордической расы.

Продолжая говорить, он гладил ее волосы, шею, на которой в конце концов задержал свою руку. Существуют, распростра­нялся он, две германские расы: нордическая — светлые волосы, вестфальская — волосы не такие светлые, скорее каштановые; обе расы полноценные, без какой-нибудь дурной примеси, но большинство нацистских вождей принадлежит к нордической расе, кроме самого Гитлера и доктора Геббельса, но это натуры исключительные, гениальные. Рука его теперь лежала на пра­вом плече Марии, чуть пониже плеча, и ей было противно ощу­щать, как эта рука пыталась спуститься еще ниже — до чего омерзительный старикашка! Однако эротическое или, скорее, политическое чутье подсказало Пурстамперу, что на этом сле­дует остановиться, во время всего последующего разговора его рука спокойно лежала на правом плече Марии.

— Такая девчонка, как ты,— доказывал он,— кровь с мо­локом, арийского происхождения, всегда должна выбирать юношу себе под пару, пусть даже не белокурого, но обязательно с открытым взором, высокого и статного,— и он невольно при­поднялся на цыпочки и широко распрямил грудь, как это ча­стенько делал Кеес,— только с таким и надо сходиться. Но ни в коем случае не должна она брать чернявых, каких-нибудь не­доносков с неправильной формой черепа, ни в коем случае. О евреях и говорить не приходится, держись от них подальше...

— Вот еще, чего скажете,— захихикала Мария, обрадован­ная, что речь зашла о знакомых ей вещах.

— И отлично,— возликовал Пурстампер и сделал свобод­ной рукой короткий, одобрительный жест,— у такой девушки, как ты, это в крови, и учить тебя незачем. Надеюсь, что у тебя... среди твоих... чернявых не было... Не так ли?

Мария насторожилась. Слово «чернявый» напомнило ей об Яне ин'т Фелдте, существование которого ей было необходимо скрывать, да и для всех остальных нелегальных Пурстампер был, конечно, опасен. Собственно, на остальных она с удоволь­ствием бы донесла, но к Яну ин'т Фелдту она зла не питала, не только потому, что он теперь к ней больше не приставал, но и потому, что он не травил ее вместе с другими.

 

— Ну,— допытывался Пурстампер, нетерпеливо постуки­вая ногой,— уж, наверное, Кеес у тебя не первый? Ты можешь быть со мной откровенной, я ему ничего не передам...

— А о чем мне рассказывать?

— Но ведь был у тебя раньше другой парень.

— В последние годы — никого. Всех ребят отправляют в Германию.

Так он от нее ничего и не добился ни в этот раз, ни в следую­щий, когда она пришла за своими карточками. Они опять не удались из-за плохой пленки и никуда не годной бумаги воен­ного времени. Но он обещал попытаться еще раз, должен ведь Кеес получить от нее хорошую карточку!

Мария в какой-то мере понимала, что ее здесь считают дурочкой, но так как аптекарь уже больше не зазывал ее в тем­ную комнату, а принимал как гостью, угощая крепким кофе, вином и сладкими пирожками, а на ферме было так мерзко и проклятый Кохэн ее все время передразнивал, то аптека стала для нее прибежищем, и она ездила туда через день. Фото­графии уже давно вылетели у нее из головы, а Пурстампер о них и не упоминал. Зато опять заговорил с ней о парнях, с ко­торыми она раньше гуляла, причем настойчиво старался при­близить к нынешнему времени тот рубеж — 1940-й,— на кото­рый она вначале указала. Чтобы избавиться от его расспросов, она призналась в любовной интрижке, которая была у нее в сорок первом, но ему это все равно ничего не дало. Он старался любым способом заманить ее в сегодняшний день, наконец он завел речь о молодых людях определенного сорта, настоящих парнях, занятных ребятах — слова «нелегальные» он не про­изнес, потому что знал по личному опыту, как при одном лишь упоминании о них крестьяне настораживались и становились немы как рыбы. То был год, когда крестьяне начали укрывать нелегальных менее охотно: нелегальных появилось слишком много, дело это становилось все опаснее, и крестьяне норовили держаться от него подальше. Однако священники осуждали такое малодушие, да и патриотизм тоже играл некоторую роль, и в результате крестьяне хоть и ворчали; но продолжали пря­тать людей; однако они не любили, чтобы им напоминали об их подопечных.

Что касается Пурстампера, то он со своей стороны ничего против нелегальных не имел. Ведь в масштабах огромного военного хозяйства ущерб, наносимый уклонявшимися от мо­билизации, был ничтожен, а поскольку они работали на земле —

 

и у Бовенкампа наверняка тоже работало несколько таких пар­ней,— то помогали увеличить сельскохозяйственную продук­цию и тем самым косвенным путем способствовали победе Гер­мании. Но каждый раз, когда он в туманных выражениях заво­дил разговор о нелегальных, Мария, думавшая, что он против них имеет зуб и хочет выудить у нее необходимые ему призна­ния, старалась не проболтаться.

Убедившись в том, что таким манером от нее ничего не до­бьешься, он пустил в ход свой последний козырь.

Действовал он осторожно. Две чашки крепкого кофе, ко­торые жена приносила из кухни ему и Марии, по своему составу были неодинаковы. Он знал, что хинин — средство сомнитель­ное, да и боялся подсыпать слишком много, однако же в чашке у Марии всегда оказывалась такая доза этого лекарства, что потом у нее по-особенному, не так, как обычно, кружилась го­лова. Потом он решил заменить хинин — это средство для дилетантов и трусов — другим медикаментом, более эффектив­ным: в его аптечном шкафу имелось в виде жидкого экстракта сильнодействующее средство Secale cornatum1, но его он счи­тал чересчур рискованным. Медицинские справочники, кото­рые были у него под рукой, не давали на сей счет никаких ука­заний, а народная медицина рекомендовала, насколько ему было известно, алоэ, продававшееся в аптеках в пилюлях и в виде настойки.

Размышляя об этом, он здорово перенервничал, ведь что ни говори, а риск большой. Тогда он обратился за советом к жене, и она взяла на себя достать настойку алоэ. Дня через два она послала Пита в Амстердам купить в аптеке необходимое лекарство и ни в коем случае не называть свое имя; название настойки она написала ему на бумажке.

Пурстампер страшно волновался, когда Мария сидела перед ним за чашкой очень крепкого и на этот раз не слишком слад­кого кофе. Он болтал без умолку, а сам в это время думал об уголовной ответственности за нелегальный аборт, о дисципли­нарном взыскании, которому его подвергнет руководство НСД, и о новых подвохах со стороны Бовенкампа. То была рискован­ная игра. Рассказывая Марии всякую всячину об СС и о собы­тиях в Италии, он пристально вглядывался в белое, похожее на карнавальную маску лицо, которое вначале показалось ему пикантным, а теперь внушало отвращение. Что у нее за глаза!

________________

1 Спорынья (лат.).

 

Такую уродину надо было бы стерилизовать, чтобы у нее никог­да не было потомства. Но то, что он сейчас делал, не соответст­вовало принципам национал-социализма. Его партия стоит за размножение человеческого рода, да к тому же девушка пышет здоровьем, но неужели так и нельзя ничего предпринять, чтобы вырвать Кееса, такого замечательного парня, из рук этого не­доноска? Если, черт возьми, этот номер пройдет, то надо пото­ропиться с третьей медицинской комиссией. Не удастся сунуть кому следует деньги, так придется дать парню принять какое-нибудь снадобье... Но пройдет ли этот номер? Не подведет ли его и это последнее, крайнее средство? Зато она перестанет к нам ходить, думал он не очень логично, забывая, что Мария все равно останется его будущей снохой, которую он сам пер­вый пригласил в свой дом.

Мария ушла от них в четыре часа дня, а они с женой стали гадать, что будет дальше. Жене Пурстампера, в прошлом сидел­ке, приходилось неоднократно наблюдать за тем, какие резуль­таты дает алоэ. Оба они были убеждены, что настойка непремен­но поможет. Бовенкамп, конечно, сделает все, что от него за­висит, чтобы об этом никто ничего не узнал, ну а что касается Марии, то она поступит как раз наоборот. Пурстамперы давно заметили, что ей, в сущности говоря, на Кееса плевать с высоко­го дерева. Как бы то ни было, но лекарство непременно должно было подействовать. В этот день Пурстампер предложил Марии снять ее еще раз, ему удалось купить на черном рынке хорошую пленку. Если через два-три дня она не появится, значит, алоэ помогло, ну а расстроить свадьбу — это он берет на себя. В слу­чае необходимости потребует нового медицинского обследова­ния Кееса.

В половине пятого у Пурстампера начались рези в животе, минут через пятнадцать он уже сидел в уборной. Сначала он думал, что это его обычное недомогание, вызванное нервным перевозбуждением. К пяти часам его уже вывернуло наизнанку. Сидя на стульчаке, он стонал, проклиная себя, свою выдумку, проклиная Марию, Кееса, НСД, а в заключение и свою жену, которая принесла порошки, рисовый отвар и послала прислугу в аптеку за танином. Жена не отходила от уборной, а дверь в нее держала отворенной; в такие минуты она всегда должна была находиться возле него. Побелев от злости, кипя негодо­ванием, он высказал предположение, что она на кухне перепу­тала чашки. Нет, этого быть не может, говорила она, надо по­временить, денька через два бовенкамповская девчонка непре-

 

менно сбросит свой груз. Ей удалось его успокоить, и сама она действительно была уверена в том, что говорила.

Но через два дня, осторожно расспросив Марию, они узна­ли: у нее никогда в жизни не было поноса; из этого они заклю­чили, что и в последние два дня у нее не было расстройства желудка и плод остался на своем месте. И Пурстампер решил эксперимент не повторять. Было рискованно делать это теперь, после расспросов. Значит, не судьба им от нее избавиться. При­дется Кеесу либо на ней жениться, либо идти на фронт сражать­ся за свой народ и отечество. Он, Пурстампер, умывал руки.

Карточку Марии он умышленно изуродовал грубой рету­шью, придав ее лицу толстые, как у негритянки, губы. Мария вышла на фотографии такой уродиной, что едва ли кто назвал бы ее германской девушкой.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.037 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал