Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ДОХЛАЯ ВОРОНА






 

Сынишки Бовенкампа страшно огорчились, когда у скирды сена напротив телятника нашли свою ручную ворону мертвой. Им всегда говорили, что ворона живет до ста лет, гораздо боль­ше, чем человек. Никаких следов ранения или ушиба они не обнаружили. Совесть тоже не подсказывала им, что они что-то упустили. Огорченные и взволнованные и в то же время обра­дованные тем, что ворону нашли именно они, мальчики опусти­лись перед трупиком птицы на колени. Самое главное, что их сейчас занимало, был вопрос, где им найти подходящее место для могилы; вопрос, который каждый из них решал про себя, ибо после первого возгласа изумления они уже не вымолвили ни слова. Внезапно перед их глазами выросла тень стоявшего позади них Кохэна с веселой улыбкой на губах, с книгой в руке, в летней не слишком чистой, застегнутой на две нижние пуго­вицы рубашке, из-под которой проглядывала голая, обросшая черными завитками грудь.

— Это та самая ворона?

— Да, менеер,— ответил младший. Оба они глядели на него выжидающе.

— А говорят, что они живут до ста лет,— сказал старший.

— Ну это, положим, несколько преувеличено,— сказал Кохэн, отодвинув птицу ногой в сторону,— а может быть, она попала к вам в руки, когда ей уже исполнилось девяносто восемь.

Они смерили его недоверчивым взглядом, а он, присев рядом с ними на корточки, стал внимательно осматривать ворону. Ее черный костюм из перьев нисколько не был поврежден; то была великолепная птица, подумал он, и уж, во всяком слу­чае, самое приличное живое существо на ферме, скромное и тихое.

— Она вся черная,— сказал первый мальчик,— но бывают и другие.

— Бывают пестрые,— рассеянно сказал Кохэн,— а извест­но ли вам, что из всех птиц самая умная — это ворона...— Он замолчал. Его улыбка стала еще шире, еще мечтательней. Мальчуганы глядели на него, задрав кверху головы, не потому, что хотели узнать еще больше о воронах, а потому, что считали его чудаком. Кохэн взял птицу в руки и глянул на них через плечо.— Знаете что, ребята? Дайте-ка мне эту ворону на пару часов. Потом я отдам вам ее назад. Я с ней ничего не сделаю. Идет?

 

— А вам она на что? — спросил младший.

— Дайте нам за это цент,— нахально сказал старший. Кохэн частенько давал им монетки.

— Почему так мало? Я дам каждому по четверть гульдена, но при условии, что она останется у меня до вечера и вы никому не проговоритесь, что она мертва.

— Но зачем она вам? — спросил старший.

Кохэн опустил ворону на землю и вытащил из кармана ко­шелек.

— Сегодня вечером получите ее назад. И чтоб никому ни слова!

Мальчуганы нерешительно кивнули головой, взяли деньги, и Кохэн исчез вместе с птицей.



— Может, он ее оживит? — спросил младший. Старший немного помолчал.

— Говорят, что он английский шпион.— Это он услыхал от одного деревенского паренька, который увидел Кохэна на стуле у чердачного окна. Немного подумав, он прибавил: — У шпионов иногда водятся почтовые голуби.— Об этом он тоже узнал от крестьянского парнишки.

— Может, ворона оживет? — спросил младший.

— Кто ее знает,— не слишком уверенно сказал старший.

В этот вечер они ужинали поздно, потому что на ферму приез­жали контролеры. У Бовенкампа была с ними неприятная стычка по поводу недостаточного количества сданных им яиц, и он сел за стол с багровым лицом, обругав Марию за то, что она еще не подала кашу. Все уселись, не хватало только Грикспоора. Через две минуты он вошел на кухню, держа в руке пакет, лицо у него было такое же красное, как у Бовенкампа.

— Эй, Мария, тебе посылка.

— Мне? — презрительно сказала Мария, не переставая хло­потать по хозяйству.

— Откуда? — подозрительно спросил Бовенкамп.

— С почты,— ответил Грикспоор, положив пакетик перед Марией и усевшись рядом с Яном ин'т Фелдтом.

— Какая же сейчас почта? — сказала фермерша.— В это вре­мя ее никогда не бывает.

— Наверное, почтальон был где-нибудь поблизости, — на­шелся Грикспоор.

Кашу положили в тарелки, помолились и сели ужинать. Мария не удостаивала пакет ни единым взглядом. Зато пятеро

 

нелегальных не сводили с него глаз, и даже Бовенкамп с женой с трудом подавляли в себе любопытство. Наконец фермер про­тянул руку и придвинул пакет к себе:

— «Мефрау Марии Бовенкамп, Хундерик». А кто отправи­тель? А, вот здесь написано, не могу разобрать.— Надев очки, он расшифровал кохэновские каракули: — «К. Пурстампер, СС». — Он остановился. Все понятно. Не дурак же он. Над Марией сыграли шутку.



— Вскроем после ужина,— равнодушно сказал он. Спря­тав очки, он протянул посылочку Марии.

— Нет-нет, вскройте сейчас же! Сию минуту! — хором за­кричали нелегальные, все, кроме Яна, остававшегося ко всему безучастным. Дирке наклонилась вперед.

— Что там такое? Да распечатай же его, Мария! Этой дев­чонке на все наплевать, что ни день, то все больше.

— Пусть это сделает кто-нибудь другой!— весело закричал Кохэн.

Но Мария замкнулась во враждебном молчании; по знаку матери Грикспоор взял у нее пакет и, швырнув наудачу, попал прямо на колени Янс, та захихикала. Наконец пакет очутился в руках фермерши. Прочитав адрес и имя отправителя, она уве­ренными движениями принялась его распечатывать. И вдруг вскрикнула, глядя с разинутым ртом на содержимое посылки. Дохлая ворона. Грикспоор ловко перегнулся через стол, схва­тил птицу за голову, посадил ее на лапки и обратил клювом в сторону Марии.

Даже Геерту было понятно, кого и что должна была представ­лять собой эта ворона. Не к чему было надевать на птицу маска­радный костюм, ее черное оперение и без того отлично сходило за мундир. И все же Кохэн с помощью Мертенса, у которого был запас крахмала, оклеил птице горло красной бумагой, а к ней приделал вставку из черной бумаги, которой затемняли окна, на вставку он наклеил белый треугольничек. В треугольничке находилось миниатюрное изображение волчьего капкана. Кар­тонное ружье, которое по замыслу должна была иметь при себе ворона, еще лежало в пакетике. Все молчали, включая и обоих мальчуганов, которые, сидя за своими тарелками возле матери, смотрели, какую судьбу они за полгульдена приуготовили своей вороне. Бовенкамп опять принялся за кашу; он находил, что это уж слишком.

— Господи, да что же это такое! — воскликнула фермерша. Ворона-то походит на нашу!

 

— А по-моему, скорее на эсэсовца,— простодушно хихик­нул Ван Ваверен.

— Не на эсэсовца, а на энседовца,— прошептал Мертенс с ударением на всех гласных. Грикспоор, трясясь от смеха, выпустил птицу из рук, Янс тоже захихикала, Геерт переводил взгляд с одного на другого. Лицо Марии не выдавало ни тени замешательства или досады. Фермерша обратилась за разъясне­нием к своим сыновьям.

— Это же наша ворона. Как она очутилась в пакете? И по­чему она мертвая?

Глаза испуганных мальчиков блуждали вдоль стола, словно призывая на помощь. Единственный, на кого они не глядели, был Кохэн, ведь карманы их штанишек отягощали монеты по четверть гульдена каждая. Может, если они не будут на него глядеть и его ничем не выдадут, он подбросит им еще немного деньжат.

— Ах, юфрау,— сказал Кохэн,— ворона умерла естест­венной смертью, это с ними бывает; бедняги тут ни при чем.

— Тогда почему вы мне об этом раньше не сказали?

— Да перестаньте же вы наконец,— сказал Бовенкамп,— не дают человеку спокойно поесть!..

— Ну а потом какой-то шутник завернул ворону в бумагу,— сказал Кохэн,— у него не слишком хороший вкус...

— Ну, о том, как все было, можете мне не рассказывать,— сказала хозяйка, не обращаясь ни к кому в отдельности.— Возьми эту падаль, Янс, и выброси ее во двор, незачем портить себе аппетит...

Она продолжала сидеть на своем месте, а Янс вынесла во­рону из кухни.

— В следующий раз я не допущу такую гадость за столом,— сказал как бы рассеянно Бовенкамп, тоже не обращаясь ни к кому в частности. Жена его сидела бледная и раздраженная. Оба они слишком хорошо понимали, что зачинщиком был Ко­хэн, и его-то после Яна ин'т Фелдта они ненавидели больше всего. Но Кохэн им платил, и не какие-нибудь четверть гуль­дена. Он каждую неделю давал им крупную сумму денег, и притом ел вместе со всеми на кухне, спал на соломе и весь день торчал в необставленной комнатушке на чердаке. Упрекать такого постояльца, как Кохэн, из-за какой-то вороны — на это даже у них не хватало совести.

Единственный из всей компании, кто не подозревал, что кроется за этой историей, был Ян ин'т Фелдт. Ко всей этой

 

затее он был непричастен, ворону снаряжали и упаковывали в бумагу без его участия, в то время, когда он сидел в беседке, держа на коленях газету, которую не читал, и без его участия сочиняли и стишки, которые до сих пор еще лежали на дне пакета:

 

Я, Кеес, хоть и сволочь, что видно по роже,

Но на Восток я отправился все же,

Ослеп там от снега, от взрывов оглох

И, не дождавшись победы, издох.

И вот я лежу и гнию у Иванов,

Отчизны предатель, болван из болванов.

Мария, на память прими мой портрет,

Адье, моя крошка, от Кееса привет!

Хайль Гитлер!

 

Кроме того, юмористический талант Кохэна производил на него меньшее впечатление, чем на других нелегальных. В ре­зультате он подумал, что во всем повинен Грикспоор, ведь именно он принес пакет. И так как Грикспоор, как бы предвку­шая развязку этой шутки, не переставал смеяться, Ян ин'т Фелдт, сидевший между ним и Янс, насторожился. Положив свою ложку на стол, он пристально поглядел на Грикспоора, который в это время старался жестами обратить внимание Ван Ваверена на Марию. Позднее Мертенс заверял всех, что он это предвидел. То, что произошло, было, можно сказать, первым рыцарским поступком в Хундерике за много месяцев, а может быть, и лет. Индонезийский силач отвесил Грикспоору такую оплеуху, что того зашатало, а фермерша вне себя от возмущения громко завизжала. Мария смотрела прямо перед собой и ни­чего не говорила. Утирая рот тыльной стороной руки, Ян ин'т Фелдт выбежал из Кухни, а Грикспоор полез на четвереньках под стол за своей ложкой, которая упала на пол.

Бовенкамп прокомментировал случившееся:

— Чем дальше, тем здесь все больше похоже на кабак. Сломаете мебель — всех до одного выгоню.

Спустя некоторое время он подал знак вставать из-за стола; нелегальные отправились искать Яна ин'т Фелдта, малыши — хоронить свою ворону, Геерт и Янс занялись работой на ко­нюшне и у помпы. Мария осталась с матерью наедине.

— Эти нелегальные осточертели мне до смерти,— сказала фермерша, собирая грязные тарелки.

— А мне нисколечко,— съязвила Мария.

— И что это за дурацкая шутка с вороной? Может быть, они ее и прикончили?

 

Мария ничего ей не ответила, и мать продолжала:

— Нашелся все-таки один, кто встал на твою сторону,— Ян ин'т Фелдт. Уж лучше бы ты с ним осталась...

Письма Кееса Пурстампера приходили все реже, и Дирке доверяла им еще меньше, чем ее муж. И потом, у нее все время было такое чувство, что ребенок Марии был не только от Кееса, но немного и от Яна. Ребенок... Сколько раз молила она бога, чтобы у Марии был выкидыш, впрочем, вряд ли бог мог в этом помочь. Еще полтора месяца, и уже вообще ничем не поможешь. Не будешь ведь плясать у нее на животе.

Мария посмотрела на нее недоверчиво.

— Встал на мою сторону?

— А ты и не заметила? Он думал, это дело рук Грикспоора, или же просто не посмел затронуть Ван Дейка...

— А что он сделал?

— Ну, с вороной... Да пошевели ты мозгами. Неужели ты не заметила, как они тебя обидели? — Фермерша поставила тарелки на стол и уперлась руками в бока.— Ворона изобра­жала Кееса Пурстампера в его черном мундире, я, конечно, не совсем понимаю...

— Мертвая ворона? все еще недоверчиво спросила Ма­рия.

— Ну да, неужели ты совсем ничего не соображаешь? Они же намекали на то, что Кеес решил: чем оставаться с тобой, лучше подохнуть на Восточном фронте. А может, оно бы и...— Она вовремя спохватилась. Собственно говоря, они до сих пор толком не знали, любит Мария Кееса или нет. Но Мария вне­запно все поняла. Некоторое время она стояла неподвижно, потом, хлопнув дверью, бросилась вон из кухни и укрылась в своей комнатке на чердаке. Здесь она села у открытого окна. Нелегальные, за исключением Ван Ваверена, собрались во дворе под каштанами. Они ее не видели. Зато у нее все они были как на ладони. Она видела, как Кохэн, размахивая рукой, что-то доказывал, видимо, был тут за главного; видела, как Мертенс нахмурил лоб, как будто ему что-то не нравилось; видела, как Ян ин'т Фелдт и Грикспоор, один бледный, другой пунцовый, трясли друг другу руки, как закадычные друзья. Выходило, что они все побратались друг с другом. Обнявшись за плечи, болтая и смеясь, они пошли дальше.

Мария оглядела свою комнату; узкая кровать, старомодный стул, две запыленные книжки псалмов, шаткий столик, де­шевые открыточки на стенах, а между ними фотография Кееса,

 

которую ей дал Пурстампер, с грязными подтеками сверху, оглядывая все это, она не переставала повторять слова матери, что ей осточертели нелегальные.

— Ну и пусть катятся отсюда ко всем чертям,— бормотала она,— пусть катятся. Она не думала ни о Кеесе, которому они так бессердечно предсказывали смерть, ни о Яне ин'т Фелдте, который поступил с ней так благородно; столь же мало думала она и о себе, оскорбленной в своем собственном доме, хотя обидчики едят хлеб ее отца и свободны только потому, что жи­вут на их ферме. Единственное, что поглощало ее мысли, были нелегальные. Так и видела их перед собой, как они стоят, че­шут языки, пожимают друг другу руки. И ей еще приходится каждый день сидеть с ними за одним столом. Ну и сволочи, все без исключения. Если война и через пять лет еще не кон­чится, так неужели они целых пять лет будут сидеть у них за столом? Она с такой же силой сосредоточила все свои мысли на нелегальных, как монах с Афонской горы сосредоточивается на созерцании своего пупа. Потом напряжение ослабело, го­лова закружилась, и она погрузилась в ничто; все исчезло, остался лишь ветер, пахнущий хлебом и сыром, да мельтешив­шие перед глазами грязные тарелки. Наступил вечер, доволь­но холодный, сырой и облачный; очнувшись внезапно от своего оцепенения, она спохватилась, что сейчас ехать в город уже поздно. Первый раз в жизни пыталась она по своей воле прод­лить то состояние, в которое ее приводили головокружения, почувствовать опять вкус ветра и сыра, увидеть мельтешащие перед ней грязные тарелки и вслед за тем погрузиться в бла­женное ничто, подобие манящей блаженной смерти. И единст­венное, что она могла распознать, единственное, что она видела перед собой, была фигура Пурстампера, не сына, а отца, и не в его обычном штатском костюме, испорченном пятном от про­литой кислоты на правом рукаве, а в черном мундире и фураж­ке с нашитым треугольником, под которой его красивое загоре­лое лицо выглядело так же молодо, как лицо Кееса. И что же он делал, этот Пурстампер? Поднял в знак приветствия правую руку, склонился перед ней, опустил глаза, как марионетка, которая будет делать все, что она ей прикажет.

Она так и осталась на этот вечер в своей комнатушке и, улегшись спать, тут же уснула.

Наутро, часов около семи, она в своей пестрой юбке и крас­ной косынке отправилась в город. Куда именно, она так и не сказала, словно будущее материнство уже давало ей право

 

вести праздный образ жизни со всеми вытекающими из этого, неблагоразумными последствиями. Из своей комнаты она не выходила до самого отъезда из Хундерика и отказалась от завтрака. Выводя велосипед, она невольно бросила взгляд на открытое окно летней кухни, отметив, что за столом нет ни Кохэна, ни Яна, но не придала этому особого значения, поду­мав, что Ян, наверное, на дамбе, а Ван Дейк еще у себя на вер­хотуре. Кохэн частенько поднимался очень поздно, промаяв­шись всю ночь из-за боли в животе или из-за блошиных уку­сов.

Аптека еще была закрыта. Когда на ее звонок над еще не спущенной маркизой появилась рыжая, взлохмаченная голова Пурстамперши, Мария крикнула ей, задрав кверху голову, что ей необходимо срочно поговорить с менеером Пурстампером. Жена аптекаря, разозлившаяся главным образом на то, что эта корова, сколько ее ни учи, продолжает называть ее по-деревенски «юфрау» вместо «мефрау», пошла предупре­дить мужа, который брился в одних подштанниках и возму­тился, узнав, кого принесла нелегкая к нему в дом в такую рань.

Когда он открыл Марии дверь, лицо его с двумя порезами на подбородке, с дергающимися от нервного тика щеками сов­сем не напоминало ту симпатичную марионетку, которую она накануне вечером взяла к себе на службу. Однако, приведя ее в комнату, он сразу стал приветливее. У него мелькнула мысль, что она не случайно отсутствовала целых две недели. Вполне возможно, что сама природа, какой-нибудь шок или испуг позаботились о том, чтобы уберечь Кееса от смехотворного мезальянса.

— Очень мило, что ты пришла нас навестить,— сказал он, потрепав ее по щеке.— Выглядишь прелестно в этой красной штучке на голове. Придется тебя снять еще раз, а косынку я раскрашу от руки в чудесный красный цвет. Ну, выклады­вай, что у тебя стряслось?

Не дожидаясь приглашения, Мария села на стул, выгляну­ла на улицу, по которой проезжали ранние велосипедисты, и сказала безразличным тоном:

— Может, вам будет... У моего отца прячутся нелегаль­ные.

— Нелегальные? — переспросил он и тоже сел. Непонят­но, какую цель она преследует; ему потребовалось некоторое время, чтобы подавить свое разочарование. Она с пренебрежи-

 

тельной улыбкой смотрела на его подбородок, так по-дурацки кровоточащий.

— Я думала, вам будет интересно узнать об этом.

Пурстампер кашлянул себе в руку.

— Ну, мне-то ты зачем об этом рассказываешь?

— Я думала, вам будет интересно об этом знать.

— Ну а дальше что? — нетерпеливо сказал он.— Вряд ли твой отец послал тебя ко мне с таким поручением.

Она покачала головой.

— А ты представляешь себе, что будет с твоим отцом, если я об этом сообщу? Хорошо еще, если он сможет откупиться, но, как правило, таких увозят в концлагерь, ферму тоже за­бирают, со скотом и со всем барахлом. Об этом ты, конечно, не подумала?

Она опять покачала головой, но ему все же показалось, что она не склонна взять свое сообщение назад. Перед ним вдруг открылись новые перспективы. Что, собственно, имела она против нелегальных? Что произошло между ней и кем-нибудь из них, с одним или не с одним? Что другое, как не ревность, как не любовная досада, могло побудить ее к такому неслы­ханному шагу?

— Кто они такие? — коротко спросил он.— Их имена, в чем они замешаны? Обожди. Уж не поссорилась ли ты с от­цом?

Мотнув в третий раз отрицательно головой, она сказала:

— Грикспоор — это еще сопляк, не хочет в Германию, и Ван Ваверен тоже, и он не так уж плох, Мертенс, тот...

— Мертенс? Неужели из карточного бюро?

— Он самый.

— Мертенс, ах вот оно что...— Он встал и быстрыми шага­ми подошел к окну, видимо, затем, чтобы плотно задернуть занавески. Но на полпути обернулся.— Еще кто?

— Еще Кохэн, он зовется Ван Дейком.

— Кохэн. Еврей?..— Он опять сел.— Черт возьми, час от часу не легче.— Он поразмыслил: «Мертенс женат, Грикс­поор и Ван Ваверен совсем еще юнцы. Но Кохэн! Что написано в книге Адольфа Гитлера «Майн кампф» о всяких там кохэнах, соломонах, исааках? Что они соблазняют белокурых герман­ских девушек. Ага! Если заставить Кохэна взять вину на себя, но, господи боже, может, и не придется заставлять, может, он и в самом деле виноват. Уж сегодня-то девчонка не отвертится... Поглядев на нее пронизывающим взглядом, он рявкнул;

 

— Что у тебя с Кохэном? Говори немедленно!

— Ничего,— немного испуганно, но с полным сознанием своей невиновности сказала Мария.— Не выношу я их, этих евреев. Кохэн вообще какой-то тронутый, я и знать его не хочу...

— Тронутый? Это в каком смысле?

— Ну, всегда, понимаете ли, ко всем пристает...— Она немного оживилась.— Всегда считает другого за дурака и выставляет его на смех.

Похоже было, что она говорит правду.

— А еще кто?

— Еще Ян ин'т Фелдт,— сказала она, теперь, после его дурацкого предположения насчет Кохэна, вдвойне начеку.— Он наполовину индонезиец, приехал из Амстердама, тоже не хотел в Германию. Но из них всех он самый лучший. Ни к кому не пристает, тихий и не злой. Если будете сообщать, скажите про него...

— Значит, ты разозлилась на нелегальных за то, что они тебя дразнят, а еврей в особенности. Ну а твои родители, как они к этому относятся?

Он уже списал со счета Яна ин'т Фелдта как возможного любовника. Ведь, если бы он все еще продолжал им быть, она бы его ни за что не выдала, а если бы он первый ее бросил, не стала бы его выгораживать. Все его подозрения вращались вокруг Мертенса и Кохэна. Еврея, если его арестуют, можно было бы обвинить в изнасиловании. Надо заставить его со­знаться. Сорок ударов плетью, и он сознается даже в том, что изнасиловал бабушку английского короля. И Кеес будет спасен.

На его вопрос она только пожала плечами. Тогда он стал ее расспрашивать о распорядке дня скрывающихся на ферме людей, о том в первую очередь, какие меры предосторожности они принимают, и она охотно рассказала ему о карауле на дамбе, о тайнике в амбаре, о подземном ходе; она даже пре­дупредила, что взять их будет нелегко; Мертенс — опасный злодей, коммунист, мошенник, выкравший продовольствен­ные карточки, ну а Кохэн — чтоб его замарать, Пурстамперу не требовалось никаких доказательств. Кохэн — это Кохэн.

Пурстампер был далеко не в восторге от этой свалившейся ему на голову неожиданной удачи. В этом деле он предвидел серьезные осложнения и даже неприятные последствия для себя; когда же Мария стала просить его позаботиться о том, чтобы ни с ее родителями, ни с фермой ничего не случилось и

 

по возможности с Яном ин'т Фелдтом тоже, новые сомнения за­копошились в его душе.

— Да ладно,— рассеянно сказал он.— Тем, кто уклоняется от работы, они не делают ничего плохого, вывозят в Германию, и только, даже в лагерь не сажают. Я замолвлю словечко за твоих трех парней, в конце концов, это просто саботажники, сбитые с толку вражеской радиопропагандой. Но что касается Мертенса и Кохэна, тут уж...

— Но мои родные,— упрямо повторяла она,— и ферма тоже. Это все вина пастора, они тут ни при чем, правда?

— Да ну ладно, ладно...

— Верьте моему слову.

— Да-да, я тебе верю. Кохэн и прежде всего Мертенс — это дело серьезное, но про твоего отца я скажу, что он ничего не знал, о Мертенсе не знал, ну а этот Соломон — тут уж ни­чего не попишешь. Кстати, он очень похож на еврея?

— Кохэн? Еще как!..— В эту минуту она была искренне убеждена в том, что у Кохэна типичная еврейская наружность.

— Гм... и нос у него большой, вот такой? — Пурстампер описал в воздухе колоссальную кривую, начав с ноздрей собст­венного носа и кончая верхней губой.— Слюнявый и глаза слезящиеся? Да? Гм...— Он задумался. Если расовые признаки были выражены столь отчетливо, то вряд ли могла жертва пойти на малейшую уступку своему насильнику, который ско­рее всего натолкнулся бы на известное сопротивление. Вряд ли могло такое произойти на ферме, и если этот еврей обратит­ся к адвокату, то дело примет скверный оборот.

— А кто он по профессии?

— Он учитель,— неуверенно сказала Мария,— кажется, немецкого... Но я точно не знаю.

Преподаватель немецкого языка. Плохо, очень плохо. Не­вероятно, чтобы такой человек, да еще на нелегальном поло­жении, изнасиловал бы дочь того, чьим гостеприимством он пользуется... Он встал.

— Я сообщу куда надо. Но ты об этом никому не говори, даже родителей не предупреждай. Я позабочусь о том, чтобы с ними не случилось ничего плохого.— Он ласково выпроводи ее из комнаты. Дойдя до выхода, она спросила:

— А когда они придут?

— Денька через два... может, раньше, а может, позже. Ну, дитя...

— А меня не возьмут? Правда?

 

— Да нет же, нет... Ну чего ты так волнуешься? Не людое­ды же они...

— Вы что-нибудь получали от Кееса, менеер?

— От Кееса? От Кееса? — Пурстампер притворился, что старается мучительно припомнить, было ли письмо, почесал у себя за ухом, глянул на улицу, где проходивший мимо энседовец выбросил по вертикальной линии правую руку, в ответ на что Пурстампер поднял руку до уровня среднего ребра.

— Да не-е-т, не балует он нас письмами. Ему сейчас не до того, не до того. Ну, крошка...

Когда красная косынка исчезла за углом дома, он возвра­тился к себе и опять почесал у себя за ухом. Под ложечкой сосало, в животе урчало, все это обычные для него признаки того, что ему надо принять решение, требующее большого мужества. Но что для него выгодней? В истории с Кохэном выгода весьма сомнительная. Его осенила другая мысль. Если Кохэн обладает такой типичной еврейской наружностью, то и ребенок будет походить на еврея или еврейку, а разве немец­кие врачи не определяют с точностью до одного процента, насколько кровь ребенка смешанного происхождения испорчена примесью еврейской крови? Таким образом, у Кееса еще есть шансы, хотя бы через семь или восемь месяцев… Было еще и другое обстоятельство, которое его смущало, Если мофы с ним не посчитаются и Бовенкампа не пощадят, то фермер так на него взъестся, что, когда его впоследствии освободят, навредит ему и Кеесу, чем только сможет... Но все это еще ничто по сравнению с той настоящей, огромной опасностью, мысль о ко­торой закопошилась в глубине его сознания с той самой мину­ты, когда эта паскуда заговорила о нелегальных. Он бы, на­пример, охотно выдал оккупантам Мертенса, который в кар­точном бюро угрожал ему револьвером, а через какой-нибудь час имел наглость заявиться к нему в аптеку, но Мертенс — член подпольной группы Сопротивления; Пурстампер отлично знал, что его попытку предупредить по телефону немецкую полицию о налете на карточное бюро подпольщики вменяют ему в тяж­кое преступление; полученное им по почте анонимное, можно сказать угрожающее, письмо не оставляло в этом никакого сомнения. Если Мертенса схватят по его доносу, то пуля в лоб или нож в сердце Пурстамперу обеспечены. Гестапо его не подведет, но проклятая девка — разве можно верить этой роже, глаза у нее так и бегают, как у шлюхи, вообще-то лако­мый кусочек, и досадно, что за все эти недели он ею так и не

 

воспользовался, но он бы все равно не смог ее удержать, эту девку, а уж если б она заметила, что с Кеесом дело не выго­рит, тогда и подавно. Нет, нельзя ему впутываться в такую историю. Правда, отказываясь от доноса, он в известном смыс­ле становился саботажником, но насколько велик риск, что гестапо об этом пронюхает?.. Не лучше ли, как подобает нас­тоящему национал-социалисту, одним ударом разрубить узел и принять непреклонное решение? Не надо зря трепаться, выскакивать по пустякам вперед, а потом пятиться назад, и уж если говорить «не буду я этого делать», то свое слово дер­жать... Еще до завтрака Пурстампер решил никак не исполь­зовать сообщение Марии. Придумает для нее какую-нибудь отговорку вроде того, что, дескать, слишком уважает ее отца, чтобы на него доносить, или что-нибудь в таком духе.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.024 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал