Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ПОДПОЛЬЩИКИ И ИХ ПОМОЩНИКИ






 

Во вторник в половине восьмого вечера Схюлтс отправился на далекую приречную улицу. Эта улица напоминала деревню: камышовые крыши, палисадники с георгинами и подсолнухами, ухабы на дороге, совершенно беспорядочная застройка. Дом, перед которым он остановился, был побольше других, но зато самый запущенный. Над облупившейся дверью висела вывеска с нарисованным золотым львом, поднятый хвост которого вме­сто кисточки венчала звездочка. По углам и вокруг двери был выложен рельефный орнамент из крупной квадратной плитки, красной в середине и ярко-синей по краям. Одну из плиток заменяла мемориальная дощечка, на которой сообщалось, что первый камень этого дома заложен 8 марта 1874 года шестилет­ней Баудевиной Хаммер. Эта Баудевина, бабушка теперешнего владельца дома, не могла и предположить, что когда-нибудь ее внучка и тезка Баукье еженедельно будет разносить в своей почтовой сумке шифровки в конвертах министерства связи. Однажды она сунула туда большой военный револьвер, полу­ченный от брата Эверта в личное пользование. Старая Бауде­вина не одобрила бы этого.

Эверт Хаммер был единственным местным подполыциком, с которым Схюлтс поддерживал связь. Как-то вместе с Ван Дале он разговорился с ним. Тогда они, измотавшись от долгих ски­таний вдоль реки, зашли в кафе «Золотой лев» выпить по круж­ке пива. Объявление на левом окне «Евреям вход воспрещен» ничего не говорило об истинных взглядах хозяина, который вскоре после знакомства признался им, что не только ничего не имеет против евреев, но и как раз наоборот. На первых порах он в пику немцам вместо ненавистной дощечки повесил другую, красиво написанную от руки: «Японцам вход воспрещен». Она провисела целый день, но ему здорово влетело. Впоследствии Схюлтс из разговора с глазу на глаз узнал о нем еще кое-что, в частности его кличку, Тоонтье, имена друзей. Он не имел ни­чего против связного в городишке, который мог предупреждать о готовящихся облавах и пригодиться во время вторжения. Главной достопримечательностью дома показалась ему Баукье, почтальонка с ярко-красными пухлыми губами на длинном, испанского типа лице. Субботними вечерами, когда она ходила, распустив волосы, у нее был прямо-таки зловещий вид.



Сам Хаммер, невысокий стройный мужчина с маленьким ртом и густыми черными бровями, рядом с ней казался серым

 

мещанином, хотя на самом деле не уступал ей ни в чем. Он носил старомодный галстук-бабочку, а когда смеялся, то жмурил глаза и все его лицо сжималось в одну большую складку. Так случилось и в тот раз, когда Схюлтс заговорил о другой досто­примечательности дома — невероятном беспорядке, царившем в «Золотом льве». Все кругом было покрыто пылью и засижено мухами вплоть до золотого (то есть медного) льва, красовав­шегося на полочке возле буфета; на буфетной стойке всегда возвышалась гора грязных пивных кружек, а на столе в биль­ярдной агрессивно громоздилась швейная машина. Но Хаммер не довольствовался этим и старался изо всех сил, чтобы кафе пустовало: в зале стояло всего четыре столика с шестью стулья­ми, два из которых были сломаны. В остальной части дома тоже все было захламлено и запущено: в уборной можно было сломать шею о швабры, а ведущая наверх лестница, на которую попа­дали через проем в побеленной и до середины облицованной кафелем стене коридора, всегда была заставлена пустыми бу­тылками и грязной посудой. Можно лишь гадать, что сказала бы обо всем этом старая Баудевина, но ее потомок, оказывается, держал ответ наготове. На вопрос Схюлтса, сколько посетителей в год он отпугивает таким образом от своего заведения, Хаммер ответил: «Таким путем мы отпугиваем мофов. За нами не за­мечено ничего предосудительного, и они уже несколько раз пытались забрать кафе под «зал отдыха» для вермахта. А мы всегда собираемся здесь наверху, в гостиной, там у меня велико­лепный тайник. Появятся в кафе немцы, и нам будет уже не так удобно». Схюлтс подумал, что Баукье, наверное, распус­кала волосы тоже для устрашения немцев.

В гостиной с расставленными вдоль стен лишними стульями из кафе — с промежутками у входов в тайник — Схюлтс сидел в тот вечер за большим столом красного дерева в роли предсе­дателя, которую он возложил на себя сам. Кроме Эверта Хаммера, его руководству доверились торговец цветами Баллегоойен, тучный пятидесятилетний блондин, почти беззубый, с бес­прерывно движущимися руками, словно гребущими или под­бирающими что-то; настройщик Эскенс, невзрачный субъект, робкий и покорный на первый взгляд, но временами мечущий молнии из самых злобных голубых глаз, какие только можно себе представить. Оба имели веские основания для злобы: единственного сына Баллегоойена немцы расстреляли год назад по обвинению в саботаже, а у Эскенса на войне погиб брат. Баллегоойен назвался Роозмансом, а Эскенс — Флипом. Эти



 

клички они сообщили Схюлтсу сразу же после осмотра тайника, который действительно оказался замечательным — он занимал примерно полкомнаты и имел выходы в три остальные части дома, включая буфет внизу. Схюлтс отрекомендовался как Баудевейн. Ему казалось лишним скрывать от таких крайне верных людей свою кличку, которая, кстати, еще ни разу не упоминалась по радио. Эскенс, о котором он уже слышал рань­ше, произвел на него самое благоприятное впечатление; Баллегоойен казался несколько вялым, но был, видимо, необходи­мым противовесом маленькому агрессивному настройщику, который начал свою подпольную деятельность в июне 1940 года с открытого оскорбления энседовцев, издавая на улице звуки, происхождегие которых объяснял потом немецкому судье пло­хим пищеварением. Вернее, этот довод приводил его адвокат, так как сам он не пожелал разговаривать с немцами. Его энер­гию удалось направить по правильному руслу. Пока Хаммер разливал чай, Схюлтс думал над тем, как удивительно наруж­ность и профессии маскируют эту тройку: владелец заведения, закрытого для евреев, с внешностью церковного служки; тор­говец розами и лилиями — на первый взгляд само воплощение доброты; и настройщик, которого любой, кто не потрудился бы заглянуть к нему в душу, принял бы за трусливого штрейкбрехе­ра. Эти мысли развеселили Схюлтса, и он чуть было не сказал «не начать ли наше собрание с молитвы, господа», но вовремя вспомнил, что подпольщики в городке были верующими.

— Начнем же, господа. Вы знаете, о чем пойдет речь, но я обязан еще раз напомнить о фактах, чтобы с самого начала правильно подойти к обсуждению этого дела. Вам известно, что в воскресенье вечером на том берегу реки немцы схватили на ферме Бовенкампа, в Хундерике, трех нелегальных, одного из которых убили «при попытке к бегству», как они это назы­вают. Ферму сожгли, хозяина с хозяйкой арестовали, скот угнали вчера утром. Мы, четверо, собравшиеся здесь, относимся к этому случаю не только как истинные нидерландцы и как мужчины, способные защищаться, но и как косвенные участ­ники этого дела. Один из схваченных — Пит Мертенс, член вашей организации, которого искали немцы... Разрешите спросить: считаете ли вы, что подвергаетесь опасности из-за того, что он попал к ним в руки?

— На что вы намекаете? — резко спросил Эскенс.

— Давайте перейдем на «ты». Я считаю, что Мертенса могут, как у них водится, заставить заговорить. Все мы люди.

 

Поднялся шум. Эскенс оперся худыми пальцами правой руки на край стола и решительно возразил:

— Пит никогда не пойдет на предательство. Верно, друзья? Пит никого не выдаст, даже если его вывернут наизнанку...

— Хорошо,— согласился Схюлтс.— Но будьте осторожны. Я очень высокого мнения о Мертенсе, но в подобных обстоя­тельствах даже себе трудно доверять. Кому из вас грозит опас­ность, если его все же сломят?

— Только Флипу,— ответил Хаммер.— Я имею в виду налет на карточное бюро. Если же говорить о тех подпольщи­ках, которых он вообще знает, то придется скрываться полови­не города.

— Ну ладно,— поспешил сменить тему Схюлтс.— Еще схва­чен Кохэн Кац, один из моих лучших друзей, которому я сам дал подпольный адрес и за которого в некоторой степени несу ответственность. Теперь стало ясно, что совершено предательст­во — от вас у меня секретов нет, и мы знаем, кто предатель. Чтобы в дальнейшем избежать недоразумений, хочу пояснить следующее. Я многим обязан Кохэну и не собираюсь оставить его смерть неотомщенной. То есть я хочу сказать: если по той или иной причине вы решите оставить это дело без последствий, тоя займусь им самолично...

— За кого, собственно, вы нас принимаете? — возмутился Баллегоойен, вскочив со стула как будто от острой боли в жи­воте и укоризненно глядя на Схюлтса большими голубыми глазами.

— Видно, вы нас еще плохо знаете,— вспыхнул Эскенс, вцепившись в край стола обеими руками.— Если бы вы знали, как я ждал такого дня, когда я с чистой совестью смогу отпра­вить одного из мерзавцев на тот свет, вы не стали бы тогда говорить, что мы оставим дело без последствий. Вы должны ото­мстить за своего друга, а мы за своего. Питу не выйти от них живым, если мы не освободим его. Кроме того, я обязан ото­мстить за брата, который в сороковом...

Схюлтс с улыбкой противостоял буре. Многословие Эскенса слегка раздражало его, но он был вынужден признать, что в тщедушном теле настройщика энергии хватало и на слова и на дела.

— Вы меня неверно поняли. Я хотел лишь объяснить, что не собираюсь втягивать вас в дело своей личной мести. Вы бо­ретесь за Мертенса, я — за Кохэна. Мы действуем сообща во имя наших интересов. Но нам следует трезво обсудить задачу.

 

Да, еще один деликатный вопрос. Я слышал, как Эскенс, то есть Флип, упомянул об освобождении Мертенса. Не берусь решать, возможно ли это — всем сердцем надеюсь, что да,— но должен сказать с полной определенностью, что лично я в этой операции участвовать не смогу. Месть за предательство, убийст­во предателя — на этом наше сотрудничество кончается.

Сначала они, быстро остыв, согласно поддакивали ему, по­том снова насторожились, сухо покашливали, смотрели недо­верчиво. Они и не собирались просить его действовать с ними сообща, но его заблаговременный отказ произвел на них не­приятное впечатление.

— Сейчас объясню причину. Надеюсь, наш разговор оста­нется в тайне. Хаммеру уже кое-что известно. Я вхожу в под­польную группу, имеющую свои задачи, и я не имею права рисковать ее безопасностью, выходя за рамки своих обязан­ностей. Мне стоило немалого труда получить разрешение на этот акт мести, уже этим я нарушаю дисциплину. А если я вклю­чусь в освобождение арестованного...

Одобрительное шушуканье доказывало, что дальнейших объяснений не требуется. Правда, что-то еще мучило Баллегоойена.

— Можно спросить? — начал он.— Вы говорите...

— Давай на «ты»,— перебил его Схюлтс.

— Ты все время говоришь о мести,— продолжал Баллегоойен, сразу впадая в очень интимный тон.— Не знаю, как принято у тебя, в твоей группе, но мы ведем речь о каре: мы выносим приговор и приводим его в исполнение — это наказа­ние и одновременно острастка для других. Возмездие не имеет ничего общего с местью.

— Отлично,— согласился Схюлтс.— Хотя я думаю, что имеет. Однако для сотрудничества это, по-моему, не помеха. Теперь я хочу перейти к доказательству вины предателя. Вчера на рассвете ко мне прибежал перепуганный батрак с Хундерика Геерт Яхтенберг, чтобы сообщить о судьбе моего друга Кохэна и остальных нелегальных. Скот уже увели, и на ферме остались только немцы, искавшие оружие. Ферма сгорела дотла, оста­лась только часть хлева. Тело Якоба Грикспоора, восемнад­цатилетнего юноши, увезли еще раньше. Его нашли мертвым в грязи на берегу ручья, с простреленным плечом. С самого на­чала было ясно, что без предательства тут не обошлось. Немцам удалось как-то заставить замолчать собаку, они также точно знали расположение убежища в амбаре. Геерт Яхтенберг рас-

 

сказал, что подземный ход обвалился, видимо, в тот момент, когда по нему бежал Грикспоор; Кохэн и Ван Ваверен оказа­лись отрезанными. Ход был ненадежный, и это вина Бовенкампа. Мертенса они схватили раньше, каким образом — не знаю. Когда Геерт возвращался из деревни — этим вечером он был свободен,— то услышал крик Мертенса, а потом увидел его самого в руках немцев, избитого до полусмерти. Полицейская машина стояла на дамбе. Геерту приказали войти в дом, куда немного погодя привели арестованных. Разыгралась обычная сцена: брань, угрозы, крики, спрашивали, где спрятано ору­жие, радиоприемник, листовки, грозили, что сожгут ферму. Тут же находились дочь фермера Мария, двое мальчишек и скотница Янс ван Ос. Бовенкамп держался хорошо, но фермер­ша во всем обвиняла подпольщиков, утверждая, что всегда была против них. Мне еще повезло, что, по словам Геерта, меня она не назвала. Но когда стали угрожать, что сожгут ферму, она закричала, что ее дочь помолвлена с кем-то из гол­ландских эсэсовцев. Это несколько утихомирило мофов, они перестали издеваться. Оказывается, Мария Бовенкамп была действительно помолвлена с сыном Пурстампера, аптекаря, и парень служит в СС. Я слышал об этом от Кохэна, который имел обыкновение распространяться на эту тему, но не придавал значения его рассказам, в чем, видимо, моя большая ошибка. Оказывается, подпольщики частенько подшучивали над девуш­кой и она, видимо, злилась на них и хотела с ними расквитаться. Теперь я перехожу к главному. Когда немцы стали выводить скот со двора и обливать дом бензином, Мария, молчавшая до этого момента, бросилась к ним и закричала: «Господин Пурстамнер сказал, что вы нам ничего не сделаете!» Мофы оттолк­нули ее, она повторила эти слова еще несколько раз и впала в истерику. Геерт запомнил их точно, Яне ван Ос может это подтвердить. Мария не переставала громко плакать, и один из немцев, несколько человечнее других, сжалился над ней. «Пурштампер? — переспросил он.— Не знаем такого. Но тебе не­чего бояться. Тебя мы не тронем». Она перестала рыдать, но, когда отца с матерью связали и повели вместе с нелегальными, она снова заплакала и закричала, что Пурстампер обещал оста­вить ее родителей на свободе. Затем она упала в обморок. Геерту и Янс пришлось отнести ее в деревню, вслед за ними брели двое плачущих мальчишек — ферма была уже объята пламенем. Днем Марию отправили в больницу. Геерт утверждал, что от нее не добьешься ни одного вразумительного слова. Все это

 

время она находилась с пастором, который вел себя прекрасно, хотя и понимал, что подвергается опасности: нелегальных, кроме Кохэна и Мертенса, он сам привел в Хундерик. Один из них, ин'т Фелдт, несколько дней тому назад пропал в Амстер­даме. Он был помолвлен с Марией до того, как на сцене появился сын Пурстампера. Жаль, что она в невменяемом состоянии; луч­шего свидетеля нам, разумеется, не найти. Но я полагаю, нам не следует искать неопровержимых доказательств, которые неизбежно требуются в настоящем судебном процессе...

— Значит, предательница — эта девица,— перебил Эскенс.

— А предатель — аптекарь Пурстампер. Для такого вывода есть все основания. Мария Бовенкамп, желая свести счеты с нелегальными, пошла к Пурстамперу и рассказала обо всем, в том числе и о тайнике, а Пурстампер сообщил в СД. Если имеются возражения, я охотно выслушаю их. В любом случае я предлагаю не трогать Марию, она и так уже достаточно на­казана. Кроме того, она, кажется, в положении от Пурстампера-младшего.

— Меня одно смущает,— сказал Баллегоойен.— Ведь нем­цы не знают Пурстампера. Так я вас понял?

— Это ни о чем не говорит,— вмешался Эскенс, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.— Давайте не будем вдаваться в тонкости судопроизводства, не те времена. Вина Пурстампера доказана. Мы давно его подозревали. После налета на карточ­ное бюро он чуть-чуть не выдал Пита. Он опасен. Таким типам нет места в нашем мире. Нож или пулю в живот...

— Я тоже за то, чтобы не затягивать процедуру, Флип,— благожелательным тоном остановил Схюлтс Эскенса.— Довод нашего друга Роозманса малодоказателен. Немец мог наврать, а мог и действительно не знать, что предатель — Пурстампер. Они ведь просто исполнители...

— Нам случайно стало известно, что на ферме были немцы не из нашего города,— сказал Хаммер.— В воскресенье ночью все одиннадцать мофов из СД были дома, кроме одного, несшего службу где-то в лесах. Я специально узнавал, так как уже слышал о Пурстампере. Я сразу догадался, что в Хундерике были не местные мофы, когда узнал, что ферму сожгли. Это до­казывает, что делу придавалось особое значение, возможность откупиться исключалась, операция, видимо, проводилась по приказу свыше. Зауэр из нашего города никогда не придает таким делам особого значения. Он был на Восточном фронте и считает, что здесь — детская игра. Зауэр менее опасен, чем

 

другие. Как мне говорили, он даже возражал против конфис­кации велосипедов, бургомистр с ним ладит и использует это в интересах нашего дела. Кроме того, у нас здесь тихий учас­ток, а это тоже что-то значит. В наших краях пока не убили ни одного энседовца...

— Теперь пришло время,— перебил Эскенс.

— Итак, там были мофы не из города,— резюмировал Схюлтс.— Но это ничего не доказывает. Пурстампер мог по­звонить или пойти к здешним мофам. и попросить их вызвать карателей со стороны, чтобы снять подозрение с местных энседовцев и избежать возмездия подпольщиков.

— Верно! — воскликнул Эскенс.— Это на него похоже. Он хитер, как змея, и такое же дерьмо, как... как...

— Как коровья лепешка,— закончил за него Баллегоойен.— Помолчи немного, Флип. Еще одно. Послушайте... Как вас все-таки называть? — спросил он с улыбкой, обнажив четыре огромных желтых верхних зуба.

— Баудевейн,— ответил Схюлтс.

— Как мою сестру,— заметил Хаммер; на его лице появи­лись морщинки, не создававшие, однако, впечатления, что он улыбается.

— Господин Баудевейн только что упоминал о четвертом или пятом нелегальном, который улизнул в Амстердам. Не мог ли он донести? Такие случаи бывают. Недавно по ту сто­рону канала...

— Не запутывай дело! — набросился на него Эскенс, бара­баня по столу.

Схюлтс пожал плечами:

— Все может быть. Но у нас нет никаких причин подозре­вать его. И если выяснится, что немцы прибыли из Амстердама, то это все равно ничего не докажет. Я ни разу не слышал о враж­де между ин'т Фелдтом и остальными нелегальными. Можно допустить, что он хотел отомстить Марии за отказ от данного обещания, но при чем тут остальные...

— А что он за человек? — допытывался Баллегоойен.

— Смирный парень, из индонезийцев. Не очень симпатич­ный... Но не будем уклоняться в сторону, господа. Против ин'т Фелдта у нас нет никаких серьезных улик, против Пурстампера же есть улика, равнозначная доказательству.

— Но девица была не в себе, ты сам сказал.

— Это с ней случилось после того, как загорелась ферма. До пожара она, насколько мне известно, вела себя нормально.

 

Я могу уточнить у Геерта Яхтенберга, если вы сочтете нуж­ным...

Эскенс энергично замахал руками, а Хаммер встал, подо­шел к окну и посмотрел на улицу. Вернувшись к столу, он сказал:

— Мне что-то послышалось. Правда, Баукье дежурит внизу, да и лестница так захламлена, что там шею сломаешь. Теперь мое мнение: я считаю, надо принять предложение Баудевейна. Нам нужны факты, а не пустая болтовня. Завтра поя­вятся новые данные, и мы начнем подозревать кого-то третьего. К тому же Пурстампер — энседовец, и его можно спокойно поста­вить к стенке именем голландского народа, если даже потом и окажется, что он в этом единственном преступлении случайно не виноват. Это важно и для острастки других: нелегальных и подпольщиков почти всегда выдают энседовцы.

Схюлтс кивнул.

— Итак, мы установили, что Пурстампер виновен, и можем перейти к...

— Нет-нет, так нельзя! — Баллегоойен вытаращил глаза и заерзал на стуле.— Сразу видно, что вы никогда не решали подобных дел.

— А ты решал?

— Я — нет, но мой сын...

Баллегоойен в подпольной деятельности старался во всем подражать своему расстрелянному сыну, что встречало боль­шие трудности, так как юноша, умирая, мог оглянуться на полную опасностей жизнь активного борца, а отец даже не участвовал в нападении на карточное бюро, которое считалось пока коронным номером местных подпольщиков. Но все рас­сказы сына о партизанских порядках служили ему евангелием, и теперь он пытался подробно объяснить, как положено посту­пать в подобных случаях: сначала жалоба, потом обвинение, приговор и, наконец, приведение приговора в исполнение. При­говор должен вынести совет в составе трех человек, так что с этой стороны все в порядке. Пусть Схюлтс выступит в роли обвинителя, на что тот заметил, что уже, собственно, сделал это, но может повторить, так как домой не торопится. Как это ни странно, Эскенс не возражал против соблюдения фор­мальностей и с покорным выражением на лице слушал, как Баллегоойен признавал виновным Пурстампера Генри и при­говаривал его к смерти. Схюлтс преднамеренно умолчал о су­щественном пробеле в судопроизводстве — отсутствии защиты.

 

Если бы он упомянул об этом, то пришлось бы позвать наверх его тезку Баудевину. По окончании церемонии он сказал:

— Теперь мы можем приступить к практической стороне дела. Роозманс, наверное, все это знает. Я предоставляю слово Роозмансу, чтобы он объяснил нам, как поступить: как совер­шают подобное убийство, какие меры предосторожности...

— Убийство?! — возмутился Баллегоойен.

— Политическое убийство,— поспешил поправиться Схюлтс.— Я лично квалифицирую это как обычное убийство, убийство из мести, но не настаиваю на своей точке зрения. Но как оно осуществляется? У вас ведь есть какой-то опыт?

Воцарилось смущенное молчание, которое нарушил Хаммер, признавшийся, что им пока не приходилось проливать кровь энседовцев, но что подобная экзекуция лично ему ка­жется пустяком.

— Вам, наверное, известно, что такие приговоры приводятся в исполнение ударными группами,— пояснил он, теребя свой черный галстук-бабочку.— Мы же принадлежим к вспомога­тельной организации. Членов боевых групп здесь нет. Возмож­но, я не сообщаю вам ничего нового, но наша организация за­нимается исключительно или по крайней мере в основном снаб­жением подпольщиков. До сих пор в наших краях не было необходимости обращаться к ударным группам, но в других местах, где тоже нет своих УГ, прибегают к помощи ударных групп из соседних городов...

— Не всегда,— уточнил Баллегоойен,— а лишь в очень серьезных случаях. Мой сын выполнял такие задания.

— Если я верно вас понял, то не исключается возможность поручить это дело кому-то другому,— заключил Схюлтс.

— Вы с ума сошли! — возмутился Эскенс, стукнув кулаком по столу.— Об этом и речи быть не может. Тоон не имел в виду ничего подобного. Мы будем действовать сами, черт побери! Впервые мне представляется случай рассчитаться с погаными предателями...

— Остановись, Флип,— перебил Хаммер, сдвигая галстук набок,— дай человеку высказаться. Ты всегда слишком горя­чишься. Я хотел только объяснить, как это обычно делается, и подчеркнуть, что мы, собственно, столько же разбираемся в этих делах, сколько и он сам. Такие же профаны, как и он.

Схюлтсу было неясно, действительно ли Хаммер и Балле­гоойен против ножа или пули или дело упиралось в обычный формализм и обывательскую нерешительность. В этот момент

 

он был готов все сделать один вместе с маленьким Эскенсом, хотя и прекрасно сознавал, что такое безрассудство быстро приведет его к стенке.

— Есть еще один выход,— сказал он.— Можно попросить кого-нибудь из ударной группы руководить нашей операцией. Как вы считаете? Опытного человека. Знаете вы таких?

— В городе есть несколько парней,— ответил Хаммер.— Они охотно согласятся. Но они не из ударных групп, а лишь вы­полняют иногда их задания. Однако я не уверен, что могу ре­комендовать их вам. Это отчаянные парни, доложу я вам, свою жизнь ни в грош не ценят, а мне хочется пережить Пурстампера еще на пару лет. Ведь мы еще увидим, как придут союзники, не так ли, ребята? Весной, когда рассчитывались с Сейффардтом, они вели себя ужасно неосторожно. Настоящие патриоты, тут ничего не возразишь. Но если вы спросите меня, те ли это люди, которые могут научить нас, как отправить подлеца Пурстампера на тот свет, то я отвечу «нет». Я знаю, например, одного моряка. Парень дрался в Роттердаме как лев, продолжал драться с двумя пулями в груди, а потом прыгнул с одним из мофов с моста через Маас, убил его под водой, доплыл до берега и дрался еще полчаса, пока не лишился чувств от потери крови. Но что самое страшное — это то, что с тех пор он дерется, не зная удер­жу, особенно если выпьет. Правда, грех не так уж велик... Есть еще один, он родом из Осса. Вы знаете, что это за местечко. В Оссе убивают родных отцов, когда они стареют. Однажды он стал вспоминать молодость и рассказал, как там парни выходи­ли зимними вечерами на улицу, ловили первого встречного, не обязательно своего врага, окунали в прорубь головой и держа­ли, пока тот не захлебнется. Просто ради развлечения. Таким людям убить — раз плюнуть...

— Но ведь не все же такие, Флип,— сказал Баллегоойен, вытирая лоб. — Мой сын никогда не убивал без причины, и вы знаете, как великолепно он работал.

— Конечно, но твой сын был исключением во всех отно­шениях, — поспешил заверить его Хаммер с тактом истинного трактирщика.— Я ведь рассказывал не о членах ударных групп, а об их помощниках. Настоящего члена боевой группы нам для такого пустякового дела не найти...

— Ладно,— согласился Схюлтс.— Хватит об этом. Обой­демся своими силами. Необходимо уточнить несколько деталей. Во-первых, думали ли вы о том, какие последствия для города может иметь убийство Пурстампера? Я имею в виду репресси

 

со стороны энседовцев или расстрел заложников. Нельзя забы­вать о наших согражданах. Когда четверых ставят к стенке за одного такого мерзавца, как Пурстампер, то мне это кажется грехом. Так вот, я спрашиваю...

Он хотел открыть двум колеблющимся путь к отступлению.

— Мне думается, вы совершенно правы,— осторожно начал Хаммер.— Очень плохо, если пострадают невиновные, но, в конце концов, мы все в равном положении. Насколько мне известно, в Сопротивлении существует принцип — не счи­таться с возможными последствиями для населения и заложни­ков. Иначе немцы всегда могли бы добиться всего, чего захотят. Не так ли, Роозманс?

— Да, это так,— торжественно подтвердил Баллегоойен.

— Я знаю один удивительный случай,— продолжал Хаммер.— Сейчас затемню окна.— Он встал, заложил рамы двумя большими щитами и, закрепив их маленькими защелками, по­дошел к двери, чтобы зажечь свет. Теперь Схюлтс мог точнее определить настроение своих товарищей: Эскенс сидел с недо­вольным лицом, считая разговоры лишней тратой времени, Бал­легоойен думал о своем сыне, а Хаммер, взявший инициативу в свои руки, готовился к нескончаемой дискуссии. Недоставало лишь горящего камина, чтобы провести ее в уютной обстановке. Глядя в его спокойное лицо типичного бюргера, Схюлтс поду­мал, что он надежнее Эскенса с его излишней эмоциональностью и петушиной задиристостью. И в самом деле, Эскенс напоминал петуха. Баллегоойен походил на кита, опасного лишь ударами своего хвоста, но он тоже внушал доверие.

— Ну вот, теперь хоть видно, что мы говорим,— пошутил Хаммер.— На улицу не проникает ни капельки света, щиты по моему специальному заказу. А теперь расскажу о том случае. В лагере для заложников в Синт-Михиле сидел один человек, сын которого был арестован за саботаж на железной дороге, помнится под Девентером. Это произошло осенью сорок вто­рого. Когда мофы спросили, знает ли он, что его отец взят за­ложником, то он якобы ответил: «Да, знаю, но прежде всего родина». Может быть, это и неправда, но именно так должны поступать люди, которые посвятили себя борьбе. Они жертвуют даже близкими. Верно, Роозманс? Твой сын ведь тоже не посчи­тался с тем, что тебя могли расстрелять за его деятельность?

— Мы никогда об этом не говорили,— сказал Баллегоойен глухим голосом.— Но я не одобрил бы, если бы он считался с этим.

 

— Отлично,— сказал Схюлтс.— Решение принято. Мне, правда, не по себе при мысли, что за мои поступки могут по­ставить к стенке какого-то господина Янсена, непричастного к этому делу, но я понимаю, что другого выхода нет. Теперь второй вопрос, а именно выбор оружия или способа. Я уже вы­сказывал свои соображения. Мыможем застрелить Пурстампера, утопить, отравить, повесить, проломить ему череп, избить его до смерти резиновой дубинкой — выбор большой. Но я хочу кое-что сказать об огнестрельном оружии, полагая, что вы его предпочтете. Его применение дает мофам основание считать, что в городе есть оружие, и тогда они принимаются за мирных жителей. Лучше этого не допускать. Может быть, я ошибаюсь?

Из глухого ропота, явившегося ответом на вопрос, было яснее ясного, что судьба обывателей мало волновала их: ставя на карту свою жизнь, они не очень заботились о тех, кто оста­вался за линией огня. Хотя Схюлтс и сам разделял эту точку зрения, он продолжал выжидать: его интересовало, что они скажут.

Хаммер откашлялся.

— Я думаю, что отвечу так же, как и на первый вопрос. Совсем неплохо, что вас это тревожит. Но мы живем в военное время и надо идти на жертвы ради победы. Чем больше людей убивают мофы, чем больше сажают в концлагеря, тем сильнее растет Сопротивление. Ведь правда, Роозманс, так ставится вопрос и в самом Сопротивлении? Это не означает, что я зло­намеренно собираюсь жертвовать людьми, совсем нет, поймите меня правильно, но мы не можем быть слишком щепетильными. Если бы у револьвера не было преимуществ перед всеми другими предложенными вами средствами, я сказал бы: не надо огне­стрельного оружия. Но дело в том, что после ликвидации Сейффардта все энседовцы всегда вооружены; в доме Пурстампера, конечно, имеется револьвер, а может быть, и два. Меня не уди­вит, если он, выходя на улицу, сует один из них в карман. Но­жам или дубинкам, тем более воде не тягаться с огнестрельным оружием новейшего образца, тут не может быть двух мнений. И еще одно соображение. Многое из вашего рассказа явилось для нас новостью, но о предательстве Пурстампера мы знали; то ли батрак, то ли скотница позаботились об этом, но такие новости распространяются по городу с быстротой молнии. Без­условно, и до Пурстампера дошло, что подозревают его. И даже если не дошло, он допускает эту возможность. Такого прой­доху, как Пурстампер, не проведешь. Первые недели он будет

 

опасаться уходить далеко от дома. Значит, накрыть его надо дома или где-то поблизости. К тому же действовать надо быстро. Для этой цели, по-моему, лучше пули ничего не найти. Дубин­кой сразу убить насмерть нелегко. Прибежит его жена, с ней тоже придется возиться. Если действовать ножом, будет лужа крови, сами измажемся в крови, а его отвезут в больницу, ак­куратно подштопают, и он опять кум королю, а мы начинай все сначала. Думаю, сказал ясно. Я ведь не оратор, но вы, наверное, поняли,— закончил Хаммер, считая необходимым проявить скромность.

— Превосходно,— поспешил одобрить его речь Схюлтс — Очень глубоко и обстоятельно. Кроме проблемы револьвера, ты одновременно внес ясность и в другой вопрос, а именно; где проводить операцию? Итак, в доме или вблизи дома — все согласны? Чудесно. Но есть еще одна загвоздка. Кому из вас известны его привычки: когда он обычно выходит из дому и тому подобное? Я имею в виду привычки, которые он сохранит, несмотря на свои опасения.

— Мне известны его привычки,— сказал Эскенс.— Не­сколько месяцев назад у него служила племянница моей жены, хотя она и не в НСД. Мы, разумеется, осудили ее за это, но потом она пришла к нам — мы всегда помогали ее семье — и сказала, что ушла от Пурстампера, так как он слишком рас­пускал руки. Это случилось как раз в те жаркие июльские дни, когда схватили Муссолини, за неделю, кажется. Так вот, знай­те: он страшный бабник, ни одной не пропустит. Любой жен­щине, кроме жены, опасно оставаться с ним в доме наедине. Он...

— Постой, нельзя ли заманить его куда-нибудь таким путем?— перебил Схюлтс Эскенса, не потому, что этот план казался ему реальным, а для того, чтобы прервать словесный поток маленького настройщика, в котором он открыл еще один недостаток — смакование скабрезностей под маской негодую­щей добродетели.

— Ну нет, на это он не клюнет,— сказал Хаммер с улыбкой, адресованной, видимо, Эскенсу.

— Я закругляюсь,— продолжал Эскенс.— Племянница рас­сказывала, что в субботу утром он всегда разносит и сует в ящи­ки соседям газету «Фолк эн фадерланд» и другую подобную муть. Выходит всегда очень рано, наверное, чтобы его не виде­ли, часов в шесть. Точно, как часы. Он никогда не перепоручал этой обязанности ни Питу, ни Кеесу, когда тот был еще здесь.

 

Неелтье, так зовут племянницу, рассказывала, что Пит, обол­тус лет девятнадцати, такой же нахал, как...

— Я егознаю,— сказал Схюлтс— Он учится у нас в школе.

— Точно. Ну вот, Пит и говорит однажды отцу: «Па, разре­ши мне сегодня разнести газету, а ты выспись хорошенько». Ему явно было что-то нужно от отца, обычно он не так услуж­лив, его обо всем приходится долго упрашивать; он метит в бур­гомистры, не дай бог, чтобы это ему удалось... И вот, когда он обратился к отцу с этой просьбой, тот ответил со смиренным выражением на лице; «Нет, Пит, это мой долг, а пренебрегать своим долгом, будучи национал-социалистом, нельзя. И пусть они бросают в меня со второго этажа ночные горшки, мое дело — разносить газеты». Ишь как завернул, подлец! Его жена — она с ним заодно — тоже предлагала, что будет разносить га­зеты с ним по очереди. Видно, и ей что-то понадобилось от него, этой мегере. В их браке мало радости, и неудивительно, с та­ким мужем, который не пропустит ни одной женщины, чтобы не ущипнуть ее за...

— Конечно,— поспешно перебил его Схюлтс.— Это дает нам подходящий...

— Чтобы не ущипнуть ее за задницу. Грязный развратник! За одно это стоит отправить негодяя в ад!

— Вот именно,— поддержал Схюлтс.— Теперь у нас есть зацепка. Мне кажется, Флип дал прекрасный совет! В субботу на рассвете мы подкараулим его, а сейчас обсудим детали опе­рации.

— Возможно, теперь он будет разносить газеты немного раньше, чем обычно,— сказал Эскенс.— Надо подойти к его дому до пяти часов. Как раз напротив дома переулок, и мы мо­жем спрятаться за углом.

— Решено. Все согласны? Итак, в следующую субботу. Еще один момент. А револьверы? Сколько у вас револьверов? У меня нет, но я могу достать один.

У них оказалось два револьвера: шестизарядный Хаммера, спрятанный в тайнике, и револьвер Эскенса, который неохот­но признался, что «не заслужил его» (то есть не добыл сам у приговоренного к смерти энседовца), а купил у вдовы своего товарища подпольщика, умершего от рака. Схюлтс подозревал, что Эскенс не стрелял никогда в жизни, то же мог сказать о Хаммере; Баллегоойен утверждал, что учился стрелять у сына. Сам Схюлтс последний раз брал револьвер в руки, еще когда был студентом. Наконец порешили, что Схюлтс возьмет револь-

 

вер Хаммера, а Эскенс будет стрелять из своего (Схюлтс пони­мал, что Эскенс не упустит случая «заслужить» этот револьвер задним числом). В оправдание такой расстановки сил Схюлтс сказал, что он, будучи другом Кохэна, имеет право на личную месть.

— Мне хотелось бы знать, как у вас насчет удостоверений личности. Есть ли фальшивые? Есть? А как с маскировкой? С переодеванием, гримом?

— При налете на карточное бюро,— начал Эскенс,— мы наклеивали усы и бороды, немного гримировались. У меня были длинные усы, у бедняги Мертенса усики, как у Гитлера, только светлые. На глазах — черные маски, в машине ехали, разу­меется, без них. Опасно переборщить, сразу привлечешь вни­мание...

— Давайте ограничимся усами, никаких бород, ну разве только одна. Пусть у Роозманса будут усы и борода, он самый старший. А одежда? И последнее — машина. Можно ли рас­считывать на машину, участвовавшую в налете на карточное бюро?

— Нет,— решительно отрубил Эскенс,— Между нами го­воря, машина принадлежит доктору Лаверману, и он дает ее только ради нелегальных. Он сам помогает им, карточками например, но на большее не идет. Он говорит, что готов помо­гать нелегальным, но для участия в ковбойских приключениях не даст своей машины.

— Мне думается, что наша операция тоже в интересах не­легальных. Она напугает предателей. Может быть, мне погово­рить с доктором?

— Не надо. Мы не можем требовать этого от доктора Лавермана,— сказал Хаммер.— Он и так делает слишком много, к тому же его машину можно узнать из тысячи: маленькая, приземистая, с огромным капотом. Ее вид не изменишь, как номер или цвет. Спросите меня, и я отвечу: только не его ма­шину. Нечего зря втягивать доктора в эту историю.

Схюлтс собрался уж было сказать, что там, где ради дела готовы пожертвовать жизнью четырех заложников, можно под­вергнуть риску и доктора с его машиной, но Эскенс опередил его:

— А зачем нам машина? В шесть часов на улице не будет ни души...

— Хватит и одного прохожего,— возразил Схюлтс.— А что прикажешь делать, если появится немецкая машина? Не за-

 

бывай, что мы будем стрелять — разбудим весь квартал. Пред­ставляю, как мы бежим по городу, преследуемые оравой молод­чиков!

— Нет, так не пойдет,— заявил Баллегоойен.— У меня сразу же начнется одышка...

— Велосипеды,— не отступал Эскенс — Предлагаю вело­сипеды.

— На них не уйдешь ни от машины, ни от мотоцикла,— сказал Хаммер.— Но где найти машину? А бензин? Спросите меня, и я отвечу: это еще сложнее, хотя бензин мы как раз мо­жем попросить у доктора. У вас нет знакомых с машинами?

— Кажется, есть,— немного подумав, ответил Схюлтс.— Я без труда достал бы ее, если бы не проводил эту операцию на собственный страх и риск, как я вам уже говорил. Но я по­стараюсь. Машина, видимо, будет немецкая; в этом есть свои преимущества. Как только это выяснится, я сообщу Тоону, а он перадаст вам. Если же ничего не выйдет, то остановимся на велосипедах... Теперь, кажется, все. В любом случае мы уви­димся...

Он собирался встать, чувствуя себя утомленным и желая положить конец совещанию, но Баллегоойен вдруг повел себя так странно, что Схюлтс испугался, как бы не пришлось повто­рить совещание с самого начала и просидеть здесь до одиннад­цати часов. Словно от острых болей в животе, торговец цветами крутился, ерзал и пыхтел на своем стуле. Схюлтс порадовался, что Баллегоойену не поручили стрелять. В ответ на его вопроси­тельный взгляд толстяк перестал ерзать на стуле, почесал за ухом и уставился на стол, примерно на то место в метре от Схюлтса, где, как маленькое солнце, отражался электрический свет; сам Баллегоойен видел это отражение явно в другом месте, и только предупредительностью и тактом объяснялось, что он смотрел туда, где видел отражение Схюлтс, который почувст­вовал что-то неладное.

— Я понимаю, что вы никогда раньше не занимались по­добными делами,— сказал Баллегоойен.— Я не виню вас. Но все же как быть с отпущением грехов?

— С отпущением грехов? Чьих? Уж не Пурстампера ли, черт побери!

— Вот именно. Так положено.

— Да, так положено,— категорично подтвердил Эскенс.

— Бог мой! — воскликнул Схюлтс, совершенно сбитый с толку.— Не хватало нам...

 

— Слышать имя господне куда приятнее, чем ранее упо­мянутое вами всуе имя дьявола,— сказал торговец цветами с очаровательной улыбкой.— Не сердитесь, я не хотел вас обидеть. Но не можем же мы застрелить Пурстампера как со­баку? Как вы считаете?

— Считаю, что можем, ведь он вел себя как собака, думается мне. Еще вопрос, захочет ли он сам этого. Обычно энседовцы не очень-то уж религиозны, хотя и распространяются о вере. Впрочем, это практически неосуществимо.

— Неосуществимо, неосуществимо,— запричитал Баллегоойен.— Все понятно, но нам и об этом не следует забывать. Так положено, ясно? Прочесть отрывок из Библии, молитву, как водится. Мой сын...

Чтобы разубедить его, пришлось вмешаться Хаммеру.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2022 год. (0.028 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал