Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ПЕРЕПОЛОХ В ХУНДЕРИКЕ






 

В двенадцатом часу ночи Мария постучалась к бывшей батрачке с их фермы, которая вышла замуж и жила в бедном, грязном пригороде, обсаженном хилыми фруктовыми деревцами. Опоздала на паром из-за того, что продырявилась шина, объяс­нила она и попросилась ночевать. Ей, конечно, не отказали, и Кеес, который ждал немного поодаль, спокойно ушел, доволь­ный, что ему повезло во всех отношениях.

Мария впервые не ночевала дома, и хотя на ферме поверили в прокол шины, но мать и Ян ин'т Фелдт были недовольны, что она где-то пропадала всю ночь. Оба они ей не доверяли. Если бы дочка выбирала себе кавалеров только из крестьянских пар­ней — любого соблазнителя из этой среды всегда можно было притянуть к ответу,— Дирке Бовенкамп вряд ли стала бы волноваться из-за ее ночной прогулки, но Мария обручилась с Яном, и, хотя ни отцу, ни матери этот союз не нравился, Дир­ке опасалась, что, если у Яна появится повод для ревности, будут большие неприятности. В глубине души они мечтали, чтобы эта помолвка расстроилась. Ян ин'т Фелдт пришел к ним как нелегальный, значит, был чужаком, и, как только война кончится, он, конечно, скроется. Его терпели, как неизбежное зло, но это еще не значило, что его можно было безнаказанно обманывать. Дирке Бовенкамп плохо представляла себе, на что может толкнуть нелегального ревность и как это отразится

на безопасности их всех. А ее муж об опасности и не думал, к Яну же он питал боязливое уважение, основанное, во-первых, на его молчаливости, во-вторых, на его физической силе. Жене и Яну он велел дать Марии хорошую взбучку — пусть ездит осторожней,— но Ян ин'т Фелдт не стал устраивать сцен, у него и так хватало причин для огорчения, к тому же он не умел много говорить.

После злополучного свидания в овсяном поле он уже не искал близости с Марией. Каждый вечер после ужина, кроме субботы, они шли гулять, но он ни о чем не просил, ни на что не намекал, даже не прикасался к ней. Видно, ждал, что она сделает первый шаг. Она, конечно, сразу поняла, что долго так продолжаться не может и, если она не будет настороже, он опять предъявит на нее свои права. Придуманных ею отго­ворок хватит самое большее на неделю. Увлекшись Кеесом Пурстампером, она теперь испытывала к Яну неприязнь, физи­ческое отвращение, которое она объясняла себе тем, что Ян восточный человек. Для нее он был тем же, что и Кохэн: оба они были евреями в широком смысле этого слова; Ян — это своего рода еврей, амстердамский еврей, коварно молчаливый, похотливый, как козел. Последнее можно было бы сказать и о Кеесе, но тот по крайней мере охотно разговаривает и до и после и вообще во всем намного занятней Яна, а кроме того, ей хотелось переложить с Яна на Кееса ответственность за то, что с ней случилось, и чем скорее, тем лучше. Если бы не это, она бы ни за что не отдалась в первый же вечер даже такому интересному мужчине, как молодой Пурстампер, но теперь ей нельзя было терять ни одного дня.



В последующие три недели она водила Яна за нос, ссылаясь то на боль в спине, оттого что она убирала сено под палящим солнцем, то на рези в животе, а субботние вечера проводила с Кеесом в уединенном местечке среди коз — здешний фермер, полуслепой, ничего не разглядел бы, даже если б стоял в двух шагах от них. Обычно они встречались возле поваленной вет­ром шелковицы; здороваясь, Кеес на фашистский манер выбра­сывал вперед руку, делая это сперва шутливо, а потом всерьез, после чего Мария позволяла ему взять ее под руку и увести в укромный уголок, слушая, как он красивым ораторским го­лосом мелет что-то насчет заснеженных полей России, герман­ского фюрера, их собственного фюрера, о евреях, о труде на пользу великой Германии, о войсках СС и о грязной между­народной клике. Из всей этой ерундистики отчетливо вытекало

 

одно: что он энседовец до мозга костей, всецело преданный своей партии; однако она знала, что скажи она одно слово, и он тотчас заговорит по-другому, про то же, но в более приемлемом для нее духе. И слово это было то самое, что доставляло столько огорчений Яну ин'т Фелдту: «Не сегодня». Но в конце концов, ни русские снега, ни германцы ее не тревожили; более того, теперь, когда Кеес чувствовал себя свободно и говорил с на­стоящим увлечением, он казался ей более занятным парнем, чем вначале, когда он врал и притворялся.



Иногда он приносил ей дешевые безделушки или жеватель­ную резинку, которую в отцовской аптеке никто больше не по­купал. Стоило ей запеть песенку о Гитлере, как он тотчас затя­гивал военный марш или закрывал ей рот поцелуями.

К концу третьей недели Мария сказала ему о своей бере­менности. Она только что очнулась после легкого головокружения, которые были свойственны ей с детства, но за послед­нее время участились. С ней нередко бывало, что, когда голо­вокружение проходило, она делала что-нибудь такое, что давно собиралась сделать, но до сих пор почему-то откладывала, ибо в такие минуты темп ее жизни без всяких видимых причин бешено ускорялся. Мария сомневалась, поверит ли ей Кеес, ведь три недели — короткий срок, и хотела еще несколько дней выждать, но, почувствовав головокружение, она помимо своей воли ему все выпалила. Кеес молчал, и она подумала, что он подсчитывает дни, но она ошибалась. Он всего лишь проклинал собственную глупость. Его смазливое юное лицо с тяжелой, грозившей в будущем отвиснуть нижней губой выделялось среди ожидавших серпа спелых колосьев пшеницы, затянутых желтым туманом в хмурой мгле вечернего неба.

«Глупая деревенщина,— думал он про себя,— зачем она мне всякий раз говорила, что можно? Ни черта они в этом не пони­мают, эти телки. Можно, как бы не так! И я-то дурак, не сооб­разил, что три недели подряд можно не бывает. А что скажет отец и во что ему обойдется, если я на ней не женюсь? С него, как с энседовца, небось три шкуры сдерут». Эти и подобные мысли терзали сейчас Кееса Пурстампера.

— Ты почему молчишь?

— Да так,— сказал он, опустив подбородок на руку. Не хватало еще, чтобы она спросила: «Ты счастлив?», как пи­шут в романах. Тогда бы он ей показал.— Новость не из прият­ных. А ты уверена? — спросил он.

— Точно.

 

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Чувствуешь, чувствуешь,— передразнила она.— А что, по-твоему, я должна чувствовать, дурень?

Кеес не знал, что она должна чувствовать. Она ласково погладила его руку. Он выдернул ее. Теперь он мог обнимать ее сколько угодно, ничего не опасаясь, но это его не прельщало. Больше он к ней не притронется даже за миллион. Но прежде всего надо выиграть время.

— Подождем,— сказал он успокоительно,— может, еще обойдется. Иногда девушке кажется, а потом выясняется, что это ложная тревога. Когда у тебя должно было быть?

— Две недели назад, а может, и раньше. Такая задержка не бывает ни с того ни с сего. Разве нет?

— А мне откуда знать? — сказал Кеес.— Это дело туман­ное. Была у нас однажды собака, которая ни с кем не слу... не якшалась, ни с одним кобелем, и все-таки у нее начали соски набухать, и целые дни она валялась на вонючей подстилке, воображала, что у нее щенята, что она их облизывает и прочее в таком роде. Сперва мы подумали, что она тронулась, но ве­теринар сказал нам, что у нее ложная беременность, так и назвал — ложная беременность: собака не притворялась, ей казалось, что она беременна, вернее сказать, что ждет щенят, ну а потом все прошло.

Мария покатилась со смеху, крепко зажмурив свои глаза в белых ресницах и широко раскрыв рот, так что обнажились ее ровные зубы, такие же ровные и белые, как ее кожа.

— Но я-то ведь не собака,— сказала она.

Она действительно была не собака и на следующее утро рассказала обо всем матери. Произошло это на гумне, по слу­чаю воскресенья тщательно выскобленном и отмытом. Мужчины разбрелись по усадьбе, а маленькие братья кинулись вдогонку за своей вороной; у нее была страсть воровать блестящие предметы, и она утащила у фермерши обручальное кольцо, которое та сняла с руки, потому что во время уборки занозила безымянный палец. Мальчишки преследовали птицу до самой канавы, откуда несло вонью, и так и остались там играть.

Дирке Бовенкамп — с посеребренной головой, величествен­ная, в черном платье — отогнала наседок и только было собра­лась пойти взглянуть на ведра для молока — Яне ставила их в ряд возле помпы, и, по мнению фермерши, они были всегда такие же грязные, как и сама Яне,— как на гумне появилась, стуча кломпами, Мария в пестром платье и с красной косынкой

 

на голове. Она пробежала мимо матери, сказав ей что-то на ходу. Мать не расслышала и обернулась; Мария была уже на пол­пути к дому. Тут Дирке увидела на гумне еще несколько кур и схватила метлу. Мария подошла опять и стала позади нее. Подметая гумно и не оборачиваясь, выслушала фермерша признание своей дочери.

— Раз так,— сказала она с сердцем, продолжая мести,— вы должны пожениться.

— Само собой,— ответила Мария.

— Я сама скажу отцу. Только после церкви, а то он начнет ворчать во время службы. А тебе надо было быть осторожней. Мне твой ухажер с самого начала не по душе. А жить-то вы где будете? У него ведь ломаного гроша за душой нет, беден как церковная крыса.

— Ты о ком? — холодно спросила Мария.

— Как это о ком? Час от часу не легче. Об Яне ин'т Фелдте, конечно.

— А я не о нем,— сказала Мария и задрала юбку, чтобы посмотреть, откуда на бежевом шелковом чулке спустилась петля,— вовсе не о нем.

— Не о нем? Но ты же с ним гуляешь.— Прислонив метлу к стене, она подошла к дочери ближе.— Он же твой хахаль.

— Не гуляю я с ним больше. Не выношу его. Теперь у меня другой.

В ответ на вопросительный взгляд матери Мария сказала равнодушно:

— Кеес Пурстампер из аптеки. Он работает у архитектора и как будто неплохо зарабатывает.

Лицо матери побледнело и застыло без всякого выражения, но то, что она бессильно опустила руки, а не уперла их, как обычно, в бедра, показывало, насколько ошеломила ее эта новость.

— С Пурстампером? С этим нацистом? Нечего сказать, при­ятный сюрприз для твоего отца.

— Он тоже против немцев,— упрямо сказала Мария.

— Сперва месяц миловалась с одним, бегала с ним каждый вечер в овсы. Ты что, думала, я ничего не знаю? И этот парень корчит в кухне за столом такие рожи, будто платит нам за жратву не меньше ста гульденов в месяц, а теперь, изволите ли видеть, другой! Постыдилась бы. Ведешь себя, как шлюха!

Мария презрительно пожала плечами, но ее колотил озноб. Родители — по всему видно — станут на сторону Яна, но боя-

 

лась она не их, а его. Она бросилась к выходу, чтобы улиз­нуть на весь день из дому. Мать ей вслед осыпала руганью и голландских и немецких фашистов, а заодно бранила священ­ника, навязавшего ей нелегальных; Мария старалась пропускать все это мимо ушей, нечего матери поднимать такой шум, будто она сама беременна, ей-то что до этого! Обернувшись, она на­последок крикнула: «Плевать я хочу на все!» — и, сделав боль­шой крюк, забежала на кухню за туфлями, которые рано утром почистил ей Геерт за то, что в полдень она вместо него подоит коров.

Крестьянка не утерпела и рассказала мужу еще до службы, и в церкви у нее было с ним немало хлопот, хотя он и не совсем ей поверил. Всю проповедь он проспорил с женой и в конце концов пришел к выводу, что Мария просто вбила себе в голову какую-то ересь, что часто бывает у беременных женщин. Спу­таться с Нурстампером — да она что, рехнулась? Когда роди­тели вернулись домой, Марии нигде не было видно. Поговорив с женой, фермер решил посоветоваться с пастором, тогда будет ясно, на каком они свете. Конечно, ее бы надо послать к доктору, но если взвесить все, что случилось, то это, скорее, вопрос духовный и, следовательно, разобраться в нем должен свя­щенник.

Пастор, назначенный в их приход всего полгода назад, моло­дой человек, сидевший в тюрьме, был окружен ореолом как пострадавший за правое дело. Как-то вечером — он служил тогда в другом приходе,— когда пастор собирался сунуть ключ в замочную скважину входной двери, он увидел неподалеку от своего дома немецкого солдата с девицей; последняя, как потом выразился в деревенской пивной один остряк, «держала штык в своей руке».

Каким образом священник разглядел в темноте обмен при­ветствиями, который совершался не по военному уставу, оста­лось неясным, но достоверно то, что он справедливо вознего­довал и обозвал солдата свиньей. Девица была заодно с сол­датом, и пастора ночью вытащили из постели и уволокли на допрос, а потом дали месяц тюрьмы «за оскорбление германского вермахта».

Окружающие считали, что дело не зашло бы так далеко, если б он сперва адвокату, а затем судье описал увиденную им сцену более конкретно. Ведь мог же он, человек образованный, выразиться, не повторяя слова деревенского шутника, в его распоряжении имелись, в конце концов, анатомические латин-

 

ские термины, чтобы описать случившееся; ну а в разговоре с глазу на глаз со своим адвокатом пусть не постеснялся бы в вы­ражениях. У судьи сложилось впечатление, что священнослу­житель оказался свидетелем любовного свидания с пылкими поцелуями, а это с юридической точки зрения не давало повода назвать воина германского вермахта свиньей, хотя вообще-то он ею был.

Отбыв срок заключения, пастор в интимном кругу дал более подобающие свидетельские показания.

К нему-то и обратился Бовенкамп и сбивчиво поведал ему о неверном шаге своей дочки, который грозит стать неверным вдвойне; выслушав его, пастор сказал, что действительно у бе­ременных женщин нередко наблюдаются отклонения от нормаль­ной психики,, и дал свое толкование. Мария, утверждал он, была девушкой сверхчувствительной и все эти два месяца беспокоилась о судьбе Яна ин'т Фелдта, в которого была влюб­лена. Узнав, что должна стать матерью, она, конечно, почув­ствовала себя виноватой, и тогда — пойди разгадай секреты женского сердца — вбила себе в голову, что не Ян отец ее ре­бенка, а один из врагов и преследователей Яна — энседовец. Вполне возможно, что до Яна она встречалась с Кеесом Пурстампером и это усугубило в ней чувство вины. Священник порекомендовал Бовенкампу следующую линию поведения: прежде всего надо спросить Яна ин'т Фелдта, были ли между ним и девушкой интимные отношения. Если да, то он и есть отец ребенка и незачем искать другого. Если же нет, то надо послать Марию к врачу на осмотр, и тот в случае необходимо­сти покажет ее специалисту по нервным болезням.

Придя домой, Бовенкамп немедленно занялся Яном. Тот не стал распространяться, но не отрицал, что был близок с Марией. Будь он разговорчивей, он бы непременно сказал фермеру, что дело нечисто: 16 июня Мария заявила ему, что у нее нет настроения, а 10 июля прибежала сказать матери, что ждет ребенка, а в этот промежуток у них с Марией ничего не было. Но Ян ин'т Фелдт без всяких околичностей согла­сился жениться, после чего на розыски Марии послали в дерев­ню обоих мальчишек.

В тенистой части двора стояла большая беседка. Деревья здесь не росли, но сюда падала тень от дома, и потому всегда было прохладно. Неподалеку был сложен в кучу навоз. За ним находился сарай с пристройкой, где помещался мелкий скот, позади — гумно, и чуть дальше — амбар. Полуденные часы

 

подпольщики проводили в беседке, что отнюдь не было вызовом судьбе, потому что на фоне белых, как гипс, летних облачков отчетливо выделялись рыжие волосы Ван Ваверена, который то сидел, то шагал по дамбе, то, повернувшись к ней спиной, скла­дывал козырьком руки и оглядывал дорогу до самой деревни либо, забыв о своих обязанностях, предавался мечтам.

Было около четырех часов дня, когда из зимней кухни, при­мыкавшей к жилым комнатам, донеслись обрывки приглушен­ного разговора. От стены со стороны беседки кухню отгоражи­вала кладовка для сыров, но все три окна были открыты настежь, и нелегальные без труда разбирали все, о чем там говорили, только Бовенкампа почти не было слышно, так как он старался понизить голос. Вместе с ним в кухне были его жена и Мария.

— Ненавижу его... этого немого... чтобы мне самой оне­меть на всю жизнь... да, ни за что... Этот индеец... Начхать я хочу на то, что вы обо мне думаете! — Эти слова вызвали взрыв ярости у матери, выразившийся в словах: «Бесстыжая тварь! Не успела оглянуться, и уже другой!»

Потом они, видимо, погрузились в вычисления и выкрики­вали названия месяцев: «июнь, июль», а Бовенкамп успокои­тельно произнес: «Надо спросить его самого... Пастор сказал...»

Сидевшие в беседке только тогда поняли, что же все-таки произошло, когда Мария истерически закричала: «И вовсе он не энседовец, а порядочный парень... сама знаю, за кого мне выходить...» На этом разговор кончился, кто-то хлопнул дверью, а немного погодя закрылось окошко чердачной комнатки Марии, выходившей на другую сторону, теперь из кухни доносилось только тихое гудение голосов Бовенкампа и его жены.

Но еще до истерических выкриков Марии Грикспоор высу­нул из беседки свою белобрысую кудрявую голову с нахлобу­ченной на нее форменной пилоткой, которую он носил с лю­бовью, и спросил:

— Что же это такое?

— Rumor in casa l,— сказал Кохэн.— Этим должно было кончиться.

— Да о чем они, черт побери? — Грикспоор еще больше высунулся, так, что чуть было не вылетел из беседки вместе со стулом, и все, кроме Яна ин'т Фелдта, сдержанно засмеялись.

— По-моему, они говорят о тебе,— начал было Грикецоор, но тут громко закричала Мария, и все затихли, даже Кохэн,

_________________

1 Скандал в доме (лат.).

 

поглядывавший на Яна, иронически вскинув брови. Лицо Яна оставалось непроницаемым. В поношенном костюме и сером на молнии свитере, который дал ему Мертенс, он сидел, невозму­тимо скрестив на груди руки, продолговатые глаза его еще боль­ше сузились, впрочем, так казалось — солнечные лучи падали как раз в тот угол, где он сидел.

Ван Ваверен на дамбе показывал жестами, что удивлен, почему его не сменяют, но в ответ ему махали — продолжай мол, выполнять свой гражданский долг. Молодой Грикспоор едва сдерживал себя.

— Что же теперь будет? — то и дело спрашивал он, ерзая на стуле или швыряя камешками в кошку.

И только когда Ян ин'т Фелдт поднялся на дамбу, чтобы сменить Ван Ваверена, у них развязались языки.

— Скажи своей мамочке, что дела твои плохи,— сказал Кохэн.

— Может, они просто разругались,— предположил Мер­тенс, зажмурив свои томные глаза.

— С Яном трудно разругаться,— заметил Грикспоор.

— И с ней тоже,— сказал Кохэн,— с этой телкой.

— Как ни крути, она шлюха,— добавил Грикспоор.

— Круглое ничтожество,— сказал Кохэн.

Прибежавшего Ван Ваверена ввели в курс дела. Эту обя­занность взял на себя Кохэн.

— Ну, Кор, что здесь творится! Наша Мария дала отставку своему амстердамскому дружку. Поносит его, называет «индей­цем» и «немым»… здорово сформулировала, никто, кроме нее, так бы не смог. Выходит, если только она не завралась, что она спуталась с вонючим мофом, единственное оправдание ко­торого заключается в том, что он не служит в CС, а СС в воль­ном переводе означает «сукин сын».

— Вот сволочь,— сказал Ван Ваверен, доставая сигарету из лежавшей на столе пачки Мертенса.— С мофом, черт ее возьми... Ну и не поздоровится же ей!

— Да, и еще как! Придется ей, как кончится война, про­ститься со своими гнусными белыми волосенками, а мы, дорогие друзья, будем наблюдать, злорадствовать и ликовать, и каждый из нас, как пострадавший, потребует, чтобы ему дали ло­кон...

— Перестань, Ван Дейк,— оборвал его Мертенс.— И по­том, это неправда. В последнее время она каждый вечер ходила с Яном гулять.

 

— Исключая субботы,— заметил Грикспоор,— а по суббо­там она возвращалась...

— Ах, черт, ведь правда! Недели две-три назад она вообще не ночевала дома и, конечно, была с этим мофом...

— Не похитил ли он ее? — предположил Ван Ваверен.

— Или пытался похитить,— сказал Мертенс,— а вы...

— Хватит дурака валять,— строго сказал Кохэн.— Прежде всего факты, а уж потом выводы. Ты еще не все знаешь, Кор. Видишь ли, мы обратили внимание на то, что семейка Бовенкампов никак не разберется в хронологии каких-то чисел в июне и в июле. Вы еще молокососы, да и вообще какие-то тронутые, но все-таки должны знать, что в жизни молодых девушек ка­лендарь играет большую роль. Если наша сельская благоде­тельница Дирке в разговоре с дочкой упоминает девятнадцатое июня, да еще раздраженно, так это вовсе не значит, что она имеет в виду барнефелдских наседок, которые с девятнадцатого июня перестали нестись. Нет, это значит: «Ступай, дочка, к врачу, и немедленно!»

— Прибавление семейства,— сказал развитый не по годам Грикспоор и на сорок пять градусов откинулся назад вместе со своим стулом, держась за обвитую жимолостью ре­шетку.

— Неужели от мофа? — широко раскрыв глаза, спросил Ван Ваверен.

— Соблюдение мер предосторожности никогда не было ее сильной стороной,— пожимая плечами, сказал Кохэн.

— Или от мофа, или от Яна,— сказал Мертенс.— А это возможно установить? Я как-то читал, что в таких случаях проверяют кровь. У тебя, например, группа А, В или С, и если у ребенка группа А и у мофа тоже...

— Кто тебе сказал, что у Яна не может быть одна группа крови с мофом? — спросил Кохэн.— К тому же моф этот, на­верное, уже давно сбежал, а свою кровь предназначает для более возвышенных целей. Я заяц! Не говорите мне о мофах и особенно о чистоте их крови... да и кроме того, они трясутся над каждой каплей своей крови, даже если она уже ни на что не годится...

— Вряд ли у Яна с мофом может быть одна группа крови, — сказал Грикспоор,— он ведь родом из Индонезии или откуда-то из тех краев.

— Не в этом дело,— сказал Мертенс.— Группы крови, если можно так выразиться, интернациональны. Если у ребенка

 

группа А и у мофа тоже, а у Яна Б или В, то ничего не стоит определить, кто из них отец ребенка.

— Если только не оба отцы, такое тоже бывает...— сказал Грикспоор.

— Я, во всяком случае, могу гарантировать, что я не отец,— сказал Кохэн.

— ...по крайней мере у животных,— продолжал Грикспоор и дротянул руку к Мертенсовым сигаретам, но Мертенс поспе­шил убрать их подальше,— у собак, например, если один с белыми и черными пятнами, а другой совсем белый, я имею в виду двух кобелей, то и...

— Караул! — заорал Ван Ваверен.— Яна нет на посту!

В два прыжка они все были на дамбе. Никого. Они с недо­умением смотрели друг на друга, но никто не знал, в чем дело. Щеки Кохэна побледнели. На лицах остальных, коричневых от загара, бледность не была заметна.

— Пойду поищу его,— сказал Грикспоор,— сидит, навер­ное, на траве у дороги на другой стороне дамбы, на него поло­житься нельзя...— И он упругим шагом пересек садик и спу­стился вниз по лесенке с железными перильцами. Остальные продолжали стоять на месте. Они не слышали ни свистка, ни шума машины или велосипедов, никто не кричал; они не видели, чтобы Ян спускался по лесенке... Так они и стояли, недоумен­но глядя на гипсового мальчугана в гипсовой шляпе, с книгой в руке. Потом появился Грикспоор, запыхавшись, едва пере­водя дух.

— Они там, на другой стороне дамбы, внизу, Ян и Бовенкамп... О чем-то оживленно говорят. Меня не заметили...

— Может, удастся услышать, о чем они говорят...— сказал Мертенс.

— Где они? — резко спросил Кохэн.

— Под дамбой.

— Значит, оставили дамбу без наблюдения. Непроститель­ная беспечность. А что, если подкатит машина с гестаповцами!

— Ладно, ладно, успокойтесь, пойду подежурю,— велико­душно сказал Грикспоор,— может, мне удастся подслушать. Подслушать им не удалось, но еще до наступления вечера кое-что, прояснилось. Правда, о чем толковали фермер и Ян ин'т Фелдт, они не знали, но можно было предположить, что Бовенкамп сообщил Яну об отказе Марии выйти за него замуж. Отцу пришлось посчитаться с ее волей. Отвращение Марии к Яну было столь искренним, что его никак нельзя было объ-

 

яснить капризом беременной женщины. Товарищи не решились спросить о чем-нибудь самого Яна ин'т Фелдта. Впервые за все время он не сидел за ужином рядом с Марией.

АМБАР

 

Воскресный, день был окончательно испорчен, а потому они рано ушли в свой амбар. Никто из четверых не питал к Яну ин'т Фелдту особых дружеских чувств, но в конфликте с Марией Бовенкамп они безоговорочно встали на его сторону. Усевшись возле настежь распахнутой двери, они сыграли пар­тию в карты, и Кохэн по случаю воскресенья тоже принял участие в игре. Грикспоор хныкал, что к чаю не подали пирога, а его товарищи, пользуясь отсутствием Геерта, перешептывались между собой; один только Ян ин'т Фелдт ничего не говорил. Позднее, когда совсем стемнело, зажгли керосиновую лампочку, и она осветила большой бесформенный сарай, где пахло сеном, дегтем, керосином и сильно заношенной одеждой и где все ка­залось скособоченным и устремленным вверх: лестница к при­стройке, где находилась клетушка Геерта, оглобли от старой парной упряжки, прислоненные к стене вилы, мотыги, грабли и, наконец, почти отвесная скирда сена, прилегавшая к задней стене амбара; рядом с ней прямо под сеном был тайник. Они сами его соорудили: помещение, державшееся на деревянных подпорках, высотой в рост человека. Крышку люка присыпали землей, смешанной со смолой, а сверху прилепили клок сена, торчавший во все стороны. Тайник был изобретен Мертенсом, который предлагал его усовершенствовать: прорыть подземный ход, укрепленный деревянными брусьями и покрытый сверху толем, а люк замаскировать мешком с песком, и тогда никто не сможет обнаружить тайник. Но все эти планы были, к со­жалению, отвергнуты Бовенкампом, который заявил, что не допустит на своей земле кротовых нор.

По инициативе Кохэна и без ведома Схюлтса караул на дамбе от семи до одиннадцати вечера по воскресеньям отменили. Кохэн уверял, что все воскресные вечера мофы проводят с дев­ками и приступают к проведению экзекуций после одиннад­цати, если только они в состоянии держаться на ногах.

Около десяти часов Ян ин'т Фелдт смешал свои карты и сказал Мертенсу:

— С Марией все кончено.

 

Избегая на него смотреть, они сидели на низких табуретках и скамеечках для доения коров вокруг ломаного столика, шатавшегося, когда Грикспоор и Ван Ваверен остервенело швыряли на него свои карты. Во время игры они поочередно придерживали рукой лампу, чтобы она не свалилась со стола.

— У нее теперь другой,— пояснил Ян ин'т Фелдт; ссуту­лившись по-стариковски, он держался руками за край табурет­ки.— Энседовец.

— Энседовец! — Они глядели на него, разинув рты.— Это тебе сказал Бовенкамп?

— Она сама.

— А кто же он?

— Пурстампер. Сын аптекаря.

— Что? Кеес Пурстампер? Прохвост! Фашист! — закричали в один голос Мертенс и Грикспоор, уроженцы этого городка.— Мерзавец!

И на какое-то время Ян ин'т Фелдт был забыт. Мертенс и Грикспоор расписывали в крепких словечках, какие они все мерзавцы: что Кеес Пурстампер, что его папаша с маменькой, что братец Пит. У Мертенса был наготове целый рассказ об этой семейке.

— Папаша его с пеленок гоняется за девушками. Говорят, он и в НСД вступил только затем, чтобы энседовкам юбки за­дирать. И от него всегда жди всяких гадостей; он чуть было не завалил нас всех во время нашего налета на карточное бюро. Каким образом? А он в тот день там околачивался. Об этом мы не подумали. Мы только старались выбрать такой момент, когда в конторе не было никого из жандармерии. Но мы, конечно, сделали большую глупость: заперли всех слу­жащих в служебном помещении на нижнем этаже, а на двух-трех человек, что стояли у окошечек касс, внимания не обра­тили; в такую минуту всегда думаешь, что на людей, которые сюда приходят, можно полностью положиться. Не так ли? Правда, выход охранялся и улизнуть он не мог. Ну вот, пока мы внизу запирали людей — а среди них некоторые были прямо в восторге, что наконец-то мы на это решились, отпускали разные шуточки и все прочее, а всякие там девчонки прыгали и чуть ли не танцевали,— мне вдруг пришло в голову подняться наверх, отобрать и сложить карточки; и кого же, вы думаете, увидел я возле телефона? Пурстампера. Он звонил мофам, как я потом узнал, соединился с ними, но не успел им ничего ска­зать.

 

— А откуда вы это узнали? — с любопытством спросил Грикспоор, его белобрысая мальчишечья голова при скудном мерцающем свете керосиновой лампы казалась рыжей и кур­чавой.

— Не успел им ничего сказать,— повторил Мертенс и за­молчал.

— Вы что, и телефонные линии тоже контролируете? — спросил Грикспоор, выгнувшись вперед, как кошка, готовая к прыжку.

— Он еще не успел им ничего сообщить… нет, Яп, это го­сударственная тайна, я и так слишком разболтался.

Кохэн улыбнулся;

— Тогда незачем рассказывать. А кроме того, неужели ты думаешь, что мы поверили в твои небылицы?

— Да продолжай же,— нетерпеливо сказал Ван Ваверен.

— Нет, телефонные линии мы не контролируем,— сказал Мертенс Грикспоору таким доверительным тоном, словно сделал его своим сообщником, и продолжал; — Вначале я хотел его пристрелить, но у него было такое испуганное лицо, что я этого не сделал. Да и потом я думал, что надо кое-кого при­беречь для дня возмездия...

— Какие же странные мысли лезут человеку в голову в ту минуту, когда...

Но Грикспоор пинком заставил Кохэна замолчать.

— ...Тогда я с пистолетом в руках погнал его к выходу, запереть его в помещении, где были заперты остальные, я не мог, ведь тогда он увидел бы, что среди них нет меня. Он не сказал ни слова, но, должно быть, узнал меня, хоть я и при­клеил себе белокурые гитлеровские усики и надел на глаза маску, а иначе как получилось, что меня полиция разыски­вала, а трех других участников операции — нет? Если бы они просто предполагали, что это сделал один из служащих бюро, то они с таким же успехом могли бы назвать любого из тех, кто был заперт в кладовой. Посетителей там было всего двое-трое, и никто из них не знал меня в лицо. И откуда могло бы им стать известно, что из всего персонала меня одного не было в кладовой? Сотрудники бюро, конечно, это знали, но они думали, что я уехал по служебным делам в соседний муниципа­литет, я себе подготовил отличное алиби. Разумеется, с моей стороны было очень рискованно лично принимать участие в операции, но очень уж мне хотелось. В последние недели

 

стоило мне прикоснуться к карточкам, как я чуть не стонал от нетерпения... Но я, конечно, не был уверен, что Пурстампер меня узнал, я только допускал такую возможность, и, чтобы его испытать, я через какой-нибудь час отправился к нему в аптеку...

— Обалдеть можно! — с восхищением воскликнул Грикспоор.— В его аптеку... господи боже...

— Случилось так,— скромно сказал Мертенс,— что мне как раз понадобилась фотопленка для трафаретов, чтобы изгото­вить подложные удостоверения личности. Я этим делом все время занимался, и, насколько мне было известно, достать пленку можно было только у Пурстампера.

— Пленка, ты говоришь...

— Ну да... она мне постоянно нужна. Если ты подделы­ваешь удостоверения личности, ты должен учитывать, что они могут предназначаться людям, чьи приметы хорошо известны полиции. Поэтому рекомендуется, чтобы эти люди отращивали бороду, или, наоборот, коротко стриглись, или еще...

— Мне советовали,— перебил его Кохэн, слушавший со сни­сходительной улыбкой,— сбрить усы, что в сочетании с моим ярко выраженным семитским профилем прибавило еще одну ошибку к прежним восемнадцати или к тем одиннадцати, кото­рые имеются в моем теперешнем удостоверении личности, как-то: отсутствие двойной складки, парафина под печатью, переверну­тые водяные знаки, плохие дактилоскопические чернила. Но самой серьезной ошибкой мне кажется то, что такое удостовере­ние личности может принадлежать только скучнейшему чело­веку. Но ты продолжай, твой рассказ, по-моему, весьма поучи­телен.

— Рекомендуется, чтобы эти люди отрастили себе бороду или, наоборот, коротко остриглись, но все это, конечно, при условии, чтобы карточка совпадала с приметами оригинала. И ни в коем случае не рекомендуется употреблять собственные фотографии этих людей, не потому, что оригинал теперь не похож на карточку и это обязательно бросится в глаза, а потому, что карточка уже сама по себе является приметой. Вот почему необходимо изготовлять все новые и новые фотокарточки, и этим я как раз в то время и занимался; мне довелось работать вместе с одним исключительно искусным мастером по части фальсифи­каций, когда у меня немного развяжутся руки, Ван Дейк, я тебе сделаю такое удостоверение личности, которое даст тебе сто­процентную гарантию безопасности.

 

— Она у меня имеется и сейчас,— сказал Кохэн.— Беда начнется только после войны, когда вся Голландия станет анти­семитской. А теперь, господа, разрешите мне напомнить вам о пятом пункте нашего устава. Кор Ван Ваверен!

— По ночам всегда иметь при себе удостоверение личности на случай, если будет необходимо укрыться в тайнике,— отба­рабанил, ни на секунду не задумываясь, Ван Ваверен.

— Пароль?

— Я заяц.

— Хорошо. Пит Мертенс, продолжай.

— Ну и вот, вхожу я в аптеку, и он сам отпускает мне плен­ку. Никто из вас, кроме Грикспоора, его не видел: высокий, темноволосый, и что-то в нем такое есть...

— Похож на киноактера,— подсказал Грикспоор.

— Но так или иначе, а он редкостный негодяй. Ну так вот, поглядел он на меня как-то странно, побледнел, сдрейфил, ко­нечно, но это еще не доказывало, что он меня узнал, а когда я сказал, что мне нужно, спросил, какого формата. Я решил прикинуться дурачком и ответил, что точно не скажу, сколько сантиметров, пусть покажет образцы, и тогда я буду знать, какой размер мне нужен. Но вместо того, чтобы положить передо мной на выбор несколько рулонов, он подошел к шкафу и возвратился с целой грудой больших и маленьких снимков. Ну, братцы, такой коллекции я еще в жизни не видел. Ну и ры­ла, боже ты мой! Представьте себе, Мюссерт и вся его клика, и парады голландских штурмовиков, и походы, и все энседовцы. Проклятая скотина, ведь он же знал или уж, во всяком случае, догадывался, что всего лишь час назад я с пистолетом в руке отогнал его от телефона!

— Воображаю, как тебе было трудно сдержаться и не ра­зорвать их в клочки,— с льстивой приверженностью преданного ученика сказал Грикспоор.

— Ну так вот, разложил он не спеша свои фото. «Выберите подходящий формат. Посмотрите спокойно». Это я-то должен был их рассматривать! Да еще спокойно! Но мне не хотелось под­нимать шум, а так как именно тогда я на мгновение поверил, что он меня не узнал, я поглядел на карточку, на которой был снят Мюссерт, кажется на заседании ландтага, черт его знает, но Мюссерт там был, безусловно. «Вот эта?» — спросил он. «Да, эта самая»,— ответил я. «Значит, такая вам нужна?» — «Да, пожалуйста»,— ответил я. И знаете, что он сделал? Держу пари, что не отгадаете. Подал мне карточку Мюссерта.

 

— Обалдеть можно! — воскликнул Грикспоор.

Кохэн рассмеялся.

— Узнаю чисто германское присутствие духа. А вообще, Пит, с твоей стороны это было очень неосмотрительно: стоило ему вызвать мофов, и тебе крышка. Но одного я не могу понять, как ты догадался, что тебя разыскивают. Ты говорил, что тебя разыскивает полиция, но обычно мофы вначале приходят к тебе домой, и только если они тебя не застают, объявляется полицей­ский розыск.

— Это точно...— Мертенс заколебался.— Не знаю, имею ли я право рассказывать вам об этом.

— Ну, тогда не надо.

— Да говори, черт тебя возьми,— недовольно сказал Грик­споор.— А ты, Ван Дейк, перестань своей болтовней перебивать его на каждом слове.

— Так вот,— без особого воодушевления продолжал Мер­тенс, скорее для того, чтобы доставить удовольствие Кохэну, рассказывая ему о том, о чем он не имел права рассказывать, чем для того, чтобы завершить свой рассказ, который и так под­ходил к Концу.— Отдал я ему карточку назад и сказал, что такие же хорошие снимки имеются у меня дома. На это он ничего не сказал, подал мне пленку, и я ушел из аптеки...

— А на углу улицы уже висело объявление о розыске, и в нем говорилось о тебе,— мечтательным голосом произнес Кохэн.

С минуту Мертенс смотрел на него непонимающим взглядом, потом сказал:

— То, что я вам сейчас расскажу, останется строго между нами. Идет? Я ведь, в сущности, нарушаю данное слово...

— О господи! — возразил Кохэн, искренне встревожен­ный.— Тогда не надо. Зачем нарушать клятву...

Но Грикспоор уже не мог успокоиться. Мертенс заставил их всех поклясться, что они не проболтаются, прикурил сигарету от керосиновой лампы, которая уже начала чадить, прикрутил фитиль и начал шепотом рассказывать.

— Все это произошло, как в кино. Прежде всего я должен вам сказать, что в дело с нападением на карточное бюро и в то, что произошло потом, был замешан Эскенс, настройщик...

— Да уж знаем,— пренебрежительно заметил Грикспоор.

— Эскенс один из наших лучших людей; на вид такой ма­ленький, невзрачный человечек, но готов на все, и мофов нена­видит просто люто. Они в сороковом убили его брата. Отличный парень этот Эскенс, вот только поговорить любит.

 

— Это точно,— сказал Грикспоор, имея в виду предпослед­ний пункт характеристики Эскенеа, Мертенс же подумал, что он подтверждает последний пункт, и взъелся на него.

— А ты лучше заткнись. Он отличный парень, говорю я вам, но есть у него один недостаток: никак не может себя сдержать, так и рвется выпить из них всю кровь. Все мы в какой-то мере животные, но все же умеем собой владеть.

— Я по крайней мере — безусловно,— кротко сказал Кохэн. Мертенс выжидающе посмотрел на него своими терпеливыми томными глазами, откашлялся в руку и продолжал:

— Не знаю, что было бы, если бы это он обнаружил Пурстампера возле телефона. По крайней мере, будь у него при себе оружие... но мы поставили ему условие: хочешь нам помогать — пожалуйста, только без оружия. Без вооруженного нападе­ния. Для Эскенеа работа в НО слишком незначительна: добы­вать карточки и их распределять — это не для него; ему бы стрелять и колоть. «Маленький тигр» называем мы его. Одно только плохо: ростом не вышел, это мешает при маскировке, вот что я имею в виду. А впрочем, в нашем городе есть и другие мужчины маленького роста, и отказываться по такой причине от его услуг не было смысла. Сейчас я вам объясню, что происхо­дит с карточками, когда они попадают в наши руки. Представьте себе, что вы впятером нападаете на карточное бюро; вы должны немедленно распределить карточки поровну между вами всеми, всегда есть риск, что кто-нибудь попадется. Когда вы впятером садитесь с карточками в машину, вы еще не уверены в своих шансах на успех, а потому весь риск надо поделить поровну. Это правило общепринятое, за исключением тех случаев, когда в вашу группу попадает человек из УГ.

— Это еще что такое? — спросил Кохэн.— Что за УГ? Только что я слышал, как ты своим твердым голосом заговор­щика издал звуки «НО». Вряд ли это значит «начальное образо­вание».

— Каждый ребенок знает, что такое УГ. Это Ударная груп­па. А НО означает Нидерландская организация помощи под­польщикам. УГ — это боевая группа. К ней-то, собственно, и должен был бы принадлежать Эскенс. В нее входят люди, кото­рые выполняют всю черную работу. Обычно их вызывают из другого города, чаще всего из крупного. Если нужно провести особо важное задание, важную экзекуцию или что-нибудь в этом духе. Для этого следует обращаться в Главный штаб, и тогда их к вам направят; по крайней мере я думаю, что именно так

 

это и делается. Теперь вы понимаете, что, если кто-нибудь из УГ получит карточки в свои руки, он может случайно, по рас­сеянности передать их в другую группу; такие люди редко зани­маются мелочами и привыкли делать все в большом масштабе. Но это, как правило, бывает очень редко; этими делами по большей части занимается НО, насколько мне известно, мы ведь, в сущности, не знаем, как происходит в других местах, может, там все по-другому. Ну ладно, карточки поделили между участ­никами налета, потом их, не слишком поспешно, сдают в цент­ральный пункт, где их сортируют, регистрируют и распределяют между нелегальными в зависимости от того, насколько они в них нуждаются; этими делами уже занимаются другие, и о них мне ничего не известно, а потому я не могу вам назвать ни одного имени.

— А нам и незачем их знать,— великодушно сказал Ко­хэн,— но дальше, дальше, ужасно интересно...

— Это не сразу делается, ведь раньше всего надо выяснить, как на это будут реагировать мофы; они иногда никак не реаги­руют, а иногда реагируют немедленно, а иной раз через некото­рый промежуток времени. А если их случайно наведут на след центра, то вам пятерым несдобровать. Карточки мы между собой поделили, но так как мы чувствовали себя не совсем уверенно, то решили подержать их у себя до следующего дня, чтобы по­глядеть, что же произойдет после полицейского расследования, допроса служащих бюро и тому подобного. Как потом оказалось, это было не лучшее решение, но это уже неважно. Это не имеет прямого отношения к моему рассказу. Машину мы оставили на том месте, где ей полагалось стоять, смыли с лица грим и разъ­ехались по домам, каждый к себе. Эскенс живет в переулке, который весь под крышей, что-то вроде подворотни. Там он жи­вет в хорошем домике, хоть снаружи и неказистом. Только он подкатил на своем велосипеде, а в воротах стоит моф. «Это вы Эскенс, настройщик?» Как это по-немецки?

— Der Klaviervirtuose,— сказал Кохэн.

— «Sie sind Herr Eskens, der Klaviervirtuose? Kommen Sie mit»1. «Зачем?» — спрашивает он. «Да вот,— отвечает моф,— так, мол, и так, у унтерштурмфюрера испортился рояль, а се­годня вечером у него будут гости...»

— Вот так штука! — сказал Кохэн.

— Это еще что, слушайте, что было дальше...

___________________

1 Вы господин Эскенс, настройщик? Идемте со мной (нем.).

 

— Минутку,— сказал Кохэн,— а он откуда, этот унтер-штурмфюрер?

— Из Зеленой полиции,— сказал Грикспоор.

— Нет, из СД,— сказал Мертенс.

— Один черт,— сказал Грикспоор.— Что полевая жандар­мерия, что Зеленая полиция... все один черт, все это СД.

— Так или иначе, это мофы,— сказал Кохэн.— Но что со­бой представляет унтерштурмфюрер? Уж не тот ли этот фюрер, о котором фашисты говорят; «Ein Land, ein Volk, ein Führer» 1?

Мертенс немного подумал:

— Наверное, в чине старшего лейтенанта, эсэсовец. Впро­чем, СД — это, в сущности, и есть СС.

— Не всегда,— возразил Грикспоор.

— Что не всегда? Много ты разбираешься в их чинах! Можно подумать, что в Сопротивлении работаю не я, а ты. Во всяком случае, этот Зауэр, так зовут унтерштурмфюрера,— комендант немецкой полиции, и Эскенс должен был немедленно ехать к нему, на его виллу за город. Ему, конечно, хотелось отделаться от карточек, но это практически оказалось невоз­можным. Он-то рассчитывал, что зайдет домой за инструментом и успеет в это время выложить карточки из кармана, но не тут-то было: моф ему не доверял, верно, боялся, что Эскенс улизнет с черного хода, и ходил за ним повсюду по пятам, нигде не ос­тавляя его одного, Эскенс даже в уборную и то не мог зайти. Но это еще ничего. Эскенс и немец сели на велосипеды. Эскенс со своей сумкой с инструментами и с карточками в кармане. Подъезжают они к вилле, там и штаб ихний находится. Эскенса ведут в дом, в шикарный салон, обставленный богатой мебелью, и оставляют наедине с роялем. Он приступает к работе, ударяет по клавишам, проверяет струны, а сам прислушивается к тому, что говорят в соседней комнате. Слышимость там, очевидно, хорошая, он разобрал почти все слова...

— Они всегда так орут, эти мофы...— сказал Кохэн.

— Зазвонил телефон, и он услыхал, как кто-то из немцев, может, даже сам Зауэр или кто другой, орет насчет карточек. Это о нас, подумал Эскенс, навострил уши, а сам не переставал ковыряться в винтиках и перебирать черные клавиши. И что бы вы думали он услыхал? Я не могу дословно передать, что они

______________________

1 «Одна страна, один народ, один фюрер» (нем.) — популярный фашистский лозунг.

 

там по-немецки говорили, но смысл, в общем, заключался в том, что был отдан приказ задерживать и обыскивать всех велосипе­дистов-мужчин. Это мофы неплохо придумали: они ведь хорошо понимали, что наши люди оставили машину, на которой были вывезены карточки, где-нибудь за городом, а в город возврати­лись на велосипедах, с карточками в карманах. Правда, мы ма­шину за городом не оставляли, но это произошло по случайным обстоятельствам, и об этом я вам ничего рассказывать не буду. Но они-то об этом ничего не знали; при всех условиях поваль­ный обыск велосипедистов давал им какой-то шанс, и я до сих пор не могу понять, как могло произойти, что они не натолкну­лись ни на одного из нас. Впрочем, Эскенс мог и неправильно понять телефонный разговор. Как бы то ни было, но от испуга душа у него ушла в пятки, не за себя, конечно, а за карточки. А вдруг моф, который меня сюда привез, — размышлял он,— который видел, что я приехал домой на велосипеде, без сумки с инструментами, расскажет здесь, так, мол, и так, и им легко может прийти в голову меня обыскать, и тогда я сгорю, как сигара, вернее, карточки сгорят...

— Как сигареты,— сказал Кохэн.

— Кстати, Пит, дай нам еще по одной,— взмолился Ван Ваверен, и Мертенс, который благодаря своим связям лучше других снабжался дефицитным куревом, поделил между ними сигареты, обойдя только Кохэна, который опять почувствовал боли в желудке, и продолжал;

— Но Эскенс хитрец, он поглядел на рояль, взвесил все шансы за и против, а потом вынул из кармана карточки, обер­нул их тряпицей вместе с каким-то инструментом, отверткой или чем-то вроде этого и спрятал в рояле, в самом укромном местечке.

— О господи,— вздохнул Грикспоор,— как же это ему удалось...

— А ты что, думал, мы, подпольщики, ничего не стоим? — спросил Мертенс— Но скажу тебе откровенно, что мне такая мысль никогда не пришла бы в голову и я бы не посмел такое сделать. Но он считал, что все будет в порядке; если рояль на­строен, то мофам незачем будет его открывать и искать внутри карточки или еще что-нибудь. И он начал очень тщательно на­страивать инструмент, бим-бам...

— Но ведь карточки имеют свой срок,— сказал Грикспо­ор,— каким же образом собирался он достать их из рояля до того, как они станут недействительны?

 

Мертенс таинственно улыбнулся.

— И об этом он тоже подумал. Но вы ни за что не догадае­тесь. Ведь при нормальных обстоятельствах он бы только ме­сяца через два-три получил бы опять доступ к инструменту. А кроме того, если б они тогда вызвали другого настройщика, то все могло пойти к чертям. И вот что он придумал. Настроив рояль, он вышел из дома; мофа, который его сюда привез, нигде не было видно, он скорее вскочил на свой велосипед, но, не доезжая до города, спрятал его где-то в окрестностях у знако­мого и побрел пешком к себе домой. По дороге он спрашивал о подробностях налета на карточное бюро и кого из велосипеди­стов поймали с поличным, но никто ничего не слышал. Дома он, как всегда, не спеша поел, потом опять пошел в город, все тихо, но слухи об ограблении карточного бюро распространились по всему городу, и было ясно, что нам надлежало быть начеку. Он сходил за своим велосипедом и завалился спать.

— Но как же карточки? — нетерпеливо спросил Грикспоор.

— На другое утро он вывел свой велосипед, заехал вначале к...— я не имею права называть вам имена,— чтобы сообщить обо всем этом, и поехал на виллу унтерштурмфюрера. Позвонил и спросил мофа, открывшего ему дверь, нельзя ли ему достать из рояля свою отвертку, дескать, он, настройщик, чинил вчера рояль и оставил внутри свой инструмент. Моф пошел спра­виться, потом возвратился и сказал: «Господин настройщик, будьте любезны настроить рояль вторично».— «Да ведь он уже настроен»,— возразил Эскенс. «Неважно,— сказал моф,— все равно настройте». Эскенс не мог понять, что все это значит, но, как говорят эти дьяволы, приказ есть приказ, и он опять от­правился к себе домой за инструментами.

— Чертовски запутанная история,— сказал утомленный Кохэн.

— Дальше еще больше запутано, обождите, это еще только начало. Возвратился он назад, его впустили в салон. И тут, братцы, он с испугу так и замер на месте. Ему еще от роду ничего такого не приходилось видеть. Такое могли натворить только дикие звери да свиньи. Стулья сломаны, повсюду осколки рюмок и битых бутылок, винные пятна на обивке мебели и на скатертях, короче, как у диких животных. А уж духами во­няет! Эскенс уверяет, что они там наблевали и что повсюду валялись использованные...— Наклонившись к уху Кохэна, Мертенс шепнул ему:— ...валялись на полу, но мне что-то не верится...

 

— Принимали меры предосторожности,— сказал Кохэн, скрючившись от боли в животе.

— Что там валялось на полу? — спросил Ван Ваверен.

Грикспоор зашептал ему что-то на ухо; Ван Ваверен разоча­рованно пожал плечами, и Мертенс продолжал рассказывать дальше:

— Ну ладно, покрутил он носом, подошел к роялю и под­нял крышку, а сам оглядывается по сторонам, оставили ли его одного...

В эту минуту Ян ин'т Фелдт вышел из того состояния оцепе­нения, в котором он все время находился, стукнул кулаком по столу с такой силой, что едва не опрокинул лампу, и реши­тельно произнес:

— Да заткнешься ли ты, наконец!

Остальные поглядели на него с удивлением: они уже поза­были и о нем, и о его амурных делах. Ян сидел в своей излюб­ленной позе — ссутулившись, поджав под себя свои короткие ноги, весь напрягшийся; его черные глаза были устремлены на лежавшие перед ним карты. Даже не шелохнувшись, он нако­нец спросил:

— А где живет этот Пурстампер?

С полминуты никто не отвечал ему на этот вопрос. Они смот­рели друг на друга. Встретившись с кем-либо взглядом, Кохэн пожимал плечами.

— А тебе зачем? — спросил Мертенс.

— Зачем? — переспросил Ян ин'т Фелдт с легким смешком и повел головой слева направо, от одного из своих широченных плеч к другому, словно он пещерный человек или боксер; это угрожающее движение было столь выразительно, что никто из присутствующих не усомнился в его значении.

Опять наступило молчание. Грикспоор по-мальчишески сму­щенно опустил голову; Кохэн приподнял брови, сжал губы и несколько раз многозначительно мигнул, как если бы он полу­чил известие об ужасном несчастье. Мертенс первый подыскал нужные для ответа слова. То ли потому, что его рассказ о под­польной борьбе с оккупантами освободил его от условностей общепринятого поведения, то ли потому, что он имел дело с амстердамцем,— как бы то ни было, но он говорил гораздо грубее, чем обычно.

— Тебе, конечно, хочется расправиться с этим паршивцем, это я вполне понимаю, но каким образом? О нас ты, видимо, не подумал.

 

— А вам совсем не обязательно идти вместе со мной,— упрямо сказал Ян ин'т Фелдт. В первый раз с тех пор, как он появился на ферме, в его произношении стал заметен индоне­зийский акцент.

Потом слово взял Кохэн. Он выглядел очень обиженным и удрученным и держал руку на животе.

— Ты не понял его, Мертенс хотел сказать, что, пока ты находишься здесь на нелегальном положении, ты не имеешь никакого права идти в город на свой страх и риск, чтобы свести личные счеты с менеером Пурстампером.

— Почему не имею права?

— Нет, вы слышали? Он еще спрашивает, почему он не имеет права! — насмешливо сказал Кохэн, обращаясь к своим товарищам, которые грустно или негодующе покачали голова­ми.— Да потому, что у тебя непременно будут неприятности с полицией, с НСД, с мофами! Понятно? Потому что от твоей затеи в первую очередь пострадаем мы, а не Кеес Пурстампер, дурень ты эдакий! Что ты скажешь, если спросят твой адрес? Даже хорошо подделанного удостоверения личности и того у тебя нет, впрочем, и у меня тоже. На другой же день сюда: на­грянет целая шайка...

— Да неужели! — сказал Ян ин'т Фелдт, на сей раз с мень­шей уверенностью.— Вы же можете спрятаться в тайнике.

На эту смесь глупости и безграничного эгоизма нелегальные ответили хором возмущенных выкриков. Они так ругались, бесились и стучали по столу кулаками, что Мертенсу пришлось на лету подхватить лампу и поставить ее на пол, откуда она продолжала освещать рассерженные лица. В тени оставалось только лицо Яна ин'т Фелдта.

Западный ветер донес из деревни десять ударов башенных часов: шел одиннадцатый час, начало новой недели — снова стоять на посту, высматривать, не идут ли немцы. Все примолк­ли, и только Кохэн продолжал атаку.

— Ты круглый дурак, если воображаешь, что ради твоего личного удовольствия мы будем целый день торчать без воздуха в этой вонючей яме, а ее даже нельзя назвать приличным тайни­ком, и все по милости менеера Бовенкампа, с которым вы во мно­гом два сапога пара. А еще говорят о солидарности! Идиот! Трижды идиот! Прежде чем крутить роман с этой вертихвосткой, с этой деревенской потаскушкой с белой рожей, ты бы должен был спросить совета у своих товарищей по подполью. Шляется каждый вечер с этой поросятиной по болоту, чтобы там порез-

 

виться, развратничает и орошает божью пашню божьей водой, словно не существует никаких мер предосторожности! А те­перь запомни: пока ты здесь и МЫ здесь — никаких глупо­стей с Пурстампером! В противном случае убирайся отсюда прочь!

— Я бы охотно вернулся в Амстердам, — пробормотал Ян ин'т Фелдт, и, буркнув что-то вроде «негодяй», он весь сжался и так и остался сидеть, оцепенело глядя перед собой.

— И я не прочь,— немного смягчился Кохэн,— но сейчас это невозможно, то есть я хочу сказать, что ты-то можешь рискнуть, а я — нет. Ты только подумай о моей судьбе. Отца моего отправили в Польшу в газовую камеру, жена и дети пря­чутся где-то, куда я даже не смею им писать; вся моя мебель, книги, моя замечательная библиотека — главным образом книги немецких писателей — все разграблено этими бандитами. И та­ких, как я, тысячи. И все же я считаю, что мне еще повезло. Да время ли сейчас сводить счеты с менеером Кеесом, только лишь с ним одним и только потому, что он отбил у тебя эту паршивую тварь, которая вас обоих дурачит и которая скорее всего на следующий год выйдет замуж за очередного поклон­ника, олуха из фермерских сынков, с курами, породистыми же­ребцами и прочими прелестями?..— Фраза оказалась настолько длинной, что он вынужден был остановиться, чтобы перевести дух.

— Если тебе так приспичило сцепиться с энседовцем,— сказал Мертене,— вступай в УГ. Там ты по крайней мере хоть пользу принесешь.

— Я этого от тебя никогда не ожидал,— заговорил Кохэн твердым, дружелюбным тоном, как мужчина с мужчиной.— Ты просто не подумал, когда сказал насчет тайника. Что касается меня, то я все простил и позабыл, но обещай нам, что ты от­ложишь свою месть до того времени, когда уже не будешь жить в Хундерике. Думаю, что и все остальные со мной со­гласны.

Остальные пробормотали что-то вроде «конечно» и «все в по­рядке» и, окружив Яна, по очереди жали ему в знак примире­ния руку. Ян ин'т Фелдт отвечал веселыми рукопожатиями, сказав:

— Ладно, пусть будет по-вашему.

— Ну вот и отлично,— сказал Кохэн с наигранным оживле­нием.— А теперь, ребята, пора спать, от всей этой болтовни я страшно устал. Который час?

 

Было уже четверть двенадцатого, и Грикспоора заторопили идти на пост, но он сказал, что не уйдет, пока Мертенс не закон­чит рассказ о приключениях Эскенса. Мертенс не заставил себя долго просить,

— На чем я остановился?

— Он опять открыл рояль,— сказал Ван Ваверен,

— Ну так вот. Все было в порядке. Инструмент и карточки лежали там, где он их оставил, и он успел переложить их в кар­ман. А потом он решил, что мофы и девки могли на своей вече­ринке расстроить рояль, и давай его опять настраивать. Рас­строен-то, собственно, рояль не был, но лопнули две струны, и ему надо было съездить за струнами домой, потому что при себе у него их не было — ну прямо никак не мог он развязаться с этими мофами,— и только хотел он сложить свои вещички и по­ехать за струнами, как в соседней комнате зазвонил телефон. Он стал подслушивать, ударяя по временам по клавишам, как будто ему надо было еще что-то проверить. «Пурстампер? — услыхал он другой голос, не тот, что накануне.— Ах так.— Потом опять: — Ах так,— а потом: — Я все устрою... господин Пурстампер. Как, вы сказали, его зовут? Мертенс? Хорошо. Спасибо за информацию». Вначале Эскенс растерялся, он не был уверен, что слышал фамилию «Мертенс», а не «Эскенс». Он, конечно, боялся главным образом за карточки...

— Еще бы! — сказал Кохэн.

— ...но потом решил, что речь шла все-таки о Мертенсе, помчался с этой новостью в карточное бюро, потом домой за струнами, потом опять на виллу. Он был еще не совсем уверен, что по телефону говорили не о нем, ведь по имени его знал только тот моф, который накануне привез его на виллу унтерштурмфюрера. Хотя, с другой стороны, если бы Пурстампер говорил о нем, он бы непременно сказал, что Эскенс настройщик, и тогда бы они запросто перешли из одной комнаты в другую, где он все еще бренчал на рояле, и его бы сцапали. Но раз они этого не сде­лали, значит, он спасен. Вы видите, какое счастливое совпаде­ние. Не подслушай он первого телефонного разговора, он бы не оставил в рояле карточки. Если бы на другой день он приехал на виллу часом раньше или часом позже, болтаться бы мне на виселице. Конечно, схватить меня в конторе им было бы нелегко, но об этом я вам ничего не скажу, а дома я уже давно не ночевал, и все же мне грозила серьезная опасность.

— Чего я никак не могу понять,— сказал Грикепоор,— так это почему Пурстампер звонил им только на другой день.

 

— Сейчас объясню. Потому что у него был ужасный понос и он лежал в постели.

— Ах вот в чем дело,— сказал Кохэн.

— Пурстампер труслив, как заяц, это все знают, и получить под нос мой пистолет — это было для него чересчур. Сразу-то он меня вряд ли узнал, но когда я явился к нему в аптеку, до него дошло, и тут он еще больше напугался. Что бы ни было, но он пришел к убеждению, что все, что с ним произошло, дело нешуточное; всю ночь напролет он только о том и говорил, бе­гал непрестанно в уборную, а оттуда к телефону и наконец по­чувствовал себя таким больным и разбитым, что еле доплелся до постели. За ночь он, видимо, выпил весь имевшийся у них в аптеке запас желудочных капель. Об этом мы знаем — только, чур, держать язык за зубами — от доктора.

— Но ведь могла бы позвонить его жена,— сказал Грикспоор,— подумаешь, какая государственная тайна!

— Могла бы, конечно, но на сей счет спросите его самого. Я так думаю, что, пока он страдал поносом, он слишком боялся, чтобы что-нибудь предпринимать. Боялся, что, его пристрелят, если он меня выдаст. Ну а когда понос прошел, он сразу почув­ствовал себя на коне.

— Так что своей жизнью,— сказал Кохэн, зевая и весь до кончика носа побелев от боли в желудке,— ты обязан двоим — самому трусливому и самому храброму во всем Доорнвейке.

— Эскенс ни перед чем не остановится, это всем известно,— сказал Грикспоор, спускаясь в убежище за своей курткой, кото­рая лежала среди прочей одежды, приготовленной, чтобы в слу­чае ночной тревоги исчезнуть под землей вместе с ее владель­цами.

— Маленький тигр,— улыбаясь, сказал Мертенс.



mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2021 год. (0.058 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал