Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава восьмая






 

 

Как Фабиана по причине длинных фалд почли еретиком и смутьяном. - Как

князь Барсануф укрылся за каминным экраном и отрешил от должности

генерал-директора естественных дел. - Бегство Циннобера из дома Моша

Терпина. - Как Мош Терпин собрался выехать на мотыльке и сделаться

императором, но потом пошел спать.

 

Рано поутру, когда дороги и улицы были еще безлюдны, Бальтазар

прокрался в Керепес и прямехонько побежал к своему другу Фабиану. Когда он

постучал в дверь, слабый, больной голос отозвался: " Войдите! "

Бледный, изможденный, с безнадежной скорбью в лице, лежал на постели

Фабиан.

- Ради бога, - вскричал Бальтазар, - ради бога, скажи, друг, что с

тобой приключилось?

- Ах, друг, - прерывающимся голосом заговорил Фабиан и с трудом

приподнялся в постели, - я пропал, я совсем пропал! Проклятое колдовское

наваждение, которое - я знаю - наслал на меня мстительный Проспер

Альпанус, довело меня до погибели!

- Статочное ли дело? - спросил Бальтазар. - Чародейство! Колдовское

наваждение! Да ты ведь прежде ни во что такое не верил!

- Ах, - продолжал Фабиан слезливым голосом, - ах, Я теперь верю во все:

в колдунов и ведьм, в гномов и водяных, в крысиного короля и альраунов

корень - во все, во что хочешь! Кому так непоздоровится, как мне, тот со

всем согласен! Помнишь адский переполох из-за моего сюртука по возвращении

от Проспера Альпануса! Да! Когда б только дело тем и кончилось!

Погляди-ка, дорогой Бальтазар, что тут у меня в комнате!

Бальтазар огляделся и увидел, что кругом, по всем стенам развешано

несчетное множество фраков, сюртуков, курток всевозможнейшего покроя и

всевозможных цветов.

- Как? - вскричал он. - Фабиан, ты собрался торговать ветошью?

- Не насмехайся, - отвечал Фабиан, - не насмехайся, дорогой друг. Все

эти платья я заказывал у знаменитейших портных, надеясь когда-нибудь

избавиться от этого злосчастного проклятия, тяготеющего над моей одеждой,

но тщетно. Стоит мне надеть самый лучший сюртук, который сидит на мне

превосходно, и поносить его несколько минут, как рукава собираются к

плечам, а фалды волочатся за мной на шесть локтей. В отчаянии я велел

сшить себе вот этот спенсер с нескончаемо длинными, как у Пьеро, рукавами.

" А ну, соберитесь-ка, рукава, - думал я про себя, - растянитесь, полы,

и все придет в надлежащий вид".

Но в несколько минут с ним случилось то же самое, что и с остальным

платьем! Все уменье и все усилия самых искусных портных не могут побороть

этих проклятых чар! Что всюду, где я ни появлялся, надо мной потешались,

глумились, это разумеется само собой, но скоро мое безвинное упорство, с

каким я продолжал появляться в таком дьявольском платье, подало повод к

иным суждениям. Самым меньшим злом еще было то, что женщины укоряли меня в

безграничной пошлости и тщеславии, ибо я, наперекор всем обычаям, обнажаю

руки, видимо считая их весьма красивыми. Теологи скоро ославили меня

еретиком и только спорили еще, причислить ли меня к секте рукавианцев или

фалдистов, но сошлись на том, что обе секты до чрезвычайности опасны, ибо

обе допускают абсолютную свободу воли и дерзают думать что угодно.

Дипломаты видели во мне презренного смутьяна. Они утверждали, что своими

длинными фалдами я вознамерился посеять недовольство в народе и возбудить

его против правительства и что я вообще принадлежу к тайному сообществу,

отличительный знак которого - короткие рукава. Что уже с давних пор то

здесь, то там замечены были следы короткорукавников, коих так же надлежит

опасаться, как иезуитов, даже больше, ибо они тщатся всюду насаждать

вредную для всякого государства поэзию и сомневаются в непогрешимости

князя. Словом, дело становилось все серьезней и серьезней, пока наконец

меня не потребовал к себе ректор. Я предвидел, что будет беда, если я

надену сюртук, и поэтому явился в одном жилете. Это разгневало ректора, он

решил, что я хочу над ним посмеяться, и накричал на меня, приказав, чтоб я

через неделю явился к нему в благоразумном, пристойном сюртуке; в

противном же случае он без всякого снисхождения распорядится меня

исключить. Сегодня настал срок. О я несчастный! О, проклятый Проспер

Альпанус!

- Постой, - вскричал Бальтазар, - постой, любезный друг Фабиан, не

поноси моего доброго, милого дядюшку, который подарил мне имение. Он и

тебе не желает зла, хотя, признаюсь, он чересчур жестоко наказал тебя за

самонадеянное умствование. Но я принес тебе избавление. Он прислал тебе

вот эту табакерку, которая положит конец всем твоим мучениям.

Тут Бальтазар вытащил из кармана маленькую черепаховую табакерку,

полученную от Проспера Альпануса, и вручил ее безутешному Фабиану.

- Чем, - спросил он, - чем пособит мне эта глупая безделка? Какое

действие может оказать маленькая черепаховая табакерка на покрой моего

платья?

- Того я не знаю, - ответил Бальтазар, - однако ж мой дядюшка не станет

меня обманывать, у меня к нему совершеннейшее доверие; а потому открой-ка

табакерку, любезный Фабиан, давай поглядим, что в ней.

Фабиан так и сделал. Из табакерки выполз превосходно сшитый черный фрак

тончайшего сукна. Оба, Фабиан и Бальтазар, не могли удержаться от крика

величайшего изумления.

- Ага, я понимаю тебя, - воскликнул в восторге Бальтазар, - я понимаю

тебя, мой Проспер, мой дорогой дядя! Этот фрак будет впору, он снимет все

чары!

Фабиан без дальнейших околичностей надел его, и, как Бальтазар

предполагал, так и случилось. Прекрасный фрак сидел на нем великолепно,

как никогда, а о том, чтобы рукава полезли вверх и фалды удлинились, не

было и помину.

Вне себя от радости, Фабиан порешил тотчас же отправиться в этом новом,

так хорошо сидящем фраке к ректору и уладить все дело.

Бальтазар со всеми подробностями рассказал своему другу, как обстоит

дело с Проспером Альпанусом и как тот дал ему средство положить конец

мерзким бесчинствам уродливого карлика. Фабиан, совершенно переменившись,

ибо его окончательно покинул дух сомнения, превозносил высокое

благородство Проспера и предложил свою помощь при расколдовывании

Циннобера. В эту минуту Бальтазар увидел в окно своего друга, референдария

Пульхера, который в полном унынии сворачивал за угол.

По просьбе Бальтазара Фабиан высунулся из окна, помахал рукой и крикнул

референдарию, чтобы он сейчас же поднялся к нему.

Едва Пульхер вошел, как тотчас же воскликнул:

- Что за чудесный фрак на тебе, любезный Фабиан!

Но тот сказал, что Бальтазар ему все объяснит, и помчался к ректору.

Когда Бальтазар обстоятельно поведал референдарию обо всем, что

произошло, тот сказал:

- Как раз пришло время умертвить это гнусное чудовище! Знай, - сегодня

он торжественно справляет свою помолвку с Кандидой и тщеславный Мош Терпин

устраивает празднество, на которое пригласил самого князя. Во время этого

празднества мы и вторгнемся в дом профессора и нападем на малыша. Свечей в

зале будет довольно, чтоб тотчас же сжечь ненавистные волоски.

Друзья успели переговорить и условиться о многих вещах, когда воротился

Фабиан, сияя от радости.

- Сила, - сказал он, - сила, заключенная во фраке, выползшем из

черепаховой табакерки, прекрасно себя оправдала! Едва только я вошел к

ректору, он улыбнулся, весьма довольный. " Ага, - обратился он ко мне, -

ага! Я вижу, любезный Фабиан, что вы отступились от своего странного

заблуждения! Ну, горячие головы, подобные вам, легко вдаются в крайности!

Ваше начинание я никогда не объяснял религиозным изуверством, скорее ложно

понятым патриотизмом - склонностью к необычайному, которая покоится на

примерах героев древности. Да, вот это я понимаю! Какой прекрасный фрак!

Как хорошо сидит! Слава государству, слава всему свету, когда благородные

духом юноши носят фраки с так хорошо прилаженными рукавами и фалдами!

Храните верность, Фабиан, храните верность такой добродетели, такой

честности мыс лей, - вот откуда произрастает подлинное величие героев! "

Ректор обнял меня, и слезы выступили у него на глазах. Сам не зная как, я

вытащил из кармана маленькую черепаховую табакерку, из которой возник

фрак. " Разрешите", - сказал ректор, сложив пальцы, большой и указательный.

Я раскрыл табакерку, не зная, есть ли в ней табак. Ректор взял щепотку,

понюхал, схватил мою руку и крепко пожал ее, слезы текли у него по щекам;

глубоко растроганный, он сказал: " Благородный юноша! Славная понюшка! Все

прощено и забыто! Приходите сегодня ко мне обедать". Вы видите, друзья,

всем моим мукам пришел конец, и если нам удастся сегодня разрушить чары

Циннобера, - а иного и ожидать не приходится, - то и вы будете счастливы!

 

 

В освещенной сотнями свечей зале стоял крошка Циннобер в багряном

расшитом платье, при большой звезде Зелено-пятнистого тигра с двадцатью

пуговицами, - на боку шпага, шляпа с плюмажем под мышкой. Подле него -

прелестная Кандида в уборе невесты, во всем сиянии красоты и юности.

Циннобер держал ее руку, которую порою прижимал к губам, причем

преотвратительно скалил зубы и ухмылялся. И всякий раз щеки Кандиды

заливал горячий румянец, и она вперяла в малыша взор, исполненный самой

искренней любви. Смотреть на это было весьма страшно, и только ослепление,

в которое повергли всех чары Циннобера, было виной тому, что никто не

возмутился бесчестным обманом, не схватил маленького ведьменыша и не

швырнул его в камин. Вокруг этой пары в почтительном отдалении толпились

гости. Только князь Барсануф стоял рядом с Кандидой и бросал вокруг

многозначительные и благосклонные взгляды, на которые, впрочем, никто не

обращал особого внимания. Все взоры были устремлены на жениха и невесту,

все внимание обращено к устам Циннобера, который время от времени бормотал

какие-то невнятные слова, всякий раз исторгавшие у слушателей негромкое

" ах! " величайшего изумления.

Пришло время обручения. Мош Терпин приблизился с подносом, на котором

сверкали кольца. Он откашлялся. Циннобер как можно выше приподнялся па

цыпочках, так что почти достал локтя невесты. Все стояли в напряженном

ожидании, - и тут вдруг слышатся чьи-то чужие голоса, двери в залу

распахиваются, врывается Бальтазар, с ним Пульхер, Фабиан! Они прорывают

круг гостей. " Что это значит, что нужно этим незваным? " - кричат все

наперебой.

Князь Барсануф вопит в ужасе: " Возмущение! Крамола! Стража! " - и быстро

прячется за каминный экран. Мош Терпин узнает Бальтазара, подступившего к

Цинноберу, и кричит:

- Господин студент! Вы рехнулись! В своем ли вы уме? Как вы посмели

ворваться сюда во время обручения? Люди! Господа! Слуги! Вытолкайте этого

невежу за дверь!

Но Бальтазар, не обращая на все это ни малейшего внимания, уже достал

лорнет Проспера Альпануса и пристально глядит через него на голову

Циннобера. Словно пораженный электрическим ударом, Циннобер испускает

пронзительный кошачий визг, разнесшийся по всей зале. Кандида в

беспамятстве падает на стул. Тесный круг гостей рассыпается. Бальтазар

отчетливо видит огнистую сверкающую прядь, он подскакивает к Цинноберу -

хватает его. Тот отбрыкивается, упирается, царапается, кусается.

- Держите! Держите! - кричит Бальтазар. Тут Фабиан и Пульхер хватают

малыша, так что он не может ни двинуться, ни шелохнуться, а Бальтазар,

уверенно и осторожно схватив красные волоски, единым духом вырывает их,

подбегает к камину и бросает в огонь. Волосы вспыхивают, раздается

оглушительный удар. Все пробуждаются, словно ото сна. И вот, с трудом

поднявшись, стоит крошка Циннобер и бранится, ругается и велит немедленно

схватить и заточить в тюрьму дерзких возмутителей, покусившихся на

священную особу первого министра. Но все спрашивают друг у друга: " Откуда

вдруг взялся этот маленький кувыркунчик? Что нужно этому маленькому

чудищу? " - и так как карапуз все еще продолжает бесноваться, топает ножкой

и, не умолкая, кричит: " Я министр Циннобер! Я министр Циннобер!

Зелено-пятнистый тигр с двадцатью пуговицами! " - то все разражаются

ужаснейшим смехом. Малыша окружают. Мужчины подхватывают его и

перебрасывают, как мяч. Орденские пуговицы отлетают одна за другой - он

теряет шляпу, шпагу, башмаки. Князь Барсануф выходит из-за каминного

экрана и вмешивается в суматоху. Тут малыш визжит:

- Князь Барсануф! Ваша светлость! Спасите вашего министра! Вашего

любимца! На помощь! На помощь! Государство в опасности! Зелено-пятнистый

тигр, горе, горе!

Князь бросает на малыша гневный взгляд и быстро проходит к дверям. Мош

Терпин заступает ему дорогу. Князь хватает его за руку, отводит в угол и

говорит, сверкая от ярости глазами:

- Вы осмелились перед вашим князем, перед отцом отечества разыграть

глупую комедию? Вы пригласили меня на помолвку вашей дочери с моим

достойным министром Циннобером, и вместо моего министра я нахожу здесь

какого-то мерзкого выродка, которого вы разодели в пышное платье? Знайте,

сударь, что это изменническая шутка, за которую я наказал бы вас весьма

строго, когда бы вы не были совсем шальным сумасбродом, которому место в

доме умалишенных. Я отрешаю вас от должности генерал-директора

естественных дел и запрещаю всякое дальнейшее штудирование в моем погребе.

Прощайте!

И он стремительно выбежал из дому.

Дрожа от бешенства, бросился Мош Терпин на малыша, ухватил его за

длинные всклокоченные волосы и поволок к окну.

- Проваливай, - кричал он, - проваливай, мерзкий, презренный выродок,

который так постыдно провел меня и лишил счастья всей жизни!

Он собрался было выбросить малыша в открытое окно, однако ж смотритель

зоологического кабинета, случившийся тут же, с быстротою молнии подскочил

к ним и выхватил Циннобера из рук Моша Терпина.

- Остановитесь, - сказал смотритель, - остановитесь, господин

профессор, не покушайтесь на то, что принадлежит князю. Это вовсе не

выродок, это - Mycetes Beelzebub, Simia Beelzebub, сбежавший из музея.

" Simia Beelzebub! Simia Beelzebub! " - загремел кругом громкий смех. Но

едва только смотритель взял малыша на руки и хорошенько разглядел его, как

воскликнул с досадою:

- Что я вижу! да ведь это не Simia Beelzebub - это гадкий,

отвратительный альраун! Тьфу! Тьфу!

И с этими словами он швырнул малыша на середину залы. Под раскаты

зычного надругательского смеха, визжа и мяуча, выбежал Циннобер за дверь,

скатился по лестнице - скорее, скорее домой, - так что никто из слуг его

даже не заметил.

Покуда все это происходило в зале, Бальтазар удалился в гостиную, куда,

как он узнал, отнесли бесчувственную Кандиду. Он упал к ее ногам, прижимал

к своим губам ее руки, называл ее нежнейшими именами. Но вот, глубоко

вздохнув, она очнулась и, увидев Бальтазара, в восторге воскликнула:

- Наконец-то, наконец-то ты здесь, любимый мой Бальтазар! Ах, я едва не

умерла от тоски и любовной муки! И мне все слышалось пение соловья, от

которого истекает кровью сердце алой розы!

И вот, обо всем, обо всем позабыв, она рассказала ему, какой злой,

отвратительный сон окутал ее, как ей казалось, что у ее сердца лежит

безобразное чудище, которое она была принуждена полюбить, ибо не могла

иначе. Чудище умело так притворяться, что становилось похоже на

Бальтазара; а когда она прилежно думала о Бальтазаре, то, хотя и знала,

что чудище не Бальтазар, все же непостижимым для нее образом ей казалось,

будто она любит чудище именно ради Бальтазара.

Бальтазар объяснил ей все, насколько это было возможно, не внося

расстройства в ее и без того взволнованную душу. Затем, как это всегда

бывает у влюбленных, последовали тысячи уверений, тысячи клятв в вечной

любви и верности. И они обнялись и прижимали друг друга к груди со всем

жаром искренней нежности и были упоены высшим небесным блаженством и

восторгом.

Вошел Мош Терпин, ломая руки и горько сетуя; за ним следом - Пульхер и

Фабиан, беспрестанно его утешавшие, но тщетно.

- Нет, - вопил Мош Терпин, - нет, я вконец погибший человек! Я уже

больше не генерал-директор естественных дел в нашем государстве! Никаких

штудий в княжеском погребе... Немилость князя... Я надеялся стать

кавалером ордена Зелено-пятнистого тигра, по крайней мере с пятью

пуговицами! Все пропало! Что-то теперь скажет его превосходительство

досточтимый министр Циннобер, когда услышит, что я принял за него

негодного выродка Simia Beelzebub cauda prehensili[*] или не знаю кого там

еще. О боже, его ненависть падет на меня! Аликанте! Аликанте!

[* Обезьяна Вельзевул с цепким хвостом (лат.).]

- Но послушайте, дорогой профессор, - утешали его друзья, - уважаемый

генерал-директор, возьмите в толк, что теперь уже больше нет никакого

министра Циннобера. Вы совсем не обманулись: мерзкий уродец в силу

волшебного дара, полученного им от феи Розабельверде, обольстил вас так

же, как и всех нас!

И вот Бальтазар рассказал, как все это случилось, с самого начала.

Профессор слушал, слушал, пока Бальтазар не кончил, и вдруг воскликнул:

- Во сне я или наяву, - ведьмы, волшебники, феи, магические зеркала,

симпатии - и я должен поверить в этот вздор?

- Ах, любезный господин профессор, - вмешался Фабиан, - поносили бы вы

хоть малое время сюртук с короткими рукавами да длинным шлейфом, как это

довелось мне, вы бы во все уверовали, так что любо было бы посмотреть!

- Да, - вскричал Мош Терпин, - да, да, все это так! Да, меня обольстило

заколдованное чудище, я уже не стою на ногах, я взлетаю под потолок,

Проспер Альпанус берет меня с собой, я выезжаю верхом на мотыльке, меня

будет причесывать фея Розабельверде - канонисса Розеншен, - и я стану

министром! Королем! Императором!

И он принялся прыгать по комнате, кричать и издавать радостные

возгласы, так что все опасались за его рассудок, пока наконец, совсем

обессилев, не упал в кресла. Тут Кандида и Бальтазар подошли к нему. Они

сказали, что любят друг друга нежно, больше всего на свете, что не могут

друг без друга жить, так что слушать их было весьма грустно, по какой

причине Мош Терпин даже немного всплакнул.

- Дети, - воскликнул он, всхлипывая, - дети, делайте все, что хотите!

Женитесь, любите друг друга, голодайте вместе, потому что в приданое

Кандиде я не дам ни гроша!

Что касается голода, сказал, улыбаясь, Бальтазар, так он надеется

завтра убедить господина профессора, что об этом никогда не зайдет речь,

ибо его дядя, Проспер Альпанус, о нем хорошо позаботился.

- Так и сделай, - пролепетал профессор, улыбаясь, - так и сделай, мой

любезный сын, коли сможешь, но только завтра; а не то я лишусь ума и у

меня треснет голова, если я тотчас не отправлюсь спать!

Так он и поступил.

 

 


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.028 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал