Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Сценическое время






 

Сегодня по городу висят мои афиши. Среди прочих — их много — и моя фамилия. С того дня, как появились афиши, особое состояние: они волнуют, беспокоят, раду­ют, тревожат. Делаешь вид, что равнодушен. На самом де­ле наступают ответственные дни: приближается число ка­лендаря, обозначенное на афише. Чем меньше остается дней, тем коварнее состояние. Хочется перевести кален­дарь: скорей бы, — а иногда: нельзя ли вертеть календарь обратно — во вчера. Это значит — страус прячет голову в песок.

Не верьте актеру, что ему не страшно. Что за прокля­тая профессия — вся на нерве.

— Что вы! Яхонтов говорит, что оп никогда не вол­нуется.

Да, он говорит, что никогда не волнуется. А что ему остается говорить? Ему прежде всего нужно обмануть са­мого себя, успокоить окружающих и любопытных. Он не имеет права в этом признаться. А вдруг после этого он ни­когда уже не сумеет выйти на подмостки?

Повесить белый флаг — означает сдаться. Я никогда не повешу белого флага. Мне, где-то в глубине сердца, необ­ходимо выходить на подмостки. Я обязан. Кому обязан — но знаю.

— Вы обещали, дали кому-нибудь честное слово, клятву?

— — Это трудно объяснить... Я с детства был уверен, что выберу трудную дорогу, сложный путь. Мне этого и хоте­лось. Я замечал все то, что вызывало во мне протест. Про­тестовать трудно, но необходимо. Может быть, я из про­теста и вырос в актера. Там, где я рос, этого меньше всего ждали от меня. Там, где я рос, мне было меньше всего удобно. Мне было не по себе, трудно. Мне был необхо­дим свой мир, в котором бы я действовал, существовал свободно, не по указке. Действовать: быть и тем, и другим, и третьим — я заметил в детстве — можно в театре.

В театре свое пространство, свое время. Обычные сут­ки (двадцать четыре часа) укладываются в три часа спек­такля, то есть реальное время, в котором жи­вет актер. Одно это уже хорошо — жить в восемь раз быстрее. Меня с детства влекло именно к такой «природе мира». Еще быстрее облетаешь мир, когда думаешь: зано­сит куда угодно и мгновенно. Не знаю, во сколько раз, но, вероятно, во много раз мысль быстрее даже этого убыст­ренного сценического времени.

Эта условность входит в природу искусства: условное время (три часа спектакля), условный лес (холст), услов­ный свет (электричество), вроде как настоящие, а на са­мом деле что? Воображение! Без него нет искусства. Во­ображение актера, воображение декоратора, наконец, во­ображение зрителя приучают актера к жизни в ином из­мерении — в сценическом измерении.

Если скажут, что в литературе нет своего измере­ния, — это будет неверно. И в книге оно существует: де­сять лет, описанных автором, укладываются в три-четыре часа чтения, в зависимости от размера книги, количества страниц.

Представьте себе роман, охватывающий время в пять лет, написанный из такого расчета, чтобы его чтение за­няло тоже не меньше пяти лет. Была бы это литература?

Трудно сказать, что бы это было. Вряд ли это было бы искусство.

В романе (если бы кто-нибудь задумал взять меня в герои) я должен идти по бульвару от одного места до дру­гого, допустим, пять секунд. В жизни мне нужно затра­тить пятнадцать минут.

Условимся, что задача наша — перевести искусство на солнечное время, по которому мы живем. Что будет де­лать со мной автор в течение пятнадцати минут, необхо­димых, чтобы пройти бульвар? Считать мои шаги, описы­вать, что происходит вокруг? Чем заполнить это время, чтобы сохранить его в чтении глазами?

Автор решится заглянуть: а что у меня внутри, о чем я думаю? Дай, попробую, нагоню таким манером время: герои всегда о чем-нибудь думают. Но тут автор сразу видит, что попал в роман Достоевского, в мою «Настасью Филипповну».

Я раду и повторяю текст. Я возу Мышкина из Варшавы в Петербург. Холодное утро. Рогожин, князь Мышкин. Разговор. И так далее... И, конечно, у Достоевского свое время. События идут своим чередом, развиваются в опре­деленном ритме. Сюжет сложный, полный драматизма. Автору, заглянувшему в мои мысли, теперь не уложить­ся в пятнадцать минут, потому что у Достоевского, по роману, по его литературным часам, пройдет около двух часов.

Зачем же верить в часы Достоевского? Существует ре­альное время — часы зрителя показывают: начали вы в восемь, кончили первое отделение в восемь сорок пять. Од­нако именно за эти сорок пять минут я вместе со зрителя­ми прожил пять лет или пять часов, описанных Достоев­ским. Именно здесь я подхожу к так называемой правде Станиславского, его сценической правде. Как я могу не верить в действие: еду, приехал, встретил — и так далее. Я живу по автору, волнуюсь по автору. Возможно, я ско­рее сгораю от волнения, быстрее старею от того, что се­годня я живу романом Достоевского, завтра — судьбой и творчеством Пушкина, послезавтра беру Зимний, участ­вую в историческом событии огромного масштаба. Коро­че, я ежедневно несу на своих плечах нагрузку сцениче­ского времени, накладывая его на то реальное время, в котором мы все — я и зрительный зал — существуем. Это­му я научился у Станиславского, а возможно, и у самого, так сказать, искусства, ибо, занимаясь искусством, это постигаешь: постигаешь зримость сценической правды, весомость сценического времени. Чем большего достигаешь мастерства, тем ощутимей несешь в себе это сценическое время и тем явственней оно для зрителя. Это второе время, более емкое, нежели солнечное, в котором ды­шишь. Всю эту нагрузку мастер художественного чтения несет на своих плечах один, не перекладывая ее на партнеров, грим, декорации.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.006 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал