Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






КУШУГУМ 4 страница






— Стой! Кто идет?

— Свои...

— Пароль?

— Патрон. Отзыв?

— Патруль!

На холмике, взяв винтовку наперевес, стоит Непейвода — поджарый и усатый боец лет сорока пяти.

— А я вас еще издали узнал, товарищ лейтенант, — улыбаясь говорит он. — Но порядок есть порядок!

— Все это хорошо... А где второй? Спит?

— Никак нет! — из придорожного кювета грузно поднимается массивный крупный боец. Я узнаю его. Это Монастырный из взвода Коляды.

— То старший по дозору, — говорит Монастырный и указывает пальцем на Непейводу, — загнал меня до ка­навы. Так, каже, лучше. Будешь, каже, прикрывать ме­ня в случае чего...

— Хорошо! — перебиваю я разговорчивого бой­ца. — А ничего подозрительного не замечали? Шума мо­торов, например?

— Никак нет! — отвечает Непейвода. — Тихо. Прав­да, час назад проехала в город полуторка с тремя зенит­чиками. Веселые ребята! Я их спрашиваю: «Куда это вы на ночь глядя?» А они отвечают: «К девкам!»

— Документы проверили?

— А как же! Пятьсот сорок шестой отдельный зенит­ный дивизион. Их батарея стоит в семи километрах от нас, в Широком.

Я возвращаюсь в штаб. Окна закрыты, в помещении Душно. Из соседней комнаты доносится дружный храп спящей смены караула. Я оставляю у телефона помощ­ника дежурного — сержанта Коляду, предупреждаю, где искать меня в случае необходимости, и выхожу во двор.

Рядом с крыльцом стоит наша единственная полу­торка. Я вытаскиваю из кабины жалобно звенящее ста­рыми пружинами сиденье, бросаюсь на него и тут же засыпаю...

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Я открываю глаза. Надо мной наклонился кто-то в белом и осторожно трясет за плечо. Я пытаюсь сообра­зить, в чем дело, а человек в белом повторяет:

— Товарищ лейтенант! Пора пробу снимать! Завт­рак готов!

Я окончательно просыпаюсь, узнаю старшего повара и начинаю кое-что соображать. Мне как дежурному по части предстоит снять пробу завтрака на кухне. Без моей подписи в журнале личный состав кормить не будут.

— Сейчас приду, — говорю я, захожу в штаб, бужу Лесовика, и мы вместе идем к колодцу. Пока я снимаю гимнастерку и нательную рубаху, Лесовик достает из ко­лодца ведро воды. Потом я наклоняюсь, и ординарец льет холодную как лед воду мне на загривок и спину...

Сегодня на завтрак гуляш с гречневой кашей и чай. К дымку, который исторгают две полевые кухни, приме­шивается аппетитный запах тушеного мяса, заправлен­ного помидорами.

Я сажусь за сколоченный из горбыля стол, достаю из-за голенища собственную ложку, протираю ее носо­вым платком и начинаю есть. Но снять пробу и расписаться в журнале я так и не успеваю. Где-то на запад­ной окраине поселка раздается выстрел, за ним — дру­гой, третий... Кто-то отчаянно кричит: «Стой! Стрелять буду!»

Я бегу в штаб. И тут же ко мне приводят двух задер­жанных. Оба в новенькой форме, на черных петлицах — перекрещенные стволы пушек. Один — невысокий и плотный младший лейтенант, другой — долговязый, на­чинающий лысеть старшина.

— Вот! — задыхаясь докладывает сержант Коляда, которому, очевидно, пришлось побегать. — Я им — «Стой!», а они как зайцы петляют по степу...

_ В чем дело? — строго спрашиваю я.— Почему не остановились? Почему не предъявили документы?

___ Напоролись на немцев, — глядя прямо мне в гла­за, говорит младший лейтенант. — А потом рванули, ку­да' ноги вынесут...

— На немцев? Давайте по порядку...

— Мы с зенитной батареи... Ездили в Запорожье... По личным делам. У старшины вот жена в Зеленом Яру живет. А когда возвращались, наткнулись на немецкий танк. Он неожиданно выскочил из посадки, ударил кор­пусом по капоту и кабине полуторки... и перевернул ее. Старшину, который стоял в кузове, выбросило в кусты. Шоферу раздавило грудь баранкой, а я кое-как выбрал­ся из кабины и рванул вслед за старшиной...

— Ясно! И хватит! — обрываю я заикающегося от волнения артиллериста. — Хватит сеять панику! Сейчас разберемся...

Легко сказать «разберемся». Оперуполномоченного контрразведки у нас в батальоне нет. То ли вакансия свободна, то ли по штату не положено. И я решаю отвес­ти задержанных к комиссару.

Комиссар выходит на крыльцо в одной рубахе, сквозь распахнутый воротник которой топорщится седой волос. Выслушав задержанных, он обращается не столь­ко к ним, сколько к окружившим нас бойцам:

— Це дило треба разжуваты... Не верится мне, что немецкие танки где-то рядом... У страха глаза ве­лики...

Комиссар несколько секунд молчит, а затем обраща­ется ко мне:

— Давайте разбудим командира...

Но Ворона будить не надо. Он уже бежит к нам, упруго покачиваясь на кривых, кавалерийских ногах. Бежит, одетый по всей форме: смуглую шею оттеняет свежий подворотничок, как лакированные блестят хро­мовые сапоги.

— Что случилось? Кто стрелял? — хрипло спраши­вает Ворон.

Младший лейтенант еще раз повторяет свой рассказ. Он то краснеет, то бледнеет, по его полному лицу струится пот, хотя под деревьями пока еще прохладно.

— Понятно! — рявкает Ворон и еще громче добав­ляет: — Обезоружить и связать руки!

С помощью Коляды и Белоуса я отбираю пистолет ТТ у младшего лейтенанта и наган у старшины, а потом бельевой веревкой, найденной тут же, в саду, мы связы­ваем им руки за спиной.

— А может быть, не стоит так сурово? — тихо и за­думчиво, как бы сам себя, спрашивает комиссар. — Может быть, они вовсе и не паникеры?

— Может быть, и не паникеры, — вопреки моему ожиданию соглашается Ворон. — Но — трусы! Это точ­но! Почему не побежали к себе на батарею, а назад, в тыл? Да и наши ли они?

— Наши, — вмешивается в разговор Непейвода. — Я у них документы... видел...

— Отставить разговоры! — командует комбат. — И всем разойтись! Немедленно! Столпились, как на ба­заре...

Здесь он прав: нас плотным кольцом окружают бой­цы из отдыхающей смены караула и дневальные, сбе­жавшиеся из соседних домов.

Бойцы нехотя расходятся, а Ворон поворачивается ко мне:

— Лейтенант! Возьмите полуторку, двух бойцов с винтовками из караула и отвезите этих вояк в штаб ди­визии, в особый отдел...

— Не с того начинаете! — кривя рот в недоброй усмешке, хрипит младший лейтенант-зенитчик. — Объ­являйте тревогу! Пока не поздно...

А вот этого Ворон уж не потерпит! Чтобы млад­ший по званию, чтобы какой-то сопляк... И я не оши­баюсь. Комбат дергается, как от удара кнутом, и шипит:

— Ишь ты! Учитель выискался! Я сам... Я сам знаю...

— «Я сам знаю»... — передразнивает зенитчик.— А документы проверить не сообразил!

— А мне начхать на твои документы, — уже спокой­нее говорит Ворон. — Их проверят там, где положено. А я в таких делах не специалист...— Он демонстративно поворачивается спиной к задержанным и громко коман­дует; — Подъем по тревоге! Начштаба ко мне! — Потом через плечо бросает мне: — Сдашь это дерьмо в особый отдел и мигом назад!

Но мигом у меня не получилось...

На прежнем месте — в здании школы правобережно­го поселка — штаба дивизии не оказалось. Я прошел по коридору, в конце которого в несколько этажей были нагромождены парты, заглянул в пустой класс. Свежий ветерок, проникавший в помещение сквозь разбитое окно, гонял по затоптанному полу смятую пачку от па­пирос «Пушка» и комочек копирки. На подоконнике ле­жала забытая кем-то сапожная щетка...

Я обошел всю школу и не встретил ни души. Лишь во дворе мне удалось остановить двух бегущих связистов, мотавших на катушку провод полевого телефона. Но и они ничего не знали.

— Где-то в Старом городе, — угрюмо буркнул пожи­лой сержант.

В Старом Запорожье стояло обычное рабочее утро. По главной магистрали города — улице Карла Либкнехта — торопился в свои цеха и конторы рабочий люд, мамаши вели в детские сады заспанных малышей, у кинотеатра «Гигант» художник менял афишу, а круг­ленькая и румяная, как яблочко, девушка снимала став­ни с пивного ларька.

Долго я колесил по городу и только через два часа, когда бензин в полуторке был уже почти на нуле, нашел штаб дивизии. Он разместился на узкой улочке непода­леку от Дубовой Рощи, в деревянной школе, построен­ной, должно быть, еще во времена возведения Днепро­гэса.

Я быстро нашел комнату особого отдела и сдал задержанных щеголеватому капитану в очках. А вза­мен получил расписку, в которой говорилось, что мною «препровождены в особый отдел два подо­зрительных лица, распространявших панические слухи»...

— Все! Вы свободны! — сказал капитан.

Я сделал «налево кругом» и вышел на крыльцо. В углу школьного двора под наспех сколоченным на­весом размещалась столовая штаба. И Лесовик, неотступно следовавший за мной по пятам, вполголоса сказал:

— Жрать хочется... Не мешало бы позавтракать...

— Ты прав, — ответил я и подошел к повару, кол­довавшему у походной кухни:

— Не накормишь, браток?

— А сколько вас?

— Четверо...

— Можно. Садитесь вон за те столы...

В столовой было пусто. Штабники рангом повыше уже отзавтракали, и за сколоченными из неоструганных досок столами сидели всего несколько писарей и шофе­ров. Все они дружно, как по команде, смотрели в сторо­ну крыльца. А на крыльце, в окружении усиленного конвоя, стояли доставленные мною зенитчики. Что-то в их внешности изменилось, и я не сразу догадался что. Только вглядевшись попристальнее, я понял, что у обоих спороты петлицы.

Арестованных погрузили в автобус с зарешеченными окнами.

Машина свирепо фыркнула и выкатилась со школь­ного двора.

— Повезли субчиков-голубчиков в трибунал! — хихикнул один из штабных писарей.

Я уже допивал чай, когда на крыльце появился на­рядный лейтенант — грузин с кавалерийской саблей на боку. Он громко спросил:

— Есть тут кто-нибудь из саперного батальона? Не уехали еще?

— Нет! — ответил я, приподнимаясь со своего места.

— Тогда это вас вызывает начальник штаба...

Подполковник Мозолин был немногословен. Он ткнул красным карандашом в карту, сделал вообра­жаемый круг и пояснил:

— Обстановка такова. Ваш батальон в настоящее время находится в окружении и ведет бой с превосходящими силами противника. Телефонная связь временно прервана. Вы назначаетесь делегатом связи. У вас тран­спорт есть?

— Есть! Полуторка...

— Тогда приготовьтесь к выезду в расположение батальона и ждите указаний. Никуда не отлучайтесь. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник!

— Можете идти...

Я вернулся во двор и крикнул шоферу:

— Леня! Раздобудь где-нибудь горючего и заправь машину. Скоро поедем...

— В те дни я имел весьма смутное представление о том, что происходит на огромном фронте, протянувшем­ся от Белого до Черного моря. Радио я слушал урывка­ми, газеты читал от случая к случаю. Впрочем, услы­шанное и прочитанное далеко не всегда давало пол­ное представление о положении на фронтах. В сводках Совинформбюро то и дело упоминались засекреченные Н-ские направления, Н-ские части, Н-ские партизан­ские отряды...

Лишь иногда Левитан с грустной ноткой в голосе сообщал: «Наши войска оставили...» И он называл го­род.

В таких случаях горячий Гога Бессаев вскакивал с места и размахивал руками:

— Почему оставили? Почему не могли устоять?

— Тут что-то не то! — соглашался с ним рассуди­тельный Осипов. — Либо кругом — сплошное преда­тельство, либо — у немцев огромная силища, а мы об этом не знаем...

— Но мы-то устоим! — гордо вскидывал курчавую голову Брезнер. — Мы не отступим ни на шаг!

Мы еще свято верили в теоретические постулаты, вынесенные из училища. Ведь в боевом Уставе пехоты прямо говорилось о том, что выбравший правильную позицию и хорошо окопавшийся стрелковый взвод явля­ется непреодолимым заслоном-на пути противника. А тут отступали полки, дивизии, корпуса...

Мы и не догадывались, что над нашими головами сгущаются тучи, что не сегодня завтра мы окажемся в самом пекле.

В начале августа 1941 года гитлеровской группе ар­мий «Юг» удалось окружить в районе Умань — Новоукраинка нашу 12-ю армию. Командование вермахта оста­вило часть сил для уничтожения окруженной группиров­ки советских войск, а все механизированные и танковые дивизии бросило дальше на восток, к Днепру. Днеп­ропетровск и Запорожье, не имевшие никакого прикры­тия, становились легкой добычей гитлеровцев. И именно к ним устремились танковые колонны, немецкая и вен­герская пехота, посаженная на грузовики.

В авангарде войск, рвавшихся к Запорожью через Первомайск, Бобринец и Кривой Рог, наступали 9-я и 14-я танковые дивизии вермахта и механизированный корпус венгерской армии. Не ввязываясь в бои местного значения и обтекая отдельные узлы сопротивления, они днем и ночью мчались к Днепру.

Гитлеровские генералы уже мысленно видели, как танки с черными крестами на бортах стремительно про­носятся по плотине Днепрогэса и врываются в «метал­лургическую крепость» большевиков, первенца пяти­летки.

В сложившейся обстановке командованию Юго- Западного направления не оставалось ничего другого, как выдвинуть на западные подступы к Запорожью 274-ю дивизию, которая в те дни формировалась в самом городе и его окрестностях. По замыслу командования, эта еще не полностью укомплектованная и не до конца вооруженная дивизия могла на какое-то время задер­жать наступающего противника на правом берегу Днепра. А это время требовалось для того, чтобы подго­товить к взрыву Днепрогэс и мосты через Днепр, создать прочную оборону на левом берегу реки и обеспечить условия для эвакуации на восток оборудования с авиа­моторного завода, «Запорожстали» и завода «Комму­нар».

В течение 15—17 августа части 274-й дивизии выдви­нулись на правый берег Днепра и заняли оборону. Ли­ния обороны имела форму дуги, левый конец которой упирался в село Разумовка, а правый — в Великий Луг, расположенный выше плотины Днепрогэса.

В тылу, в нескольких сотнях метров от первой ли­нии окопов, оборудованных 965, 963 и 961-м полками, окопались два батальона 157-го полка НКВД, который в мирное время нес охрану Днепрогэса и мостов через Днепр. На танкоопасные направления, с таким расче­том, чтобы держать под прицелом железную дорогу Никополь — Запорожье, перекрестки и развилки шос­сейных дорог, были выдвинуты батареи 814-го артполка и 546-го отдельного зенитного дивизиона. На правом фланге, на огромном заболоченном лугу, где противник не мог использовать танки, заняли оборону комсомоль­ский истребительный батальон и отряды народного ополчения, сформированные из рабочих и служащих запорожских предприятий. А перед самой плотиной, в полутора километрах от нее, в поселке Кичкас стоял 545-й отдельный саперный батальон, тот самый баталь­он, в котором служил я.

Таковы были силы прикрытия, которым предстояло остановить две танковые дивизии немцев и механизи­рованный корпус венгров.

Судя по всему, гитлеровцы располагали точными разведданными о расположении наших войск. На рас­свете 18 августа они открыли плотный артиллерийский и минометный огонь по позициям стрелковых полков. Однако 150-миллиметровые пушки и батальонные ми­нометы обстреливали не всю линию обороны. Они обру­шили сотни снарядов и мин на полотно железной до­роги Никополь — Запорожье, на села Бабурка и Верх­няя Хортица. Именно тут стыковались позиции 965, 963 и 961-го полков, именно тут было легче всего проделать бреши в обороне.

Особенно сильный обстрел пришелся на долю Верх­ней Хортицы, где примыкали друг к другу позиции 961-го полка и народного ополчения.

Потом гитлеровская артиллерия перенесла огонь в глубь обороны и начала бить по окопам, занятым ба­тальонами НКВД. А на участки, подвергнутые интенсивному обстрелу, двинулась пехота.

Немецкие автоматчики шли по кукурузным полям и томатным плантациям во весь рост, закинув каски за головы, расстегнув воротники мундиров и закатав ру­кава. У многих на груди сверкали ордена и медали, полученные после боев во Франции, Греции и Юго­славии.

К исходу второго часа боя гитлеровцам удалось рас­членить нашу оборону на несколько отдельных узлов сопротивления, и теперь каждый полк вел бой самостоятельно, без связи с соседями. А гитлеровские автоматчики, просочившиеся в бреши на стыках обо­роняющихся полков, с ходу атаковали позиции батальо­нов НКВД.

Первым дрогнул 961-й полк. Напрасно командир полка подполковник Леонтович пытался навести поря­док и посылал в роты одного за другим работников шта­ба. Незадолго до полудня, не выдержав натиска немец­ких автоматчиков, откатилась из своих окопов одна рота, за ней — другая... А спустя полчаса полк превра­тился в две неуправляемые толпы, которые, теряя ору­жие и снаряжение, бросая раненых и убитых, мчались по степи. Одна толпа направлялась к мосту, соединявшему правый берег Днепра с островом Хортица, дру­гая — числом поменьше — к поселку Кичкас. Дрогнули и побежали к Днепру ополченцы, начал загибаться пра­вый фланг 963-го полка. И единственной преградой на пути немецких автоматчиков, рвавшихся к Днепрогэсу, оказался наш саперный батальон...

Однако обо всем этом я узнал много лет спустя. А в то ясное утро я, подражая комбату, браво вышагивал по двору штаба, нетерпеливо бил ивовым прутиком по голенищам сапог и поторапливал шофера Леню, заправ­лявшего нашу дряхлую полуторку. Я не имел ни малей­шего представления о том, что происходит на правом берегу Днепра.

Наша полуторка на предельной скорости мчится по плотине Днепрогэса. На проезжей части — ни души. Только два бойца в фуражках с голубым верхом и алым околышем угрюмо и озабоченно катят по пешеходной дорожке станковый пулемет «максим».

Сразу же за Кичкасом мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль посадки, и здесь на полуторку обрушива­ется минометный огонь. Мины падают справа, слева и впереди. Судя по всему, нашу машину засек «кос­тыль» — немецкий самолет-разведчик.

До линии окопов остается всего каких-нибудь 300— 350 метров, когда впереди, буквально в двух шагах от полуторки, вспыхивает белое пламя и град осколков загибает переднюю часть капота, вдребезги разбивает ветровое стекло и насквозь прошивает дерматиновую крышу кабины. Но мы с шофером обходимся без единой царапины: нас заслонил радиатор машины.

Я молнией вылетаю из кабины и кубарем качусь в придорожную канаву. Спустя мгновение рядом тяжело плюхаются Лесовик и Белоус. Секундой позже в канаву скатывается шофер.

— Раненых нет? — спрашиваю я.

— Нет! — отвечает Лесовик.

— Тогда слушайте приказ. Остаетесь с машиной. Постарайтесь затолкать ее в посадку. Старший — Ле­совик!

Некоторое время я ползу по канаве, потом вижу впе­реди фуражку комбата, выскакиваю и перебежками бегу по полю, усыпанному крупными, сочными помидо­рами...

Падая и вставая каждые шесть секунд, продвигаюсь к окопу, из которого видна знакомая фуражка комбата Он у нас один ходит в фуражке. Остальные — в пилот­ках. На бегу я успеваю заметить, что батальон хорошо организовал оборону, что бойцы успели отрыть ячейки для стрельбы с колена, а некоторые даже для стрельбы стоя. Однако стрелять не из чего: в батальоне всего полтора десятка винтовок да четыре револьвера. Но из окопов, протянувшихся на добрый километр, торчат сот­ни голов. И это, видимо, сдерживает немецких автоматчиков, засевших в кукурузе, в полукилометре от линии нашей обороны. Они не решаются атаковать малыми силами и ждут подкрепления. А может быть, боятся мин? Мы их понаставили в округе густо...

Над окопами, по-мотоциклетному потрескивая дви­гателем, кружит «костыль». Он корректирует огонь ар­тиллерии и батальонных минометов. В воздухе то и дело раздается пронзительный вой, который заканчивается хлопком разрыва, и над линией окопов появляется жел­товатое облачко. Кто-то истошно кричит:

— Санитары! Сюда!

Наше счастье, что гитлеровцы считают только го­ловы...

Я подбегаю к окопу, останавливаюсь на бруствере и прикладываю руку к виску. Но тут же лечу вниз. Ком­бат резко хватает меня за задник сапога и стаскивает в окоп. Я неловко падаю прямо на комиссара и, должно быть, больно наступаю ему на ногу. Поэтому первым делом бормочу:

— Извините...

— Придурок! — зло шипит Ворон. — Нашел время демонстрировать выправку! Ты же демаскируешь КП! Ну что там у тебя?

Я коротко передаю приказ начальника штаба диви­зии: держаться до подхода подкрепления. А комбат раз­ворачивает планшетку, тычет пальцем в карту и говорит:

— Ввожу в обстановку. Батальон занял оборону вот так (палец описывает полукруг). Два взвода твоей роты ставят противопехотные мины в тылу наших по­зиций, вот здесь. А вот тут, в посадке, третий взвод. Он занят подготовкой взрывателей и подноской их к местам минирования. Как видишь, пока обходятся без тебя... Поэтому я поручаю тебе подготовить к взрыву склад мин. Месторасположение склада ты знаешь. Возьми пару бойцов и действуй. Только поторопись: через час- полтора мы отойдем за минное поле. Ясно?

— Так точно! — выпаливаю я, одним рывком вы­прыгиваю из окопа и бегу к посадке, где третий взвод снаряжает взрыватели. Мне необходимы несколько кап­сюлей и порядочный кусок бикфордова шнура. Без них склад мин не взорвешь...

«Да, мне придется сегодня изрядно попотеть и побегать, — думаю я.— До посадки добрых семьсот метров. А потом, когда я запасусь капсюлями и шнуром, надо будет бежать на левый фланг, где находится склад противотанковых мин. Туда — еще почти километр. Ворон не случайно разместил склад подальше от по­селка: этого требуют меры предосторожности, правила хранения взрывчатки».

Солнце поднимается все выше, становится жарко. Пот струится по ложбинке между лопаток, заливает мне глаза. И я бегу напрямик: мне надоело падать в помидоры. Я и так уже весь с головы до ног — заляпан томатным соком.

Надо мной с треском проносится «костыль».

Ах, как я радовался ремням офицерского снаряже­ния, так красиво облегающим грудь и перекрещиваю­щимся на спине! А теперь эти ремни с головой выдают меня. Летчику-наблюдателю с высоты пятидесяти мет­ров сразу видно, что я не рядовой.

Моя догадка тут же получает подтверждение. Одна мина падает в двадцати шагах позади меня, другая — в пятнадцати шагах впереди. Я делаю резкий рывок вправо, а мины кучно ложатся в том месте, где я толь­ко что бежал. Выпустив десяток мин по указанному ориентиру, минометы переносят огонь на другую цель.

Все! До посадки остается каких-то тридцать метров. Еще одно усилие, и я скроюсь в спасительной тени де­ревьев. Но неожиданно впереди, в переплетении ветвей и листьев, вспыхивает второе солнце. И тут же в уши врывается оглушительный грохот, а горячая лапа взрывной волны с силой толкает меня в грудь. Чуть позже теплый ветер бросает мне в лицо охапку листьев, а в ноздри впивается кислый запах взрывчатки...

«Неужели прямое попадание?» — думаю я.

И догадываюсь, в чем дело. Кто-то (то ли комбат, то ли начальник штаба) распорядился разместить пункт снаряжения взрывателей для противопехотных мин в одной из посадок. А вот о маскировке, о том, что надо проинструктировать подносчиков, в спешке забы­ли. И пять-шесть бойцов-подносчиков, как муравьи, снуют между посадкой и будущим минным полем. Они уже проложили тропку, отчетливо видную сверху.

А летчик-наблюдатель, кружащий над степью, не зря ест свой летный паек. Он делает вывод, что в посадку и из нее бегают связные, что в посадке замаскировался командный пункт. И он по радио дает команду перенести артиллерийский и минометный огонь в заданный квад­рат.

Что происходит дальше, легко представить. Капсю­ли-детонаторы, которыми снаряжают минные взрывате­ли, начинены мощной и сверхчувствительной взрывчат­кой. Достаточно, скажем, сильно дунуть в отверстие детонатора — и вы останетесь без пальцев и без глаз.

А тут рядом с коробками, полными капсюлей, все ближе и ближе рвутся десятки мин и снарядов. Случай­ного взрыва не избежать. Не нужно даже прямого по­падания для того, чтобы чуткие детонаторы среагиро­вали на взрывную волну...

Все эти мысли молнией проносятся в моем мозгу.

В воздухе кисло пахнет отработанной взрывчаткой и тлеющей тряпкой. Я раздвигаю кусты и оцепеневаю в неподвижности. Такого я не ожидал, не предвидел. Вот что могут натворить две безобидные на вид картон­ные коробки с капсюлями!

Там, где несколько минут мои саперы, шутя и балагу­ря, снаряжали взрыватели, еще дымятся две неглубокие воронки. А вокруг них в самых немыслимых позах гро­моздятся иссеченные осколками и щепой от ящиков человеческие тела.

Особенно много бед наделали металлические корпу­са взрывателей. Взметенные силой взрыва, они веером вылетели из ящиков и превратились в маленькие смер­тоносные снаряды.

Вот вверх ногами лежит на поваленном дереве рядо­вой Козлодуй.

У него оторвана рука, на нем медленно тлеет гимнас­терка. Его тоже настиг корпус взрывателя. Металличе­ский цилиндр размером с авторучку вышиб ему зубы и застрял в основании черепа. Рядом, лицом вниз лежит другой боец: взрыватель вонзился ему в шею...

А ближе всех ко мне растянулось двухметровое тело правофлангового моей роты Бурмистрова. Взрывная волна ударила его снизу, со спины, и завернула мышцы и ребра наверх, к лопаткам. Я не могу оторвать глаз от огромной рваной раны, через края которой медленно переливается алая кровь. Я не могу удержать преда­тельской дрожи в коленях при виде обнаженных сине­вато-серых легких, которые продолжают дышать: они плавно расширяются и сокращаются при каждом вдохе и выдохе.

Я чувствую, как в глазах у меня начинает темнеть, нащупываю рукой ствол поваленного дерева и сажусь на него. Потом закрываю лицо ладонями. Так вот что кроется под тем, что в сводках называют одним корот­ким словом — потери! Я приучил себя к тому, что смогу встретить смерть в любой момент. Такова моя профес­сия. Но я ждал внезапной смерти. А умирать вот так: медленно и страдая от невыносимой боли... Упаси боже!

Сколько проходит времени, сколько я сижу, по- детски заслонив лицо ладонями, я не знаю. Из оцепе­нения выводит тяжелая рука, которая ложится на мое плечо.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! Очни­тесь!

Я узнаю голос Лесовика. Молодец ординарец! На­шел все-таки командира в такой неразберихе!

Я встаю, оправляю гимнастерку, стряхиваю с нее кожуру и семена помидоров. Потом говорю:

— Возьмешь Бурмистрова и отнесешь в пункт пер­вичной обработки раненых. Его развернули в зимнем овощехранилище на окраине поселка...

— А может быть, не надо? — отворачивая глаза от Бурмистрова, бормочет мой ординарец. — Ему ведь уже не поможешь. Лучше я с вами...

— Оставить пререкания! — неожиданно тонким мальчишеским голосом кричу я.— Выполняйте прика­зание!

Дорога каждая минута, каждая секунда. Мне во что бы то ни стало надо найти хоть один взрыватель и кусок бикфордова шнура.

Я вспоминаю, что на западной окраине поселка, в тени густой сливы наш начальник боеснабжения капи­тан Захарович соорудил запасной склад для ВВ повы­шенной мощности. Так положено: капсюли-детонато­ры, бикфордов и детонирующий шнуры должны хра­ниться отдельно и на значительном удалении от основ­ных складов с толом и минами.

Два-три дня назад саперы отрыли небольшой погреб, перекрыли его жердями в два наката, замаскировали сверху дерном — и образовался небольшой, не примет­ный с виду холмик. Здесь всегда стоял часовой с вин­товкой. Минувшей ночью, будучи дежурным по части, я проверял этот пост.

Туда-то я и мчался в надежде, что уговорю часового и получу несколько капсюлей и метр бикфордова шнура. Искать Захаровича и выписывать у него накладные у меня попросту не было времени. Ведь комбат сказал: «Через час-полтора...»

Но меня снова ждало горькое разочарование. Пог­реб был на месте, но ни взрывчатки, ни часового уже не было. Вокруг ни души! Только муторно и противно скрипела сколоченная из горбыля дверь погреба, кото­рую раскачивал легкий ветерок.

Видимо, заботливый капитан Захарович заранее подумал о том, чтобы убрать легко уязвимый склад из зоны обстрела...

Я чуть было не заплакал от горькой обиды на свою неудачливость, от сознания собственного бессилия. На­до же случиться такому! Ведь проклятый тол можно жечь на костре, можно лупить кувалдой, но он даже не чихнет! Что же делать?

Я чисто случайно прикасаюсь рукой к гранате РГД-33, висящей на поясе, и тут же успокаиваюсь. Ведь на худой конец склад можно взорвать гранатой! Надо только взвести гранату на боевой взвод, затолкать ее поглубже в штабель мин, а к рукоятке привязать Длинный шнур или веревку. Тогда достаточно только сильно дернуть шнур, и штабель взорвется...

А самому можно будет укрыться за каменным сара­ем, расположенным в двадцати — двадцати пяти метрах от склада. Конечно, взрыв будет мощным, и меня либо завалит обломками сарая, либо контузит взрывной вол­ной, но у меня нет выбора.

В ближайшем саду я снимаю с деревьев бельевую веревку и наматываю ее, как это делают крестьяне с вожжами, между большим пальцем и локтем левой руки. Затем, решив, что лучше иметь шнур подлиннее, перепрыгиваю через забор в соседний сад, снимаю еще одну веревку и бегу к складу.

Впрочем, склада, в общепринятом смысле этого сло­ва, не существует. Есть штабель три с половиной на три с половиной метра и высотой полтора метра, укры­тый сверху новеньким армейским брезентом. Надо толь­ко приподнять брезент с одной стороны, вытянуть одну из мин и затолкать в образовавшееся гнездо гранату.

Я подбегаю к сараю, останавливаюсь, чтобы пере­вести дыхание и стереть пот с лица, и вдруг отчетливо слышу незнакомую речь. Кто-то настойчиво повторяет:

— Ейн хундерт зибцен! Ейн хундерт зибцен! Хиир — нахрихтенцуг!

Сомнений нет: немцы уже у склада. Я ложусь на землю и ползу к углу сарая, обжигая руки о старую и злую крапиву. Потом выглядываю за угол и прилипаю к земле.


Поделиться с друзьями:

mylektsii.su - Мои Лекции - 2015-2024 год. (0.02 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал