Джеймс Кэрол 14 страница

– Что вы можете мне сказать?

– Совсем немного.

Я рассказал ему то, что знал. Много времени это не заняло: получил фотографию, позвонил 911, кинулся сюда, делал искусственное дыхание до приезда медиков. Вот и все. Когда я показал ему фотографию, он попросил меня дать ему свой телефон в качестве улики. Я отказался. Он хотел было спорить, но не стал. Фортье хотел знать, что здесь делает Ханна, и я рассказал ему. Если он и был удивлен тем, что Ханна и Тэйлор вместе, то вида не подал.

– Значит, убийца не Чоут?

– Он им и не был.

– И вы не считали нужным сказать?

– Я подумал, что рано или поздно вы сами это поймете.

Фортье не понравился мой ответ, но он не стал заострять на этом внимание.

– Почему фотографию прислали именно вам?

Я пожал плечами. Получилось естественно – я хотел создать впечатление, что я и вправду не имел понятия. Для большей достоверности я еще и головой помотал.

– Я этого не знаю, – обескураженно сказал я.

– У вас есть версии, кто мог это сделать?

Я снова помотал головой.

– Но поисковый портрет прежний. Белый мужчина, метр семьдесят пять. Ему от тридцати до сорока, стройное телосложение, с высшим образованием. К этому можно добавить, что он большой манипулятор. У него комплекс Макиавелли, и сейчас он получает огромное удовольствие, зная, что мы сбились с ног, как выводок безголовых куриц.

Фортье посмотрел на огромные танкеры и повернулся ко мне.

– Почему он это делает? Какая у него мотивация?

Вопросы были хорошие, но ответов на них у меня не было. Случившееся с Тэйлором развернуло на сто восемьдесят градусов мое видение этого дела.

– Это серийный убийца, – решил я поделиться заготовкой, которая – я знал – звучала убедительно. – Им правят фантазии, он хочет видеть страдания своих жертв. Он хочет контролировать и доминировать.

– Но почему?

– На самом деле причины нет. Он просто так устроен. Да, можно искать причины в его детстве, воспитании. Да, конечно, все эти факторы, безусловно, влияют, но не все те, у кого было несчастливое детство, становятся серийными убийцами. Все дело во внутреннем устройстве.

– То есть он был убийцей чуть ли не с первого дня своей жизни?

– Да. Когда мы его поймаем, спросите у него, мучил ли он и убивал ли животных в детстве. Он точно это делал.

Внезапно у дверей началась какая-то активность, и мы оба повернулись, чтобы посмотреть. Через секунду появились медики с каталкой, Ханна следовала за ними по пятам. Тэйлор был привязан к каталке. На свету его раны выглядели еще ужаснее. Когда я подошел, медики уже открыли дверь «скорой» и перекладывали Тэйлора внутрь.

– Ханна.

Она повернулась ко мне. Ее лицо было крайне бледным и изможденным.

– Ты хочешь остаться с Тэйлором, и это понятно, но сейчас ты ему ничем не сможешь помочь. Его жизнь или смерть зависят теперь от профессионализма врачей. Я найду этого ублюдка с твоей помощью или без нее. Но если ты поможешь, я смогу это сделать быстрее. Чем быстрее мы поймаем его, тем больше шансов, что больше никто не умрет.

Она смотрела на меня в полном изумлении.

– Ты хочешь, чтобы я оставила его?

– Мне нужна твоя помощь.

– Я нужна Тэйлору.

– Нет, он без сознания. Возможно, он даже в коме. Ханна, он даже не знает, что ты здесь.

– Мы уезжаем, – крикнул один из медиков.

– Извини, Уинтер.

Медик закрыл дверь, но я снова ее открыл. Я смотрел Ханне прямо в глаза.

– Когда ты ухаживала за своей матерью, ты чувствовала полную беспомощность. Она умирала, а ты ничем не могла ей помочь. Ты все была готова сделать, только чтобы она не страдала. Ты даже думала убить ее, но и это ты не могла сделать, потому что тебя бы поймали и посадили. И ты знала, что, как бы больно ей ни было, она никогда не простила бы тебя за то, что ты выбросила свою жизнь на помойку.

Санитар сказал мне отойти. Он снова попытался закрыть дверь, но я был сильнее.

– Изо дня в день ты смотрела, как она угасает. И однажды от нее просто ничего не осталось. Если бы тебя рядом с ней не было, результат был бы другой? Нет. Она все равно бы умерла, а ты бы все так же чувствовала себя виноватой, потому что ты уверена, что в чем-то должна была поступить по-другому. Так, чтобы что-то стало лучше. Вот сейчас у тебя такой шанс есть. Помоги мне.

Ханна смотрела на меня так, будто хотела убить. Я ее прекрасно понимал и ни в чем не винил.

– Ублюдок, – бросила она мне в лицо.

Санитар с силой отпихнул меня, и, не удержавшись на ногах, я упал на землю. Дверь закрылась, и «скорая» уехала, включив сирену и мигалки.

Я встал, отряхнулся и вернулся в машину. Я завел двигатель, включил кондиционер на полную мощность, вытащил телефон и стал отсчитывать секунды. На пятьдесят восьмой он зазвонил. Я нажал на зеленую трубку и прислонил телефон к уху.

– Где ты?

Ханна ждала меня в тени будки охранников около въезда на завод. Она подошла, дернула ручку двери, села, хлопнула дверью. Мы выехали за ворота. Какое-то время мы ехали молча, вперивши взгляды в лобовое стекло. Ханна была в своих мыслях, я – в своих.

– Почему убийца напал на Тэйлора? – спросил я, когда мы выехали на шоссе.

– А ты не хочешь знать, как себя чувствует Тэйлор?

– Как он себя чувствует?

– Тебе разве все равно, что с ним происходит? – с ненавистью в голосе спросила она. – Неужели совсем все равно?

– Конечно, не все равно. Тэйлор – отличный парень, и я очень надеюсь, что он прорвется. Но я ничем сейчас не могу ему помочь, вообще ничем. Теперь все зависит от того, насколько Тэйлор хочет жить, и от мастерства здешних хирургов.

Ханна удостоила меня еще одним ледяным взглядом.

– Ты правда ублюдок, Уинтер. Как можно быть таким равнодушным?

Во рту у меня до сих пор оставался привкус крови Тэйлора, а боль в руках останется до конца дня. Дело было не в равнодушии, а в том, что я хотел поймать того, кто это сделал. Я очень сильно этого хотел. Можно называть это местью, чем угодно, но кто-то должен за все это заплатить.

К сожалению, в мире не было таких слов, с помощью которых я мог бы убедить в этом Ханну. Она была в ярости, и ей нужно было найти виноватого. И я подходил на эту роль лучше всего, потому что я был рядом. Я понимал ее ярость, потому что и сам ее ощущал.

Ханна так и не сводила с меня испепеляющего взгляда.

– Я думала, ты профи по таким делам, – разочарованно покачала она головой. – Должна тебе сказать, я совсем не впечатлена. Убийца все время оказывается на шаг впереди тебя.

– Это правда, – согласился я.

Я решил дать ей выговориться, а сам перестал ее слушать. Это было бессмысленно. Чтобы войти в рабочее состояние, нужно дать выход ее ярости. А чтобы я был в рабочем состоянии, я не должен принимать ее слова на свой счет. Так что я просто кивал в нужных местах, говорил «да» и «нет», когда она останавливалась перевести дыхание и ожидала реакции.

Ведь Тэйлор хотел бы, чтобы я поймал этого ублюдка. Так он был устроен – не потому, что он хотел славы, или похвалы, или собственных фотографий в газетах. Он хотел, чтобы преступники сидели в тюрьме. В этом плане мы с ним были похожи. Рыбак рыбака видит издалека.

Пока Ханна говорила, я думал о произошедшем и возвращался к одному и тому же вопросу: почему убийца решил напасть на Тэйлора именно сейчас? Что именно его заставило?

На подъезде к Игл-Крику я заметил изменение в состоянии Ханны. Ее ярость теперь была направлена на саму себя, а значит, настало время вмешаться. Если она начнет заниматься самобичеванием, то о работе можно будет забыть.

Я включил поворотник и свернул на жилую улицу с ухоженными и опрятными домами, окрашенными в светлые оттенки. Припарковавшись у тротуара, я заглушил мотор.

– Давай прогуляемся. Мне нужно размяться.

Ханна замолчала и взглянула на меня. Я долго молчал, и первые мои слова явно стали для нее неожиданностью. Я вылез из машины, зажег сигарету и пошел. Улица была узкая, дома стояли близко друг к другу. Было уже почти два, тени практически отсутствовали, ветра не было. Не успел я пройти и трехсот метров, как моя медицинская рубашка взмокла.

Хлопнула дверь машины, и сзади послышались шаги Ханны. Когда она поравнялась со мной, я предложил ей пачку сигарет и зажигалку. Не говоря ни слова, она взяла их и закурила.

– Хороший день, – сказал я. – И как же приятно солнце греет кожу, да?

– Нет, Уинтер, слишком жарко и влажно, – вздохнула она. – Не здесь мне нужно быть, а с Тэйлором.

– Так почему же убийца напал на него?

– Без понятия. Может, просто так, просто потому, что у него была возможность. Да и с каких пор ему нужна причина?

– Поверь мне, он не совершает беспричинных поступков. Что приводит нас к вопросу два. Почему он не убил Тэйлора? Вот где настоящая загадка. Он уже убил троих, что его остановило в четвертый раз?

– Может, он подумал, что убил его. Я, когда увидела Тэйлора, подумала, что он мертв.

Я подумал, что Ханна сейчас расплачется. Последняя фраза далась ей нелегко. Она глубоко вздохнула и подавила эмоции.

– Нет, это исключено, – покачал я головой. – Не забывай, он всегда усердствует сверх меры. С первыми тремя жертвами он действовал наверняка. Не было никаких сомнений – только белое и черное. Двоих он расстрелял в упор, третьего сжег. Поверь мне, если бы он хотел убить Тэйлора, он бы это сделал. Во-вторых, и это крайне важно, если бы он хотел убить Тэйлора, зачем ему оставлять его в спасительной позиции? В нее кладут, чтобы дыхательные пути человека не забились, чтобы он не задохнулся в собственной крови или рвотных массах.

Ханна ничего не говорила. На ее лице был отсутствующий взгляд – как будто бы она снова вернулась на тот склад.

– Ханна, – резко сказал я. – Ты нужна мне здесь, – и уже чуть мягче добавил: – Ты нужна здесь Тэйлору.

– А если он умрет, Уинтер? Я не смогу жить без него. И не говори мне, что этого не произойдет. Я видела, как на него смотрели врачи.

Я остановился, повернулся к ней и положил руку на ее плечо.

– Если он умрет, тебе нужно будет завершить эту историю так или иначе. И единственный способ это сделать – поймать этого ублюдка. Ты приняла решение быть сейчас здесь, а это означает, что какой-то своей частью ты это понимаешь. Но если ты хочешь мне помочь, ты должна быть здесь, со мной. Если ты не в состоянии, скажи, и я отвезу тебя в больницу.

Мы стояли на самом пекле и смотрели друг на друга. У меня с боков и по спине тек пот. Я вытер лоб тыльной стороной ладони, и она сразу стала мокрой. На лице Ханны напряглась каждая мышца, губы сжались в две тонкие линии. В глазах отражалась внутренняя битва. Она хотела быть с Тэйлором и хотела помочь мне поймать убийцу, но и то, и другое она сделать не могла и поэтому разрывалась.

– Хорошо. Так почему же он не убил Тэйлора? – сказала она так тихо, что я еле-еле ее расслышал.

– Потому что он думал, что мы поедем с ним в больницу. Если бы мы остались в больнице в ожидании известий о том, выживет Тэйлор или нет, то он выиграл бы время. Он сбросил бы нас со своей спины. Он рассчитывал на то, что даже если бы я не поехал с тобой, то был бы не в состоянии продолжать охоту за ним. В любом случае не это главный вопрос.

– Ну а какой вопрос главный?

Я отвел Ханну на участок тротуара, где была небольшая тень. Здесь было на пару градусов меньше, но они не делали погоды на сорокаградусной жаре.

– Почему именно сейчас? Он замаскировал убийство Чоута под суицид, и все были бы рады такому исходу, расслабились бы и вздохнули с облегчением. Убийца выиграл бы немного времени, чтобы разработать план действий. Но вместо этого он берет и избивает Тэйлора. Какой смысл инсценировать самоубийство Чоута, а потом избивать Тэйлора до полусмерти? Ведь, с точки зрения копов, я завершил расследование и уже готов был уезжать. Все, что требовалось убийце, – залечь на дно. Но он этого не сделал. Почему?

– Потому что он знал, что мы не купились на его розыгрыш.

– Именно! Но как он узнал, что мы не купились? Мы были осторожны, нигде не афишировали этот факт. Я считаю, что единственное объяснение – в машине «жучок».

Ханна повернулась к машине, а потом посмотрела на меня так, как будто я сошел с ума.

– Ты ведь шутишь, да?

– Ничуть. Он либо под водительским сиденьем, либо под пассажирским, чтобы не так легко было обнаружить его. Устанавливал он его с задних сидений. Обычно там возят только преступников, а они не будут шарить под сиденьями в поиске «жучков». Все остальные садятся на передние сиденья. Под панелью или в бардачке он прятать бы не стал, там больше риска, что его обнаружат.

Ханна просто смотрела на меня, ничего не говоря.

– Либо ты или Тэйлор ему рассказали. Я точно не говорил никому.

– Я тебя уверяю, что ни я, ни Тэйлор ни с кем и словом не обмолвились.

– Значит, это «жучок». Опять бритва Оккама: самое простое объяснение – самое верное. Ты сама сказала, что убийца всегда на шаг впереди нас. Если предположить, что он имеет возможность подслушивать наши разговоры, это объясняет, как ему удается делать этот шаг.

– Предположим, ты прав, но тогда почему он выбрал именно машину?

– Вряд ли все сводится к машине. Наверняка мой номер в «Империале» тоже прослушивается, но я там не живу.

Подумав над этим, Ханна кивнула сама себе, будто приняла какое-то решение.

– Мы можем ездить на моей машине.

– Плохая мысль. Поменяем машину, и он поймет, что мы его вычислили. Пока давай просто фильтровать разговоры во время поездки.

Я курил и думал о том, что делать дальше, стараясь не обращать внимания на пекло. Я вспомнил все решения, которые я принял, все гипотезы, которые привели нас в эту конкретную точку. На одной из версий я задержался дольше, и чем больше я о ней размышлял, тем больше она мне нравилась. В конце концов я потерял способность думать о чем-либо другом.

Кожа у меня горела, но внутри меня дул холодный ветер. Строить дом на зыбучих песках – все равно что сидеть на пороховой бочке. Только в данном случае взрыв уже произошел. То, что Тэйлор сейчас вынужден бороться за свою жизнь, было живым тому подтверждением.

– Я все неправильно понял, – прошептал я. – Он не серийный убийца.

– Если он не серийный убийца, то кто? – Ханна смотрела на меня выжидающе.

Мы все еще стояли на улице, метрах в пятидесяти от машины. С такого расстояния уловить разговор не в состоянии ни одно подслушивающее устройство. Солнце нещадно палило и обжигало кожу.

– Он просто убийца.

– Просто убийца, – эхом отозвалась Ханна. В ее шепоте не было ни эмоций, ни интонации. – Ты так говоришь, как будто он на кассе в магазине работает.

– Это хорошие новости, Ханна. Это все меняет. И перспективы тоже очень хорошие. Не забывай, мы работаем с преднамеренным убийцей. Он убивает не в состоянии аффекта, а все тщательно планирует, значит, у него есть один из трех основных мотивов: месть, деньги или религиозная вера.

Я размышлял вслух и излагал мысли со скоростью их появления в голове.

– Нам нужно еще раз взглянуть на жертвы. Про Чоута и бездомного можно забыть, потому что они – жертвы обстоятельств, оказавшиеся не в то время и не в том месте. А Сэм Гэллоуэй – совсем другое дело. Он оказался там не случайно. И мы должны понять, почему убили его, и тогда мы вычислим убийцу.

Я повернулся и быстро пошел к машине. Впервые с момента приезда в Игл-Крик я почувствовал, что мы напали на след. В детстве отец учил меня охотиться. И я отлично помню чувство, возникающее, когда ты наконец напал на след жертвы. Помню, как закипает кровь. Сейчас я чувствовал то же самое. Кровь играла, и я почувствовал запах жертвы.

Ханна не отставала от меня ни на шаг. Физически она была совсем рядом, но умом и сердцем она была в аду. Я понимал, как сильно она мучается сейчас, но что именно она чувствует, я не знал. Горе каждый переживает по-своему, это очень личная вещь.

Мы подошли к машине. Я прижал к губам указательный палец и помотал головой. Ханна кивнула в знак того, что она меня поняла. Потом я открыл заднюю дверь, будто бы мне что-то нужно было взять на заднем сиденье. Я посмотрел под водительское сиденье – там ничего не было. Заглянул под пассажирское и увидел маленькую черную коробочку, зафиксированную на дне сиденья. Размером она была с половину пачки сигарет, возможно, даже меньше. Она не мигала, на ней не было никаких надписей. Это была просто черная маленькая коробочка. Если бы я ее не искал, то никогда бы и не обнаружил.

Я сел за руль и завел машину. Ханна сидела, уже пристегнув ремни. Она вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул в ее направлении. Она выпучила глаза и удивленно покачала головой. Я представил себе карту Игл-Крика, проложил в голове кратчайший маршрут до «МакАртур-Хайтс» и включил передачу.

Следующие пару километров мы о чем-то говорили. Ханна держалась очень естественно. Она не говорила напускным тоном и не произносила ничего лишнего. Я представил себе, как нас слушает в этот момент убийца. Поймет ли он, что произошло? Мне казалось, что нет.

Про наш план он не узнает, но достаточно быстро сможет понять, куда мы едем. Все полицейские машины оснащены GPS, даже в этом захолустном городке.

Потом мы погрузились в молчание, что тоже было вполне естественно. После того, что произошло, нежелание Ханны общаться было вполне понятно. В этом плане обстоятельства работали на нас – чуть ли не единственный плюс в ситуации сплошных минусов. Чем меньше разговоров, тем меньше шансов, что нас что-то выдаст.

Я представил себе Тэйлора, лежащего на грязном бетонном полу, и сразу же почувствовал привкус крови. Я изо всех сил пытался отбиться ото всех «а что, если», которые не оставляли меня в покое. Слишком просто было взять вину за случившееся на себя. Слишком просто и бессмысленно. Что это даст? Да ничего. Погружение с головой в самобичевание и чувство вины не изменит того, что уже произошло. Это только усугубит ситуацию, потому что тогда я не смогу продолжать работать.

Раздался приглушенный звонок телефона. В первую секунду я подумал, что убийца оставил в машине телефон и звонит, чтобы поиздеваться. Но это не соответствовало его поисковому портрету. Он не был похож на гения-неудачника из Гонолулу, ему не нужны были газетные заголовки и всеобщая слава. Он работал на других частотах.

Ханна повсюду искала свой телефон. Наконец она выудила его из кармана джинсов, и звонок сразу зазвучал громче. Она ответила и с кем-то поздоровалась. Я слышал только половину диалога, но было понятно, что она говорит с мамой Тэйлора. Его перевезли в больницу Шривпорта и сразу отправили в операционную. Там ему предстояло провести ближайшее время. Ханна попросила сразу же позвонить, когда будут новости, и повесила трубку.

Она сидела и смотрела прямо перед собой, крепко держа телефон в руке и постукивая им по ноге. Вряд ли она осознавала, что делает. Левая нога у нее тряслась от адреналина и стресса, как будто она была готова бежать. Может, она думала о Сан-Франциско. Надеюсь, она представляла себя там вместе с Тэйлором.

– Как он?

– Все еще жив.

– Что хорошо, так?

– Да, это хорошо. – В голосе Ханны не было никаких эмоций, и уверенности в нем тоже не было. Не потому, что она не считала, что это хорошо, а потому, что ей очень хотелось, чтобы всего этого просто не произошло. – Следующие несколько часов будут критическими, – добавила она. – Если он их переживет, то есть шанс на восстановление.

Мы снова погрузились в молчание, но на этот раз напряженное. Ханна старалась скрыть, как тяжело ей далось это «если». Было похоже на то, что Тэйлора могло спасти только чудо. Только чудес не бывает. Я хотел сказать себе, что за его жизнь бьются лучшие врачи, но это было бы ложью. Мы были в Северной Луизиане. Шривпорт – город с двумястами тысячами жителей, и в мире были больницы гораздо лучше той, куда попал он. Мне сразу вспомнились клиника Джона Хопкинса в Мэриленде и Клиническая больница Массачусетса в Бостоне.

Мы проехали через весь город, жилые улицы остались позади. Впереди были деревья, поля и блестящая на солнце листва.

Я все думал над мотивацией убийцы. Что им двигало? Деньги? Месть? Третьей шла религия, но я вычеркнул ее из списка почти сразу же. Если бы он был членом группы террористов или какой-нибудь ультраправой организации, он бы выбрал жертву из той группы населения, которая соответствует их целям. Аль-Каида нападала на американскую мечту. Им хотелось сделать что-то масштабное, заполнить новостные выпуски и первые полосы. Поэтому они и угнали самолеты и направили пилотов-самоубийц в здания, целясь в большое количество невинных людей.

Сэм Гэллоуэй не соответствовал этой логике. Он занимался разводами и наследствами. Из его убийства невозможно было сделать какой-то громкий вывод, официальное заявление или посвятить ему выпуск новостей. Его смерть стала новостью в Игл-Крике, но это был вопрос нескольких минут в выпуске местных новостей. Про национальный уровень и думать нечего, не говоря уже о международном освещении. О Сэме реально могли скорбеть только жена, дети и друзья.

Мы ехали по широким и зеленым улицам «МакАртур-Хайтс», медленно пробираясь сквозь жару. Все здесь олицетворяло личное пространство, личное богатство и демонстрировало степень важности владельцев. Я подъехал к высоким, внушительным воротам из кованого железа. Открыл окно в жару, вытянул руку и нажал на кнопку звонка. Тишина, помехи и вопрос: «Чем могу помочь?» Голос был тот же самый, что и в прошлый раз, и сейчас я уже точно мог сказать, что он принадлежит горничной. Даже учитывая искажения голоса, ритм речи было не тот, что у Барбары Гэллоуэй.

– Джефферсон Уинтер к миссис Гэллоуэй.

– Минуту, пожалуйста.

Я закрыл окно. Оно было открыто всего секунд сорок, но этого хватило, чтобы весь холодный воздух вышел. Минута превратилась в две, и я уже начал беспокоиться, впустят ли нас. Наконец ворота стали открываться.

По обеим сторонам дороги к дому по-прежнему разливались моря зеленой травы. Дом выглядел еще идеальнее, чем вчера. Краска казалась еще белее, окна сияли ярче, и все было каким-то особенно четким. Эта четкость и создавала впечатление искусственности. Казалось, можно обернуться назад и увидеть деревянную рамку с дублем.

Я подъехал к гаражу и остановил машину на том же самом месте, что и вчера. «Мерседес» стоял там же. Горничная ждала нас у входа, в открытом проеме. Пожелав нам доброго дня, она попросила следовать за ней. Мы шли по мрачным прохладным комнатам, и звук наших шагов эхом разносился по просторным помещениям дома.

Барбара ждала в той же самой комнате, что и вчера. Она казалась озадаченной моим видом, но воспитание взяло верх, и она лишь вежливо поздоровалась. Она вела себя так, как будто для нее было совершенно нормально принимать человека, который, судя по внешнему виду, только что попал в автокатастрофу.

Она, не сводя глаз, наблюдала, как я шел к пианино. Я положил руку на прохладное лакированное дерево.

– Вы не возражаете? – спросил я.

До нее не сразу дошло, о чем именно я прошу. Она смутилась. Ханна тоже выглядела озадаченной. Я уже было подумал, что Барбара сейчас откажет, но воспитание опять победило, и она кивнула в знак согласия.

Я сел на табурет и размялся, сыграв несколько гамм. Пианино было относительно настроено, но акустика в комнате была ужасающая. Стены были гладкие, ковров на полу не было, потолок был слишком высокий. Ночной кошмар музыканта. Такие вот большие, блестящие ровные поверхности создавали множество звуковых отражений. Ноты оставались в воздухе слишком надолго, смешиваясь друг с другом и создавая неприятные волны диссонанса.

Как и все остальное в комнате, пианино здесь служило декорацией. Может, кто-то из детей брал уроки игры, а может, родители купили инструмент, чтобы стимулировать у детей интерес к музыке. Если это было так, я ни секунды не стал бы сомневаться в их добрых намерениях, но только тот, кто сколько-нибудь серьезно относится к игре, ни за что не поставил бы инструмент в эту комнату. И уж точно позаботился бы о том, чтобы такое прекрасное пианино было настроено.

Разыгравшись, я сразу начал с «Турецкого рондо» Моцарта. Дабы компенсировать ужасную акустику, я играл очень тихо. Чем меньше звука, тем меньше отражений. Звук у пианино был яркий, бодрый и совершенно не соответствующий настроению комнаты. Ханна и Барбара находились каждая в своем собственном аду, и я заполнял игривыми проигрышами пробелы в этом мраке.

Мне было шесть, когда мать научила меня играть это произведение. Я помню, как мы сидели рядом за инструментом, я изо всех сил пытался сыграть черные точки на нотном листе, преодолевая строки ноту за нотой. Мать подбадривала меня, когда мне это требовалось, помогала мне справиться с самыми сложными пассажами. Пройдя пьесу от начала до конца несколько раз, мне больше не нужно было смотреть в ноты. Если я забывал их, то просто закрывал глаза, и они представали перед моим внутренним взором.

После получасовых попыток у меня так и не получилось освоить пьесу. Я выучил каждую ноту, каждый такт, но что-то было не то, а я не мог понять, что именно. Мать, видимо, почувствовала мою неудовлетворенность, велела мне перестать играть и посмотреть на нее. Она улыбнулась и дотронулась до головы: «Музыка исходит не отсюда, Джефферсон». Потом она легонько постучала по левой стороне груди: «Она идет вот отсюда. Всегда помни об этом».

Затем она велела мне подвинуться, положила руки на клавиши, закрыла глаза и начала играть. Она касалась тех же нот, что и я, играла те же самые такты, но на этом сходство заканчивалось. Ее пальцы легко взлетали над клавиатурой, она улыбалась все шире, а в звуках, заполнивших нашу маленькую музыкальную гостиную, слышалась чистая радость.

Каждый раз, когда я слышу это произведение, я вспоминаю мать и то, чему она научила меня в тот день. И я благодарю ее за этот урок. «Турецкое рондо» звучит очень часто – и в лифтах, и в рекламе, и в торговых центрах. Она встроена в тысячи детских игрушек. Почти везде оно исполнено бессердечно, но это неважно. Когда я слышу его, где бы я ни был, я переношусь в тот далекий день и слышу игру своей матери.

Закрыв глаза, я попытался отключить голову и играть от сердца. Я вернулся в ту маленькую комнату, где рядом со мной сидела мать, в тот день, когда у нас было в запасе еще пять лет до конца нашего семейного мира. Я снова вернулся в то время, когда нам было хорошо, и это был один из лучших дней в моей жизни.

И сейчас я играл для своей матери и для шестилетнего ребенка, который еще ничего не знал. Но более всего я играл для Тэйлора. Иногда горе и боль можно победить, только притворившись, что их нет. Иногда единственный способ не погрузиться во мрак – быстро бежать к тоненькому лучу света, не волнуясь о последствиях, о будущем, о «что, если» и «что было бы».

Иногда нужно заставить себя играть от сердца, даже если это последнее, что тебе хочется делать.

Я доиграл до конца и какое-то время просто сидел, положив руки на клавиши. Затем я повернулся и посмотрел прямо в глаза Барбаре.

– У Сэма был секрет. Что-то, из-за чего его могли убить. Что это было?

– Я не знаю, о чем речь, – без малейших колебаний ответила она.

Я задал вопрос, и Барбара Гэллоуэй тут же на него ответила. Казалось, она ожидала его, и у нее был наготове правильный ответ. Она говорила вежливо и уважительно. Это был ответ воспитанного человека, ответ, который диктовали ей воспитание и передаваемые из поколения в поколение нормы. Ее бабушка наверняка была «южной красавицей» в те времена, когда это понятие что-то значило. Ее мать воспитывалась в этом же духе, и в свое время он дошел и до Барбары.

– Вы врете, – сказал я.

– А я хочу, чтобы вы покинули дом.

Она говорила вежливо, но слова были как ледышки.

– Вы помните офицера Тэйлора?

– Конечно, помню.

– В эту секунду он в операционной в Шривпорте, и неизвестно, выживет ли.

– Какое это отношение имеет ко мне?

– На него напал тот же человек, который убил вашего мужа, – я дал знак Ханне подойти ближе. – Это Ханна Хэйден, невеста офицера Тэйлора. У них были большие совместные планы, которые теперь не факт, что сбудутся.

– Вы не можете ставить мне это в вину.

– Вы не обо мне думайте, а о тихом голосе в вашей голове, который вы называете совестью. Этот голос просыпается, когда вы пробираетесь к холодильнику и едите что-то вредное. Как думаете, что он скажет вам теперь? Да у него просто праздник начнется. Он вас не оставит до самой смерти. Он будет вас будить по ночам, чтобы мучить и истязать. И в эти моменты, думаете, ваши отрицания хоть что-то изменят?

– Миссис Гэллоуэй, – вмешалась Ханна. – Если вы знаете что-то, что может нам помочь, я вас умоляю, скажите.

Барбара отвела глаза от меня и посмотрела на Ханну.

– Как долго вы вместе?

– Четыре года.

– А когда поженитесь?

– Когда придет день.

– А дети? Вы хотите детей?

Ханна кивнула.

– Не прямо сейчас, но да, через пару лет мы хотели бы иметь детей.

– Насколько серьезны травмы у вашего жениха?

– Очень серьезны. – Ханна еле сдерживалась, чтобы не зарыдать. Она вытерла рот, провела рукой по волосам. – Он может умереть.

Барбара помолчала и затем сказала:

– Мне жаль, правда. Но никакого черного секрета нет.

– Это ложь, – снова сказал я. – Если бы это была правда, вы вели бы себя по-другому. Вы бы сейчас звонили в полицию и обвиняли нас в нарушении границ частной собственности. Да вы бы могли взять пистолет и пользоваться вашим правом из Второй поправки. Но вы ничего такого не делаете. Вы просто стоите, разбрасываясь пустыми угрозами в ответ на обвинения во лжи.