Джеймс Кэрол 15 страница

Барбара смотрела на меня, слегка сощурившись. Это был максимум, который ей позволяло воспитание.

– Кстати, то, как вы намекнули во время нашей первой встречи, что у Сэма есть любовница, было очень мило. Очень умно. Это позволило вам отвлечь нас от по-настоящему важной информации.

– Никакого секрета не существует, мистер Уинтер. Сколько раз мне это повторять?

– Сэма убили либо из мести, либо из-за денег. Из-за чего?

Я достал монету, подкинул в воздухе, прижал к тыльной стороне ладони.

– Орел – месть. Решка – деньги.

Барбара перевела взгляд на мою руку. Затем наши взгляды снова встретились. Я поднял руку, посмотрел на нее и с сияющим видом показал ей.

– Решка. Сэм был должен кому-то деньги? У него была игровая зависимость?

Я внимательно наблюдал за Барбарой. Ни один из двух вопросов не произвел никакой реакции. И дело было не в воспитанной искусственной отстраненности, а в том, что вопросы не попали в точку.

Но реакция была, когда выпал орел. Она была не заметной ни для кого. Что-то сверкнуло у нее в глазах, губы сжались на долю миллиметра. Деньги были замешаны, да, но они были не главной причиной убийства Сэма.

– Хорошо. Тогда поговорим о мести.

Барбара среагировала точно так же, как и в предыдущем случае. Мимолетные мимические движения, практически не заметные для глаза: что-то сверкнуло во взгляде, и чуть дрогнули губы.

– Может, Сэм кинул кого-то на деньги. Раз кто-то решился сжечь его заживо, сумма была заоблачная. Как вам эта версия? Я попал?

Я не сводил с нее глаз, но на это предположение Барбара не среагировала – ничто в лице не дрогнуло.

– Идем дальше. Может, у него были связи с русской мафией? Наркотрафик, торговля людьми, торговля оружием?

– Это просто смешно.

– Не настолько, как может показаться. Когда дело доходит до справедливого возмездия, русские проявляют чудеса креативности. Очень даже похоже на них – облить кого-нибудь бензином и поджечь.

– Сэм не имел никаких связей ни с русской мафией, ни с итальянской, ни с какой-то иной организованной преступностью.

– Возможно. Но вы живете в огромном доме, гараж у вас заставлен люксовыми машинами. Откуда-то эти деньги должны были прийти. Я, конечно, понимаю, что Сэм был выдающимся адвокатом, но я не могу себе представить, как в таком маленьком городе можно заработать такие деньги.

– Это деньги семьи, мистер Уинтер. Его отец играл на фондовом рынке и сделал очень неплохие инвестиции.

– И сколько осталось от тех денег?

– Достаточно.

– Хорошо. Если он не был связан с мафией, остаются только его романы на стороне. Я верю, что вы непричастны к его смерти, но, может, это кто-то из вереницы женщин, с которыми он спал все эти годы? Может, кто-то из любовниц не так легко перенес расставание, как он думал?

– И что? Она наняла убийцу, который его похитил и убил? Я уже это все обсуждала с капитаном Шепердом и могу только повторить то, что я ему уже говорила. Я не верю в это.

– Вы меня не убедили. Обманутая жена заступается за любовниц мужа. Не верю.

– У Сэма был определенный тип, – вздохнула она. – Он выбирал молодых, наивных и достаточно глупых. Они не могли всерьез претендовать на его деньги.

– А вы все это знаете, потому что нанимали кого-то проверить их подноготную?

– Да, нанимала. Мне нужно было знать, что Сэм меня не оставит. Это вам понятно?

– Вам нужно было защищать вложения, – понимающе кивнул я.

– Я бы сформулировала иначе.

– И что вы узнали?

– Ничего, что могло бы лишить меня сна. У кого-то из девушек были проблемы с деньгами, но ничего серьезного, и ничего, что дало бы им повод шантажировать Сэма или организовать его убийство. Несколько девушек проходили психотерапию.

– Это важный звоночек.

Барбара покачала головой.

– Им казалось, что им грустно и они несчастны. Они заплатили человеку, который сказал им, что это не так. У них не было никаких серьезных проблем с психикой.

– Вы в этом так уверены?

– Я нанимала лучшего частного детектива. У него были очень серьезные рекомендации.

– Незаконный доступ к медицинским и финансовым данным – преступление. Вы ведь это понимаете, да?

Барбара практически засмеялась.

– Мистер Уинтер, вы видели моего адвоката. Если вы пытаетесь мне угрожать, то это очень слабый ход.

Я снова подошел к пианино и пробежался по клавишам, переходя от одной мелодии к другой, словно переключал радиостанции. Оборвал игру я так же неожиданно, как начал, поблагодарил Барбару за уделенное внимание и направился к двери, оставив за собой абсолютную тишину. Через пару секунд я услышал за спиной торопливые шаги Ханны.

На обратном пути мы говорили о Барбаре Гэллоуэй, но не углублялись в суть. Если убийца следил за нашими передвижениями, он знал, что мы были дома у Гэллоуэев и проведенного там времени достаточно для разговора. Было бы подозрительно, если бы мы не говорили о ней. Поэтому нам пришлось играть роли, как актерам в театре.

Но я видел, что Ханна была не здесь. Ее снедало чувство вины. Объективно она была ни в чем не виновата, но в своих размышлениях она разворачивала все так, что вся ответственность лежала на ней. Она то и дело возвращалась к событиям последних часов и искала, что же она могла сделать по-другому. В таких случаях это была стандартная реакция, граничащая с суеверием. Мы верим, что являемся центром нашей маленькой вселенной, можем контролировать и предсказывать все, что случается в жизни. Но это не так. Иногда происходит то, что не подвластно нашему контролю, и мы не можем сделать совершенно ничего.

Беседа подошла к своему естественному завершению, и в машине повисла напряженная тишина. Ханна вытащила телефон и набрала мать Тэйлора. Он все еще оставался в операционной, и никаких новостей не было.

– Отсутствие новостей – это хорошая новость, – сказал я.

– Нет, Уинтер, хорошей новостью было бы то, что он пережил операцию и его жизни ничего не угрожает.

Остаток пути мы преодолели в тишине. Время от времени я оглядывался на Ханну. Она хмурилась, никакого блеска в глазах больше не было. Напряжение брало верх. Ханна была сильная, но это была сила, приобретенная за счет горького опыта, а не встроенный с рождения стержень. Не нужно было копать глубоко, чтобы понять, что у нее было огромное ранимое сердце.

То, что случилось с ее матерью, закалило и изменило ее, но не факт, что к лучшему. Я очень надеялся, что Тэйлор выживет, что они уедут в Сан-Франциско, что у них будет маленький уютный дом, наполненный детьми, смехом и счастливыми мгновениями.

Я приехал на Морроу-стрит и остановился у гостиницы. Мы перешли улицу и зашли в «Аполлон». Красно-синяя ракета переливалась бледными цветами в ярком свете дня. Мы вошли, и сразу зазвенел колокольчик. Лори увидела нас и тут же отошла от стола, который только что обслуживала. Она шла, вытирая руки о фартук. На ее лице читалась озабоченность, глаза были полны беспокойства.

– Я слышала, что случилось с Тэйлором. Как ты держишься, милая?

– Я в порядке, тетя Лори.

Она внимательно смотрела на Ханну, не веря ее словам.

– Я в порядке, – повторила Ханна. – Обо мне не беспокойся.

– Кому же еще беспокоиться о тебе, как не мне? – попыталась улыбнуться Лори, но ее улыбка оказалась не к месту. – Как Тэйлор?

– Он все еще в операционной. С ним его родители. Я на связи.

– С ним все будет хорошо, милая. Он прорвется, я уверена. Думаешь, он оставит тебя одну? – покачала головой Лори. – Ни за что! Он ради тебя в ад сойдет и обратно вернется. Он слишком тебя любит.

Ханна извинилась и ушла в ванную. Лори подождала, пока Ханна отойдет подальше, и спросила:

– И все-таки как она?

Я пошевелил кистями, что должно было означать «не очень».

– Пытаюсь занять ее. Мне кажется, это лучше, чем сидеть в больнице и волноваться.

– Наверное, вы правы, – Лори смотрела в сторону, куда ушла Ханна. – Этой девочке уже столько всего пришлось пережить. Она этого не заслуживает. Почему Бог наказывает хороших людей? Почему такое происходит? Если это часть Его плана, начинаешь сомневаться, понимает ли Он, что делает? Бывают дни, когда так трудно верить.

Лори, казалось, хотела сказать что-то еще, и я молча ждал. Но она просто смотрела куда-то вдаль, смотрела невидящим взглядом. Неожиданно она вышла из транса и спросила, что мне принести поесть. Я не ожидал этого вопроса. А с другой стороны, только этого и можно было ожидать. В трудных ситуациях мы проваливаемся в самые удобные и привычные свои роли. Иногда легче заняться чем-то хорошо знакомым и понятным, чем смотреть в лицо реальности. Можно назвать это отрицанием. Я предпочитаю называть это самосохранением.

– Мне гамбургер и картошку, пожалуйста. Ханна скажет, что она не голодна, так что принесите то, что она любит. Может, съест, может, не будет.

– Хорошо, дорогой.

Лори ушла за стойку и прокричала заказ Фрэнку. Он ответил, что исполнит с удовольствием. Его голос звучал еще гнусавее, чем обычно, и еще более пресыщенно. Он и не пытался скрыть свое состояние. Он хотел сохранить нормальный ход вещей для Лори, но по его голосу все сразу становилось понятно.

Я сел за уже привычный мне стол у окна. В ресторане было около двадцати человек, и было достаточно шумно – разговоры, шум отодвигаемых стульев, звон посуды. В кухне гремели сковородки, что-то скворчало, тихо-тихо играла какая-то кантри-баллада. Больше народу я здесь еще не видел. Это лишний раз доказывало, что жизнь продолжается.

Лори подошла с двумя чашками и кофейником, налила кофе и ушла. Мы уже обо всем поговорили. Ханна пришла, села напротив.

– Мы можем говорить, – сказал я. – Если только убийца не стоит за окном с подслушивающим устройством.

Ханна почти улыбнулась. На лице у нее сохранялось серьезное, строгое и взрослое выражение, не соответствующее ее годам.

– Барбара Гэллоуэй что-то знает, Уинтер.

– Да, я знаю.

– Окей, – произнесла она, ударяя каждый слог и вливая в них ударную дозу сарказма. – Если это так, тогда какого черта мы здесь сидим? Почему мы не у нее, пытаясь узнать, что она скрывает?

– Потому что она умрет, но секрет не выдаст. На кону ее будущее и будущее ее детей.

Ханна выдохнула следующую дозу саркастического «окей».

– Поправь меня, если я не права, но разве ты не профи по выбиванию из людей нужной информации?

– И что ты предлагаешь? Вооружиться плоскогубцами? Вырвать ей зубы? Угрожать детям?

– Нет, конечно.

– Не так все плохо, Ханна. Барбара много чего раскрыла, сама не понимая этого.

– Что, например? У меня сложилось впечатление, что разговор контролировала она.

– Это ошибочное впечатление. Единственная возможность выбить из нее информацию – создать у нее ощущение, что она на коне.

– То есть ты там играл роль? Извини, не верю, – замотав головой, сказала она.

Я усмехнулся.

– Хорошо, что ты узнал?

– Мы теперь знаем, что Сэм и правда что-то скрывал, и это что-то было настолько важным и страшным, что Барбара Гэллоуэй предпочла бы, чтобы ей ногти вырвали, но не раскрыла бы тайну. Плюс мы знаем, что это что-то настолько важно и страшно для убийцы, что он решил его сжечь.

Ханна пожала плечами, покачала головой и презрительно фыркнула – все эти три действия она совершила одновременно.

– Ты же профи, неужели это все, что ты можешь выжать из той беседы? Если мы не знаем, что же это за секрет, каким образом нам поможет все то, что ты наговорил?

– Ты слишком много полицейских сериалов смотришь. Большинство преступлений раскрываются маленькими шажками, а не гигантскими прыжками. Моменты внезапных озарений в реальной жизни случаются не так уж часто. Зато в ней много маленьких движений. До поездки к Барбаре мы подозревали, что Сэм мог что-то скрывать, теперь же мы знаем это наверняка. Мы наконец-то напали на след, это большой шаг вперед.

– Ладно, давай вернемся и выбьем из нее этот секрет.

Я улыбнулся, узнав в этом импульсивном порыве старую добрую Ханну.

– Это не поможет. Не расскажет она.

– Арестуй ее и допрашивай, пока она не расколется.

– Это могло бы сработать. Только вот убийца – коп, поэтому я совершенно не хочу, чтобы она приближалась к участку. Мы знаем, что у Барбары есть необходимая нам информация, но мы не можем ее получить, не разбудив убийцу, а раз мы не знаем, кто он, то лучше ей к участку не подходить. Он уже ведет себя непредсказуемо.

Я не стал углубляться в последнюю часть утверждения, в этом не было необходимости.

– Ханна, если бы была возможность выбить информацию из Барбары, мы бы ей воспользовались.

– Ну должен же быть способ!

– Его нет, – покачал я головой.

Лори принесла еду очень вовремя. Мой уровень сахара упал, и я с ума сходил от голода. Кроме банана, который Ханна заставила меня съесть перед поездкой к Дэну Чоуту, я ничего не ел с завтрака. На тарелке Ханны лежал сэндвич на тосте, а на моей – гамбургер и двойная порция картошки. Лори сунула поднос под мышку и отступила на шаг.

– Что это, тетя Лори? Я ничего не заказывала.

– Я заказал за тебя, – сказал я.

– Я не голодна.

– Тебе нужно поесть, милая, – вставила свое слово Лори. – Тебе нужно поддерживать силы.

– Ладно.

Лори не стала говорить то, что она собиралась, бросила на меня беспокойный взгляд и ушла. Я взял пригоршню картошки и засунул в рот.

– Как ты можешь есть в такой момент?

– Я не обедал, и мне нужно есть, – пожал я плечами.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Голоданием Тэйлору не поможешь, и чувства вины у тебя не уменьшится.

Ханна хотела еще что-то сказать, но я выставил вперед руку и остановил ее.

– Я ем, – сказал я и взял гамбургер.

Я ел и старался не думать о расследовании. Гипотеза, что убийца не был маньяком, меняла абсолютно все. Мне нужно было отстраниться, очистить мысли и взглянуть на дело свежим взглядом. Я смотрел из окна и углубился в воспоминания.

Одно из них настойчиво приходило мне на ум. Я старался отделаться от него, но оно никак не уходило. Ханна тоже смотрела в окно, не притронувшись к еде. Возможно, она тоже углубилась в воспоминания, и, если это было так, я надеялся, они были светлыми. Но смысла себя обманывать не было. Скорее всего, она сидела в тюремной камере, где вместо стен было чувство вины, и избивала себя до полусмерти. Или же мыслями она была на заводе, вспоминала, каким мы обнаружили Тэйлора, и жалела, что не могла поменяться с ним местами.

Навязчивое воспоминание снова настигло меня, и я ему поддался. Я был ребенком, мне было восемь-девять лет, и мы с отцом были в лесах. Мы охотились за оленем, выгнали его на открытое место и были готовы сделать выстрел. С трех сторон его окружали старые деревья, и олень казался очень маленьким. Мы лежали на животе, в грязи и опавших листьях, еле дыша.

Отец чуть подтолкнул меня локтем и подвинул винтовку в мою сторону. Я покачал головой. Это был момент инициации, и я знал, что так случится. Я предчувствовал этот момент, как только отец предложил поехать на охоту в тот день. На первый взгляд его предложение ничем не отличалось от всех прежних, но все-таки отличие было. Его голос был звонким, как никогда, и в глазах тоже было что-то такое, чего я никогда не видел.

Я взял винтовку и посмотрел через прицел, успокаивая дыхание. Лес вокруг меня вдруг стал живым – я замечал звуки, запахи, цвета. Листья переливались светом. Наши тела лежали в грязи, и от них исходил влажный запах глины. Я навел прицел на голову оленя. У него были большие, карие, добрые глаза. Бедное животное не знало, что мы были здесь и что через несколько секунд оно умрет. Олень спокойно и беззаботно смотрел вокруг.

Отец лежал рядом, медленно дыша, и все его внимание было сосредоточено на олене. Мы молчали, потому что любой шум мог спугнуть оленя. Я сдвинул прицел на тело, на то место, куда мне сказал целиться отец. Руки у меня не тряслись, дыхание было спокойным. Я зафиксировал палец на курке.

И вдруг время остановилось буквально на секунду, и в эту секунду я увидел, как олень падает и в его глазах тухнет свет. Отец был так сконцентрирован на олене, как будто меня там и не было. Можно было подумать, что винтовка – в его руках, а не в моих. Я немного отклонил прицел и нажал на курок. Винтовка ударила мне в плечо, и рядом с оленем взорвался комок земли. Он замер, вздрогнул и бросился в деревья.

Отец посмотрел на меня. Он ничего не сказал, но подумал. И то, что он подумал, но ничего не говорил, было для меня гораздо хуже, чем если бы сказал. Его молчаливое разочарование ранило больше любых слов, и он это тоже знал. Он вытянул руку, и я отдал ему ружье. Это было то самое ружье, с которым он потом охотился на женщин в лунные ночи.

В следующий раз оленя я убил. После первого раза убивать стало легче. Намного легче. У меня были способности. Очень быстро я стал стрелять так же хорошо, как отец.

– Нам нужно вернуться к самому началу и пройти весь путь еще раз.

Эта фраза привлекла внимание Ханны. Она посмотрела на меня через стол, и в глазах у нее было столько грусти, сколько не каждый вынесет. Я не знаю, на сколько я выпал из настоящего, но гамбургера не было, и я доел почти всю картошку. Сэндвич Ханны так и лежал на тарелке.

Гипотеза номер один: это сделал серийный убийца, маньяк. Поэтому я, собственно, согласился приехать в Луизиану. Комбинация видео и счетчика убедила меня в том, что это было дело рук маньяка. Если из уравнения убрать счетчик, то оставался просто человек, которого сожгли. Банальное убийство. Да, особо жестокое, и да, есть и другие, гораздо более легкие способы убийства, но, принимая все это во внимание, это все-таки просто убийство. А вот счетчик превращал его в спектакль. Это-то меня и убедило, потому что многие серийные убийцы кайфуют от демонстрации своих достижений. Они хотят, чтобы люди сидели и записывали.

Я взял с тарелки холодную картошину и съел ее, хоть уже и не был голоден. Мне нужно было куда-то деть свои руки, чтобы отвлечься.

Гипотеза номер два: убийца – коп. Я до сих пор так считаю.

Я не стал вдаваться в подробности. Тот факт, что Дэн Чоут погиб, а Тэйлор – в операционной, служил достаточным доказательством справедливости этой теории. Я выпил еще кофе и выглянул из окна. Мне нужно было обдумать дело максимально хладнокровно. Если бы мне представили все эти факты впервые, что бы я подумал? Какие гипотезы выдвинул бы?

Это упражнение я проделал в первый раз еще в люксе в Чарльстоне. Тогда в моем распоряжении были только видео и счетчик. Теперь у меня есть гораздо больше информации, начиная с похищения Сэма Гэллоуэя и заканчивая настоящим моментом. И где-то в этой информации кроется ключ к разгадке этого дела.

– Какие еще гипотезы ты выдвигал? – спросила Ханна.

– Я предположил, что место убийства – на заводе, и это подтвердилось.

– Что-то еще?

Я замотал головой, уже открыв рот, чтобы сказать «нет», но в последнюю секунду остановился.

– Что, Уинтер?

– Может, что-то, а может, и ничего.

Я встал и направился к двери.

Через пять минут мы уже ехали по Мейн-стрит. Фасады магазинов и окна домов сияли в свете дневного солнца, и все было так же идеально, как Диснейленд летом. Вопросы Ханны так и остались без ответа, а к тому моменту, как мы выехали с Морроу-стрит, о них вообще было забыто. Это было лучшим индикатором ее состояния. Прежняя Ханна не отстала бы от меня до тех пор, пока не выпытала ответы на свои вопросы. Ничто бы не встало на ее пути.

Сейчас она была похожа на себя только внешне, из нее ушло что-то очень важное. Она смотрела перед собой, ничего не видя, ни на минуту не переставая думать о Тэйлоре.

Мы доехали до главной площади, и я ощутил на себе критический взгляд Рэндалла Моргана, который свирепо смотрел на окружающий мир со своего постамента, всегда готовый высмеять его. Прошел век, и вот в его городе линчевали еще одного человека с черной кожей. Время идет, что-то меняется, а что-то так и остается прежним. Но самое главное, теперь человек, который это сделал, понесет наказание. Он заплатит за то, что сделал.

Я остановился у главного здания полицейского управления и вышел. Ханна так и осталась сидеть, пристегнутая ремнем. Я открыл дверь, и она взглянула на меня.

– Ты идешь? – спросил я ее.

– Только если ты мне скажешь, что мы здесь делаем.

– Как хочешь.

Я захлопнул дверь и прыгнул на тротуар. Через пять секунд дверь открылась и закрылась, и еще через пять секунд Ханна шагала рядом. Рядом с полицией располагалась мэрия. Стены были настолько белыми, насколько было возможно. Даже сквозь очки они слепили глаза. Большие двойные двери были сделаны из тяжелого темного дерева.

Внутри и освещение, и температура были гораздо более комфортными. Везде пахло пчелиным воском. Звук наших шагов отдавался эхом, отскакивая от стен и потолка.

За стойкой ресепшен стояла женщина с темными волосами в возрасте от тридцати до сорока лет, с карими глазами и забранными в тугой пучок волосами. Одета она была строго и улыбалась, как обычно улыбаются администраторы, – тепло, приятно, безучастно. Она оглядела нас, обратила внимание на пирсинг и футболку Ханны, на мои седые волосы, голубую медицинскую рубашку и следы крови, но ее улыбка не дрогнула ни на секунду.

– Я к мэру Моргану.

– У вас назначена встреча?

– Нет, не назначена.

Я кивнул на коридор, который вел вглубь здания.

– Я так понимаю, его кабинет дальше по коридору?

Она проследила за моим взглядом, и улыбка исчезла. Для меня это было равносильно подтверждению. Я пошел на запах воска. Он напоминал мне запах музеев и картинных галерей. Ханна была на пару шагов позади.

– Сэр, – крикнула мне секретарша. – Вы не можете туда идти.

– Могу и иду, – ответил я.

– Мистера Моргана сегодня нет на месте.

– Ну да, конечно.

– Он позвонил утром и сказал, что болен.

Что-то в ее голосе остановило меня на ходу. Я вернулся к стойке ресепшен.

– Он часто болеет?

– Простите, а вы кто?

Она, уже не таясь, откровенно рассматривала меня. И, судя по всему, решила, что я либо убийца, либо сумасшедший. Это можно было понять. Учитывая мой вид, я легко походил и на того, и на другого.

– Меня зовут Джефферсон Уинтер, я расследую убийство Сэма Гэллоуэя, и у меня очень мало времени на формальности. Поэтому буду очень благодарен, если вы просто ответите на вопрос.

Секретарша взволнованно замотала головой. Ее духи были дорогими, и я подумал, что, возможно, это подарок Джаспера. Может, да, может, нет. Возможно, я был излишне мнителен. Я практически все время вывожу людей на чистую воду и невольно выделяю в людях все самое плохое.

– Он никогда не болеет, – наконец вымолвила она.

– Что? Даже не простужается?

– Он простужался, но все равно выходил на работу. Такой он человек, все переносит на ногах.

– Когда он позвонил, как он говорил? Как будто был при смерти, да?

Она покачала головой.

– Как он говорил?

– Тихо и подавленно.

Слово «подавленно» никак не подходило под описание Джаспера Моргана. Он был альфа-самец в этом городке, и так было долгие годы. Ко всему прочему, он это знал. Тихим и подавленным он не мог быть никак.

– Но обычно же он не говорит тихо, правильно? Обычно он выкрикивает команды и делает вид, что это его владения? Что, наверное, недалеко от истины, – улыбнулся я. – Это должно было вас насторожить – то, что он такой тихий.

Секретарша практически улыбнулась мне в ответ.

– Да, похоже на то, – кивнула она.

– То есть он не простудился, горло у него не болит? Ничего ведь такого?

Она снова покачала головой.

– Скажите мне, что он вам сказал дословно, если сможете вспомнить. Попробуйте повторить слово за словом.

Женщина задумалась.

– Он сказал, что у него небольшое недомогание и он сегодня не придет. И попросил меня отменить все сегодняшние встречи.

– Именно так он и сказал? Что у него небольшое недомогание?

Она кивнула с довольным видом, как отличница, правильно ответившая на вопрос.

– А он сказал, когда выйдет на работу?

– Нет, только это. У нас был очень короткий разговор.

– Спасибо, – сказал я и пошел к дверям.

На улице я закурил и надел очки. Солнце палило изо всех сил, проникая сквозь тонкую ткань медрубашки и поджаривая мне кожу. Ханна протянула руку, и я дал ей сигареты и зажигалку.

– А у тебя разве своих сигарет нет?

– Я бросаю.

– С каких пор?

– Со времен Тэйлора.

– Не особо у тебя получается.

– Если он выживет, точно брошу. Обещаю.

Ханна зажгла сигарету и вернула мне пачку и зажигалку. Ее рука немного тряслась.

– Ты мне скажешь, какое отношение ко всему этому имеет Джаспер Морган?

– Может, какое-то, может, никакого.

– Это ты уже в ресторане говорил.

– Но сейчас я больше склонен верить, что какое-то, чем никакого. Его разговор с секретаршей очень подозрителен. Если ты заболел, то говоришь, что простудился или у тебя температура, кашель. Что-то вроде этого. Ты не говоришь, что у тебя небольшое недомогание – так говорят только в черно-белых фильмах сороковых годов. И ты обязательно сообщаешь, когда будешь в офисе – либо завтра, либо через пару дней или пару месяцев. Никто не допускает такой неопределенности. Людям нужно как-то встроить болезнь коллеги в свои планы, и они могут это сделать, только если есть какая-то информация от него, пусть даже условная. А уж если ты самый главный человек в Игл-Крике и никогда не брал выходной, ты уж точно дашь комментарий насчет своего возвращения.

Ханна курила и думала.

– То есть нам нужно поехать и поговорить с Джаспером Морганом.

– Именно это нам и нужно сделать.

Дом Джаспера Моргана был отделен от остального мира своим личным лесом – обширной полосой, площадь которой удобнее измерять не в сотках, а в квадратных километрах. Землю, скорее всего, купили во время дейтонской нефтяной лихорадки в начале прошлого века. Рэндалл Морган, без сомнений, заплатил маленькую толику ее реальной стоимости и вообще не испытал ни малейших хлопот во время покупки.

Мы ехали по длинной узкой дороге, которая была ухожена ничуть не меньше, чем Мейн-стрит. Она огибала деревья и подчинялась естественным изгибам и рельефу местности. Наконец мы поднялись на пригорок и съехали на широкую открытую равнину.

Дом стоял в конце большого озера в форме капли, прямо у самой воды. По сравнению с этим домом из камня и дерева коттедж Гэллоуэя казался жалкой лачужкой. Дерево было покрашено в холодный серый цвет, а камень был белым, как все муниципальные здания на главной площади.

В целом дом был похож на отель на восточном побережье, где-нибудь в Новой Англии. Но если изменить угол обзора, становились видны башенки и характерная крыша французского шато. А с третьего ракурса открывалось что-то очень строгое, уместное в средневековой Германии. Огромный фонтан у главного входа был похож на фонтаны на пьяццах в Риме. Два массивных жеребца восставали из воды, а в качестве наездниц выступали две обнаженные женщины. Этот фонтан отлично бы смотрелся в Риме, здесь же эта конструкция выглядела слишком кричаще. В целом дом служил олицетворением того, что деньги не обязательно предполагают хороший вкус.

Я подъехал как можно ближе к главному входу. Не успел я заглушить двигатель, как из дома выскочили два охранника и стали спускаться по широкой лестнице. Должно быть, они наблюдали за нами с тех пор, как мы въехали на лесную дорогу.

Дом напоминал крепость. На деревьях на въезде наверняка были закреплены камеры, а дорога оснащена датчиками движения. Въезд был однополосным, длиной около полутора километров, и другой возможности подъехать к дому не было. Он был такой длины, которая делала ненужными ворота. К тому времени, пока кто-то подъедет к дому, об этом будут знать все заинтересованные лица. Сквозь лес пробраться было невозможно – это было бы слишком тяжело, да и там, скорее всего, тоже были понатыканы камеры и датчики движения.

У обоих охранников на поясе висели «глоки», и было очевидно, что пользоваться ими они умели. На них были черные рубашки, черные брюки, начищенные черные ботинки. Их форма напомнила мне одежду, в которой вчера весь день ходил Тэйлор.

Мы вышли из машины, и охранники встретили нас у первой ступеньки лестницы. Каждый из них был ростом около метра девяноста – крупнее меня, но меньше Тэйлора. Самому молодому было под сорок, второй охранник был лет на десять старше.

Бывшие военные, без сомнений. Передвигались они почти что строевым шагом. Прямые спины, прямые плечи. Глаза все время в движении, в поиске опасности, руки всегда недалеко от оружия, чтобы при необходимости в мгновение ока достать пистолет. Я бы предположил спецназ. Когда достаточно денег на «Гольфстрим», на такой дом и в банке лежит миллиард, на личной безопасности точно экономить не будешь.

Я знал, что деньги могут принести с собой не только счастье, но и горе. В ФБР я расследовал несколько случаев похищения детей с очень высоким выкупом. Я присутствовал, когда родителям говорили, что их ребенок больше не вернется домой. Несколько раз эту новость озвучивал я.

Никакими словами не опишешь момент, когда мать понимает, что ее ребенок погиб. Просто сердце разрывается. Да и ты сам разваливаешься на части. А ведь это даже не твой ребенок. Ты его не знал, не играл с ним и не смеялся, только видел лицо на фотографии и слушал чьи-то воспоминания, насквозь пропитанные чувством вины. И все. И все равно происходящее очень сильно трогало.