Джеймс Кэрол 17 страница

Опустив голову, Клейтон прикусил губу и замолчал.

– Вот вам и мотив.

– Но где доказательства? – сказал Фортье. – Где улики? Пока все, что я слышу, – это ваши размышления.

– Кто из нас полицейский? Это ваша задача – искать улики. Моя работа – поймать убийцу Сэма Гэллоуэя, и я это сделал. – Я сложил руки так, будто собрался молиться, прижал пальцы к губам и вновь их разомкнул. – На вашем месте я бы прямо сейчас доставил Клейтона в участок и послушал, что он может сказать в свою защиту.

– Уинтер прав, сэр, – вмешался Шеперд. Он с задумчивым видом поглаживал усы. – У нас нет достаточных доказательств, чтобы предъявить обвинение Клейтону, но мотив и правда есть. Нам нужно хотя бы побеседовать с ним.

Фортье застыл, как парализованный, покачал головой и тяжело выдохнул. Казалось, вся несправедливость и беспощадность мира опустились на его плечи.

– Джаспер, мне очень-очень жаль, но мы заберем Клейтона. Но не волнуйся, мы во всем разберемся. К ужину он будет дома, я обещаю.

Шеперд дал отмашку Баркеру и Ромеро, кивнув в направлении Клейтона Моргана. Парочка направилась к нему.

– Мне очень жаль, мистер Морган, – сказал ему Баркер.

Клейтон неподвижно стоял и тряс головой из стороны в сторону.

– Я никуда не поеду.

– Я не хочу надевать вам наручники, по крайней мере, не перед всеми, но, если потребуется, мне придется это сделать.

Клейтон рассматривал свои ботинки, как будто ничего более интересного в комнате не было. И даже захватывающий вид из окна не мог с ними сравниться. За годы работы я видел множество сломленных людей. На Клейтоне просто не было лица, было такое впечатление, что жизнь поставила его на колени. И он выглядел очень виноватым.

Я подождал, пока эта троица дойдет до двери, а затем сказал:

– Подождите-ка минуту. Я передумал. Клейтон ничего не делал, он невиновен.

Шесть пар глаз тут же уставились на меня.

– Вот так всегда: накачай ложь нужным количеством правды, и она начинает внушать доверие. Любой поверит.

Никто ничего не говорил. Джаспер Морган и шериф Фортье уже с трудом сдерживали свою ярость, но сейчас в них уже не было столько уверенности, сколько раньше. В очках Шеперда я рассмотрел отражение собственного лица. Уголки моего рта пошли вверх и больше походили на усмешку. Это полностью отражало мое восприятие, но для нынешних обстоятельств оно не подходило. Я изменил выражение на более адекватное – серьезное, прямое, вызывающее.

– Вы ведь все помните Дэна Чоута, верно? Вечно виноватого копа, совершившего самоубийство после убийства Сэма Гэллоуэя. Хорошая была попытка достоверно замаскировать ложь. Почти все этому поверили, потому что убийца сделал отличную ставку на Чоута. В нем сошлось все – несчастливое детство, властная мать, классическая история.

Я замолчал и покачал головой.

– К сожалению, вся конструкция стояла на зыбучих песках. Когда врешь, нужно продумывать все детали. Убийца прокололся с предсмертной запиской. Если ты решил покончить с собой, то есть совершить самый важный поступок в своей несчастной жизни, ты пишешь записку, чтобы объяснить людям, почему ты это делаешь. А если ты не хочешь ничего объяснять, то записку ты не пишешь. Вот так все просто. Затем, если ты сел писать записку, думаешь, сразу найдутся слова? Нет. Ты будешь писать и переписывать снова и снова. Ты все мусорное ведро забьешь неудачными попытками. Но не Чоут. Он написал свою записку на первом же листке блокнота. Прямо сразу у него все идеально получилось!

Я закончил говорить и улыбнулся. В комнате было так тихо, что, если бы сейчас упала иголка, это было бы все равно что звон колоколов.

– Это была ошибка номер один. Ошибка номер два – содержание записки. Никто не станет оставлять записку из одного слова. Никто. Это бессмысленно, как кофе без кофеина. После всех своих сомнений и раздумий Чоут смог придумать только «извините». Извините за что? Извините кто? Как я уже сказал, смысл записки – объяснить, почему ты себя убиваешь, оправдать этот поступок. Придать какой-то смысл своему существованию.

– Да что же это за чертовщина? – взревел Джаспер. – Почему я должен слушать этот бред? Кто-нибудь, выведите этого идиота отсюда.

Джаспер наконец-то обрел голос. Не сразу у него это получилось, но в конце концов он смог. Он смотрел на меня так, будто был готов застрелить на месте.

Я поднял руки, словно сдаваясь ему на милость.

– Ну а вы сейчас должны быть самым счастливым человеком на земле. Ваш сын невиновен, в тюрьме ему не сидеть. Он сможет позаботиться о компании после вашей смерти. Да, он вас ненавидит, но, по крайней мере, он не пытался вас уничтожить. Хотя таких планов и быть не могло. Мы оба знаем, что на это у него не хватило бы решимости. Вы ее всю выбили из него еще в детсадовском возрасте.

Джаспер повернулся к Фортье, сжав кулаки что было сил. Казалось, ему срочно нужно кого-то или что-то ударить. Неважно что. У меня было четкое ощущение, что меня он бы с особой радостью использовал в качестве боксерской груши.

– Уберите его из моего дома. Я ясно выражаюсь?

Баркер и Ромеро отвернулись от Клейтона и направились ко мне. Баркер потянулся за пистолетом, Ромеро – за наручниками. Я выставил руку вперед, чтобы их остановить, но они продолжали идти.

– Прежде чем вы меня вышвырнете, мне нужно сказать последнее. Почти все вы купились на эту историю про Клейтона, который шантажировал Джаспера, но это вымышленная история от начала до конца, как и суицид Дэна Чоута. Разве никто не хочет узнать почему?

– Вышвырните его, – закричал Фортье. Шериф был в такой же ярости, как и Джаспер.

– Потому что убийца – коп.

Теперь я внимательно следил за Джаспером. В эту секунду только его реакция имела значение. Баркер и Ромеро встали как вкопанные и смотрели по сторонам, ожидая указаний.

– Ладно, хватит, – сказал Шеперд. – Ты начинаешь хвататься за все, что попало. Никак он не может быть полицейским.

Я подошел к Шеперду и остановился прямо перед ним. Мы стояли настолько близко, что почти касались носами. Я чувствовал запах его лосьона после бритья. Я нарушал его личное пространство, но он не отступал.

– Ты ведь без вопросов принял версию про то, что убийца – Чоут. Но вышло так, что это был не он, но это не значит, что другой полицейский не стоит за этим. Ты, например.

Шеперд засмеялся и замотал головой.

– Я же говорю – ты хватаешься за все подряд.

– Зато появляется объяснение, почему Тэйлор оказался в больнице. А я все никак не мог этого понять. В целом ответ на вопрос «почему» очень четкий. Тебе нужно было отвлечься. Но, учитывая габариты Тэйлора, сложнее ответить на вопрос «как». Если бы Баркер, Ромеро или еще кто-то попытались на него напасть, он бы их уложил в больницу на пару недель. Ведь он как раз и ожидал подобных выпадов, – улыбнулся я Шеперду. – Но ты – другое дело. Ты мог застать его врасплох. Твое имя было одним из первых в нашем списке подозреваемых и одним из первых, которое мы зачеркнули. Итак, как же тебе это удалось?

– Если это следующая твоя постановка, то это не смешно.

Мы были примерно одного роста. Сначала я смотрел ему в глаза, а потом стал смотреть на свое отражение в его очках, сместив фокус. Я подождал какое-то время, на случай, если он захочет что-то ответить, но он просто стоял и смотрел, сжав губы.

– Хорошо, я скажу, как тебе это удалось. Ты улучил момент, когда все будут заняты, и попросил Тэйлора принести что-то из багажника. Он ушел, ты вышел за ним, как будто тебе понадобилось что-то еще. Ты улыбался, забалтывал его, всячески отвлекал. Подойдя к нему вплотную, ты вколол ему транквилизатор – такой сильный, который и слона бы повалил, – и пихнул его в багажник. Потом ты доехал до хранилища, припарковался как можно ближе к двери и втащил его внутрь. Там избил его до полусмерти и вернулся на место преступления еще до того, как тебя хватились.

– У тебя слишком живое воображение, Уинтер.

На это я рассмеялся и увидел яркую вспышку злости за его очками. Она вспыхнула и потухла, но я ее заметил. И для меня она была все равно что чистосердечное признание.

– И это неправильный ответ. Если человека в твоем ранге обвинили в чем-то подобном, он сопротивлялся бы гораздо активнее. Однозначно заявил бы, что ничего подобного не делал. Кричал бы со всех трибун.

– Какой у меня мотив?

Я отошел на шаг и повернулся к Джасперу.

– Хороший вопрос. Так какой у него мотив, Джаспер?

– А мне-то откуда знать?

– Потому что вашей первой реакцией стал взгляд на Шеперда. Хотя он должен быть только третьим в списке. Клейтон – первый, потом шериф Фортье, потому что он самый главный полицейский в этой комнате, и только потом – Шеперд, как второй по старшинству. Но вы сразу же посмотрели на Шеперда, миновав остальных. Почему?

Я взглянул на Шеперда, а потом на Джаспера. И снова на Шеперда, и снова на Джаспера. Сравнивал и фиксировал отличия. Затем я посмотрел на Клейтона, а потом вернулся к Шеперду.

– Глаза! Доминантный ген – в них. Очки и усы – умный ход, кстати. Они отвлекают внимание от глаз.

– О чем он говорит? – спросил Клейтон.

– Познакомься со своим сводным братом.

Клейтон вытаращил на меня глаза так, будто я только что объявил Шеперда реинкарнацией Элвиса Пресли. У него было тупое выражение лица, рот открывался и закрывался, как будто бы все слова застряли в горле.

– Бред, – сказал Шеперд и кивнул Баркеру. – Вышвырни его отсюда.

– Все нормально, я сам уйду. Только пусть Джаспер скажет, что я неправ. – Теперь была очередь Шеперда испепелять меня взглядом. Я смотрел на Джаспера. – Пожалуйста, сцена ваша.

Джаспер медленно подошел к Шеперду и остановился перед ним. Когда они вот так встали рядом, их сходство бросалось в глаза как никогда: форма носа, скулы, рост. Волосы Джаспера были такими же белыми, как и мои. Шеперд тоже двигался в этом направлении.

– Почему? – спросил Джаспер.

Повисла напряженная тишина. Шеперд смотрел на Джаспера, Джаспер смотрел на Шеперда, а все остальные смотрели на них, ожидая сами не зная чего. Шеперд засмеялся, выведя всех из транса. Смех получился сухой, колючий и совершенно не веселый.

– Ты и правда не понимаешь?

– Нет, но хочу понять. Мне нужно понять.

Шеперд вздохнул и покачал головой так, будто не верил, что ему придется объяснять настолько очевидные вещи.

– У Сэма был огромный дом в «МакАртур-Хайтс» и «феррари», и все это купил ему ты. Ты ему даже жену купил. Такой неудачник, как Сэм, не будь у него твоих денег, никогда не смог бы позволить себе такую женщину. Теперь Клейтон – он получит все, когда ты умрешь. А мне что останется?

– Я всегда следил, чтобы у тебя все было хорошо. Ты хотел стать следующим шерифом. И я бы этого добился.

– Ты все еще не понимаешь, – фыркнул Шеперд и недовольно замотал головой. – Я хочу и «феррари», и «Гольфстрим», и большой дом, но, даже будучи твоим сыном, я не смогу получить к этому доступ. Откуда у полицейского может быть «феррари»? Что я отвечу людям, когда меня спросят, откуда у меня это все?

Джаспер выпучил глаза от изумления:

– Так это все из-за денег?

Шеперд снова покачал головой и фыркнул.

– Ну конечно, это все из-за денег. Если покопаться, то все в мире всегда из-за денег.

– Тебе надо было сказать, я бы дал тебе денег.

– Ты все никак не можешь понять. Что я скажу, когда начнут задавать вопросы? Что я выиграл в лотерею? Ты мог бы признать, что я твой сын, но это невозможно, потому что тогда тебе пришлось бы признать факт наличия отношений с моей матерью. А это невозможно, потому что наличие ребенка от официантки повредит твоему имиджу, так ведь? Как бы в гольф-клубе на тебя стали смотреть?

– Я всегда следил, чтобы твоя мать ни в чем не нуждалась.

– Нет, ты покупал ее молчание. Это большая разница.

– Позвольте быстрый вопрос, – вставил я, и они оба удивленно повернулись ко мне. Они настолько были поглощены собственными переживаниями, что забыли о том, что в комнате были другие люди. – Ваша мать умерла? Я правильно понимаю, что это произошло недавно?

– В прошлом месяце, – сказал Шеперд. – Только какое отношение это, черт возьми, имеет к этому всему?

Я кивнул, потому что сложил еще один кусочек пазла.

– Все сходится. Если уж ты сходишь с ума и поджигаешь сводного брата только потому, что у него машина лучше, значит, что-то должно было сыграть роль последней капли, пускового крючка. И тяжелая утрата, потеря близкого – на первых местах в списке таких стимулов.

Шеперд, весь раскрасневшийся, смотрел на меня безумными глазами. Было похоже на то, что он хотел убить меня, и я понял, что непроизвольно пересек черту. Затем его лицо немного расслабилось, но следующая перемена только все усугубила. В один момент его лицо перекосилось от ярости, а в следующий оно стало абсолютно спокойным. Я вспомнил, что видел такое же лицо в каком-то старом документальном фильме, когда работал в ФБР. Оно принадлежало летчику-камикадзе за секунду до взрыва.

Пока я сообразил, что сейчас случится, Шеперд уже достал свой «глок». Я пошел к нему, не имея ни малейшего понятия, что буду делать, когда дойду. В Куантико меня пытались учить навыкам самообороны и рукопашного боя, но безуспешно.

Но не успел я пройти и полпути, как все кончилось. Первая пуля попала Джасперу в грудь, а вторая снесла затылок.

Шеперд тут же перевел пистолет на меня, и я встал как вкопанный. Он вытянул свободную руку, схватил меня за рубашку, развернул и притянул к себе. Пистолет уперся мне в правый висок, и я почувствовал его горячее дуло на своей коже. Сам же Шеперд спрятался за меня, чтобы использовать мое тело в качестве щита. Мы стояли у самого панорамного окна, так близко, что Шеперд, наверное, облокачивался на стекло.

Послышался звук торопливых шагов, и в комнату вбежали Смитсон и его напарник. Пистолеты были уже у них в руках, и они размахивали ими во всех направлениях. Они явно огорчились, увидев, что неверно оценили Шеперда, но вместе с тем их глаза горели решимостью исправить ошибку. Баркер и Ромеро с потерянными лицами тоже полезли за своими пистолетами.

Боковым зрением я видел Ханну. Она стояла, широко раскрыв глаза и рот. Джаспер лежал слева от меня, и из него прямо на дорогой светло-серый ковер вытекала кровь. На сером фоне кровь казалась черной. У среднестатистического человека около четырех литров крови. Пока она внутри, все хорошо и чистенько, но когда она начинает вытекать, грязи очень много.

Запах смерти наполнил комнату. Смерть – великий уравнитель. Неважно, кем ты был – бездомным с разными ботинками или одним из самых богатых людей на планете, в смерти достоинства мало.

Шеперд еще сильнее прижал пистолет к моему виску. Левой рукой он придавил мне шею, ограничив ход крови по сонной артерии и перекрыв доступ кислорода к легким. Я почувствовал необычную легкость, как будто я мог взлететь. Ноги меня не слушались, в глазах темнело, и я понял, что вскоре потеряю сознание.

Я не стал биться и вырываться. Это привело бы к лишнему расходу дефицитного кислорода. Это было нелегко. Мне хотелось бежать, вырываться, но я все еще сохранял здравомыслие и понимал, что это ни к чему не приведет. Я смотрел на Смитсона. Он водил пистолетом из стороны в сторону, выискивая прямую траекторию. На его лице не было ни единой эмоции. Если он и был расстроен, то ничем этого не выдавал.

– Стреляй в него, – сказал я Смитсону. Я говорил еле слышно, рука Шеперда забирала у меня все силы.

Шеперд тут же еще сильнее прижал дуло мне к виску. Было ощущение, что он проталкивает пистолет мне в мозг.

– Если он это сделает, ты умрешь. Ты разве этого хочешь?

– Стреляй в него, – снова зашипел я.

Это было все, на что я был способен, и даже эти три слова забрали слишком много сил. Мне было что сказать, я мог бы выговорить себе свободу, но теперь эти речи были заперты у меня в горле и в голове. Если бы было время, я бы разрулил эту ситуацию. Всегда есть какой-то выход, и я бы его нашел. Но мой мозг соображал все медленнее, и я больше не мог поддерживать мыслительную деятельность. И зрение тоже стало отказывать. Все стало расплывчатым. Я только примерно представлял, где находится Смитсон, а где – Ханна.

В глазах становилось все темнее и темнее. В любую секунду мой внутренний экран мог стать черным, и это будет означать конец. С этим миром меня связывала тончайшая ниточка, и, когда она порвется, я проплыву сквозь стекло, меня подхватит вода, и я так и буду в ней лежать.

Внезапно слева что-то вспыхнуло. Все. Это был момент, когда свет окончательно погас. Один выстрел. И резкий звук разбивающегося стекла.

Ниточка порвалась, и я плыл по воздуху. Где-то вдалеке я слышал звук моцартовского кларнета и успел даже подумать, что, может, я смогу наконец разгадать его загадку.

Одна за другой все лампочки погасли, и я остался в кромешной темноте.

Я стоял у здания больницы, задрав голову к солнцу и наслаждаясь моментом. После того, как посмотришь в глаза смерти, некоторое время живешь с обостренными чувствами, тебе открывается магия окружающего мира. Звуки, запахи, виды, вкусы, прикосновения – все становится более живым и ярким, чем обычно.

Долго это не длится – пару дней или, максимум, неделю. Постепенно ты опускаешься на землю и понимаешь, что ты лишь один из семи миллиардов и, как и все, просто живешь день за днем.

Ничто не длится вечно – все течет и изменяется. Все мы знаем, что земля крутится, и я это принимаю тоже. Но сейчас я наслаждался прикосновением солнца к моей коже и звуками симфонии, состоящей из шума окружающего мира. Я с наслаждением вдыхал простые и понятные запахи горячего летнего дня.

Ведь я и правда подумал, что умер.

С того момента прошло двадцать четыре часа. У меня были целые сутки, чтобы понять, что произошло, взглянуть на ситуацию со стороны, и почти все уже было мне понятно.

Жизнь мне спасла Ханна. Это она была той вспышкой, которую я успел заметить перед тем, как потерял сознание. Она набросилась на Шеперда, сбила его с ног, открыв тем самым Смитсону линию видимости для выстрела. Пуля четко прошла сквозь череп Шеперда и разбила окно, через которое мы втроем вывалились прямо в озеро.

Когда меня, кашляющего и отплевывающегося, вытащили из воды, я уже пришел в сознание. Каким-то чудом на мне не было ни единой царапины. Только болело горло в том месте, где его сжимал Шеперд, и на виске был небольшой ожог от огненного дула «глока». Никаких других повреждений не было. Ханне повезло меньше. Она порезалась о разбитое стекло, и ей накладывали швы. Если бы я мог взять ее раны на себя, то с готовностью бы это сделал. Она была героиней. Тэйлор мог ею гордиться.

Я вошел в больницу. В заднем кармане джинсов у меня лежал чек на сто тысяч долларов на имя Ханны. К сожалению, мне пришлось выписывать его со своего собственного счета. Джаспер уже не мог подписать ничего, а Клейтон повел себя как подлец. Он обвинил меня в смерти отца и отказался платить.

Мне эти расходы по карману. У меня есть акции и облигации, зарабатываю я хорошо, а трачу очень мало. Ежедневные расходы – отель, обеды, виски – оплачивают те, на кого я работаю. Ипотека на дом выплачена, а поскольку в Вирджинии я не был уже давно, коммунальные платежи стремятся к нулю. Какая-то символическая сумма идет на оплату электричества, потому что в доме включены часы, дабы отпугнуть грабителей. И я плачу охранному агентству, которое время от времени приезжает, чтобы убедиться в сохранности моей собственности, и клининговой компании, которая раз в месяц приводит в порядок мою лужайку. Вот и все. Единственное, что я покупаю, – сигареты.

Лифт остановился на третьем этаже, и я вышел в ярко освещенный коридор, наполненный запахами и звуками больницы. Мне навстречу шла чернокожая пара. Им было около пятидесяти, они были высокими и стройными. Женщина, увидев меня, улыбнулась. На ней была яркая одежда в красно-желтых тонах и большой серебряный крест на шее. Она протянула руку для пожатия, а потом взяла мою руку в свои. Они были теплые и мягкие. От нее шел еле уловимый аромат лаванды.

– Очень приятно познакомиться с вами. Тэйлор столько о вас рассказывал. Меня зовут Роза. А это Малкольм, – улыбнулась она, повернув голову к мужу.

– Приятно с вами познакомиться. Как он?

– Лучше, – Роза все еще держала мою руку, словно не желая отпускать. – Спасибо вам за то, что спасли жизнь моему сыну.

Роза еще раз улыбнулась мне, прежде чем отпустить мою руку и передать ее Малкольму. Он был почти таких же размеров, как и сын, – может, на пару сантиметров ниже. В его лице я рассмотрел то, каким со временем станет Тэйлор. Приятное лицо, в котором отражалась сила, гордость, целостность. Моя рука утонула в его ладони – грубой и шершавой от десятилетий тяжелого ручного труда.

– Спасибо вам, – сказал он.

Я не знал, что сказать и куда смотреть. Я тяжело переношу похвалу, а эта похвала была еще и незаслуженной. Если бы я лучше разобрался в ситуации, Тэйлор сейчас не был бы в больнице. Его родители благодарили меня, вместо того чтобы гнать с глаз долой.

– Он не спит?

– Он просыпается и засыпает, – сказала Роза. – Но когда мы уходили, он не спал, и я уверена, что он будет очень рад вас видеть.

Мы попрощались, и они пошли в сторону лифтов. Я прошел пару шагов и внезапно остановился. До меня только что дошло, что сказала Роза. Если бы я не был так взволнован, я бы обратил внимание сразу. Я побежал к лифтам и еле успел, потому что подошел лифт и как раз открывались двери.

– Роза, – крикнул я.

– Все в порядке? – обернулась она.

– Да, все хорошо. Вы только что назвали своего сына Тэйлором.

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Так его зовут, как же еще мне его называть?

– Нет, вы не поняли. Вы его мать. Матери зовут детей не по фамилии, а по имени. И обычно без сокращений, всегда полным именем – Роберт, а не Роб, Майкл, а не Майк. Мне кажется, даже в Конституции это как-то отражено.

Она понимающе кивнула и улыбнулась.

– Его зовут Тэйлор.

Теперь уже я был озадачен.

– Лучше пусть Малкольм объяснит сам.

Малкольм покачал головой так, что стало понятно, сколько раз в жизни ему пришлось рассказывать эту историю.

– Двадцать два года прошло, а она все напоминает и напоминает мне о ней. Вы женаты?

– Нет.

– Если когда-нибудь женитесь, думайте над каждым словом, потому что ни одно из них не будет забыто, ни одно.

– Не понимаю.

– Когда я пошел зарегистрировать рождение Тэйлора, по дороге я зашел в бар пропустить стаканчик.

– Если бы один стаканчик, проблем бы не было, – фыркнула Роза. – Но одним ведь ты не ограничился, да?

– Ну и что! У меня сын родился, я что, не мог отпраздновать?

– Праздновать – это одно. А напиваться в стельку – совсем другое.

– В общем, в заявлении я ошибся и вписал имя Тэйлор и в графу «имя», и в графу «фамилия». Мы хотели это исправить, но с новорожденным было столько хлопот, что никак не могли вырваться. Мы так и звали его Тэйлором и стали даже шутить на эту тему. К тому времени, когда мы немного отошли от бессонных ночей и снова стали видеть белый свет, мы настолько привыкли к имени, что так и не стали его менять.

– Я хотела назвать его Дэвидом, – вмешалась Роза. – Но это имя не подходит. Он Тэйлор, и все.

– Да, он точно Тэйлор, – согласился я.

Попрощавшись с Розой и Малкольмом у лифтов, я пошел по коридору в реанимационное отделение, не переставая улыбаться. Я обожаю чувство, которое возникает, когда наконец находишь решение давней загадки. Тэйлор лежал на второй кровати от входа и спал. Он выглядел чуть лучше, чем в последний раз, когда я его видел. Он был весь забинтован от пояса до шеи, а лицо его было просто ужасно – глаза распухшие, в синяках, губы тоже распухли. Шеперд на нем оторвался от души.

Но дышал он самостоятельно, и, судя по медицинскому монитору, у него были нормальные давление и пульс. Ханна сидела рядом и держала его за руку – точно так же, как когда врачи «скорой» спасали его жизнь.

– Как он? – прошептал я.

Ханна повернулась и устало улыбнулась. На ней была футболка с группой «Чаща сорняков», про которую я опять же ничего не слышал. Руки у нее были перебинтованы, на лице и кистях виднелись царапины и порезы.

– Хорошо, – прошептала она. – Врачи говорят, что, если все будет нормально, они уже через пару дней переведут его в палату.

– Отлично! А как ты сама?

– Я хорошо.

– Ну да, конечно. Ты когда спала в последний раз?

– Ну как я могу спать?

– Твои мучения Тэйлору не помогут. Ты должна заботиться о себе.

– Да? – засмеялась Ханна. – Кто бы говорил.

– Ну а кто, как не я?

Мы замолчали и погрузились в звуки медицинских аппаратов жизнеобеспечения – через пару кроватей вдыхал и выдыхал прибор искусственного дыхания, где-то тихо шелестели вентиляторы. Нигде ничего не пикало – это выдумки. В реанимации что-то начинает пищать, только если есть проблема.

– Спасибо, что спасла мне жизнь.

– Не льсти себе, – засмеялась Ханна. – Я сделала это не чтобы тебе жизнь спасти, а чтобы убить того козла, который избил Тэйлора. Я воспользовалась ситуацией.

– Неважно. Все равно спасибо.

– Привет, Уинтер, это вы?

Тэйлор чуть приоткрыл глаза – ровно настолько, что я смог увидеть его зрачки.

– Хорошо выглядишь, Тэйлор.

– Нет, выгляжу я ужасно. Мне даже зеркало не приносят – настолько ужасно я выгляжу.

– Лучше лежать в больнице, чем в гробу.

Уголки губ Тэйлора поползли вверх. Улыбнуться более широко он сейчас не мог.

– Шеперд все-таки, да? Никогда бы не сказал.

– Да что ты.

Уголки губ снова направились вверх. С чувством юмора все было в порядке.

– Он попросил меня достать фонарь из его багажника. А очнулся я только в больнице.

– Не казни себя. Шеперд нас всех одурачил.

– Только не вас.

– Ну, я слишком долго его вычислял.

– Вы тоже не казните себя. Самое главное, что вычислили же.

Я улыбнулся такой же слабой улыбкой, что и Тэйлор, но это потому, что мне было не смешно. Тэйлор просто хотел успокоить меня. А учитывая обстоятельства, это было неправильно.

– Ханна рассказала мне, что вы для меня сделали, – продолжил он. – Спасибо! Все могло закончиться совсем иначе.

Он не стал уточнять, как именно иначе. Все было понятно и так. Его веки подрагивали, и ему становилось все тяжелее держать их открытыми. Говорить он стал протяжно и сонно. Он был похож на ребенка, который пытается не заснуть, чтобы не пропустить что-то интересное. С самого начала Тэйлор напоминал мне ребенка, запертого во взрослом теле. И с тех пор ничего не изменилось. Хотя в то же самое время изменилось все.

– Мы поймали его, – промямлил Тэйлор, проваливаясь в морфиновое царство.

– Да, мы его поймали, – прошептал я, но он уже спал.

– Вот так всегда, – сказала Ханна. – Он просыпается, потом снова засыпает.

– Так он восстанавливается.

– Он теперь будет другим, да?

Я вздохнул. Вопрос был не в том, пострадал Тэйлор или нет, а в том, насколько сильно. От таких вещей никогда на самом деле не отойдешь. Можно обманывать себя и говорить, что все в прошлом, но это лишь иллюзия и отрицание реальности.

Я много раз видел людей, с которыми происходило нечто подобное. Во-первых, это жертвы маньяков-убийц – те, кто не выжил. Во-вторых, косвенные жертвы – родственники жертв. Они выжили и должны продолжать жить – родители, любимые, друзья. Или такие, как Тэйлор, – столкнувшиеся лицом к лицу с убийцей и выжившие. Моя мать так и не смогла отойти от того, что было с отцом, да и я соврал бы, если бы сказал, что на меня это не повлияло.

– В ближайшие месяцы он будет нуждаться в тебе как никогда, – сказал я Ханне.

– Я буду рядом.

– Я знаю. Вы отличная пара.

– Ты уезжаешь? Это ты попрощаться пришел?

Я кивнул.

– Может, увидимся в следующий раз, когда я приеду в Сан-Франциско.

– Будем надеяться.

Я вытащил из кармана чек и отдал его Ханне. Она развернула его, рассмотрела и протянула мне.

– Я не могу это принять.

– Можешь и примешь. Вы выиграли честно. Если бы выиграл я, я бы уж точно взял с вас все сто центов своего приза.

Она внимательно посмотрела на меня, проникая своими карими глазами мне под самую кожу.

– Как ты узнал?

– Не понимаю, о чем ты.

Она порвала чек на две части, потом на четыре, а потом на восемь – аккуратно, медленно и так громко, что звук рвущейся бумаги заглушил все шумы отделения. Затем она перевернула ладонь, и кусочки посыпались на пол.

– От родителей Тэйлора, – ответил я. – Встретил их в коридоре.

– У нас с Тэйлором все будет хорошо. Мы уедем в Сан-Франциско, поженимся и родим кучу детей.

– Ни секунды не сомневаюсь.

– Увидимся, Уинтер.

– Да, увидимся.

Я повернулся и пошел к двери. Шепот машин проводил меня до коридора, а затем потихоньку отошел на второй план. Я спустился вниз и вышел на улицу.

В «Герце» я арендовал черный «корвет» с откидывающейся крышей и уже через пятнадцать минут ехал по шоссе на восток – в очках и под открытым небом. У меня не было конкретной цели – я хотел просто ехать, пока не устану, а когда устану, остановиться в мотеле.

Обычно сразу после завершения одного расследования я приступаю к следующему. Так я живу с тех пор, как ушел из ФБР. Моя настройка по умолчанию – все время двигаться вперед, но сейчас я был рад немного замешкаться. Да, я мог бы сейчас отправиться на охоту за следующим монстром, но нельзя сказать, что мне нужно было где-то быть.

Калани из Гонолулу поймал того насильника, так что даже на Гавайи мне уже не надо было ехать. В итоге он оказался неудавшимся актером, а не музыкантом. Это было неважно. Важно было то, что он был арестован. В полиции просмотрели новостные репортажи с мест убийств и нашли его – радостного, как будто Новый год праздновал.

Довольно печально было осознавать, что, даже если я сойду с карусели на несколько дней, сильно ничего не изменится. В США активны не менее ста серийных убийц. И прямо сейчас кто-то, возможно, в своих фантазиях убивает, калечит, пытает. А кто-то уже претворяет свои фантазии в реальность. А ведь маньяки живут не только в США. Неважно, какой у тебя цвет кожи, где ты живешь, на каком языке говоришь – зло всегда наготове.

И конца этому не видно. Что бы я ни делал, скольких бы монстров ни поймал, этого всегда будет недостаточно. Но это не повод опускать руки. Мудрый человек сказал мне однажды, что ты начинаешь спасать мир, спасая каждую отдельную жизнь. И это я и пытаюсь делать. Это все, что я могу делать.

Я покрутил настройки радио, нашел рок-станцию, прибавил громкость и нажал на газ – сто тридцать, сто сорок, сто шестьдесят. Я ехал по дороге, простирающейся передо мной на многие километры, погрузившись в звуки музыки и наслаждаясь ветром, который дул мне в лицо. Мир казался живым как никогда, и сейчас этого было достаточно, чтобы жить и радоваться.