Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным 18 страница

При этом ни в коем случае не следует предполагать, что на транснациональном окольном пути тайно осуществляется своего рода универсализация или амери­канизация через посредничество новых не-государственных, всемирно-эконо­мических законодателей в национальных пространствах. Верно, что разруша­ется базисная предпосылка либеральной политической теории и правоведе­ния, а именно «совпадение территории, государства и закона» [Randeria 2000]. Но при этом совершенно не обязательно возникает универсальная глобаль­ная правовая культура (как это часто допускается в неоинституциалистском мышлении Мейера и др.). Напротив, внутри отдельных политических единиц сосуществует плюрализм законопорядков, причем не только там, где это давно ожидается (в колониальном и постколониальном контексте), но и в так назы­ваемых сильных государствах Европы и США [Gü nther / Randeria 2002]. Растущая значимость наднациональных правопорядков и режима, международных орга­низаций по урегулированию конфликтов и правотворческих фирм, а также прямые вмешательства Всемирной торговой организации и других наднацио­нальных консультативных организаций создали комплексную, амбивалентную и поливалентную структуру правовых пространств и правотворческих, судеб­ных инстанций, в которых многократно перекрываются полномочия и грани­цы внутри национальных территорий и между ними [Randeria 2001].

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

дают в окружающую среду? Кто обладает правами на человеческий на­следственный материал? Чему учат в школах и университетах? Какое научное направление поощряется и каким пренебрегают? Какие пути развития избирают в так называемом третьем мире? И вообще не со­шел ли уже давно вопрос, как мы хотим жить, с арены общественно­сти и политики? Принимаются ли решения в аполитичных и закры­тых для общественности пространствах, которые для мировых эконо­мических акторов стали естественным пространством действия?

Как бы ни был справедлив этот вопрос, в нем теряется весьма суще­ственный момент: именно потому что и только до тех пор пока нацио­нальное государство остается привязанным к территории, возникают всемирно-экономические квазигосударства, которые приватно (эконо­мически) выполняют и организовывают на транснациональном и на­циональном уровнях необходимые функции регулирования во все­мирно-экономическом пространстве. Под стратегией приватизации государства я подразумеваю не только политику, которая в националь­ных рамках ликвидирует торговые барьеры и инвестиционные пре­пятствия, но, быть может, впервые исторически предоставляющийся и использующийся концернами и их союзами шанс построения легаль­ных, регулирующих структур, которые упорядочивают деятельность крупных региональных рынков и также будут распространены на ми­ровой рынок и там привьются.

Речь, таким образом, в классическом понимании автаркии, идет об экономическом менеджменте, а также о предпосылках и проблемах последствий глобализированных экономических решений менедж­мента. Речь идет о формах «саморефлексивной» экономики, которая реорганизует — в сфере приватно-экономической верховной власти — свои государственно-политические основы, институциональные ра­мочные условия и проблемы последствий согласно максимам эконо­мической рациональности 18.

Прослеживается общая тенденция: глобализирующаяся экономика подталкивает к созданию институтов соответствующего строя и порож­дает проблемы, подлежащие обязательному глобальному урегулирова­нию — от картельных решений через контроль за финансовым рынком до защиты человеческого труда и атмосферы. Эти предпосылки и по­следствия всемирно-экономических действий и решений только еще нужно взять под контроль с помощью признаваемых в мировом мас­штабе норм. Но именно здесь проявляется несостоятельность преж­них, связанных с территорией форм организации и легитимации на-

См. в этой связи подробно в Dezalay и Gath Bryant G. (1996).

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

ционально-государственной политики. В этот вакуум проникают раз­личные негосударственные акторы, проводящие здесь свою политику не-политики, свою определяющую основы не-политику Это, с одной стороны, неправительственные организации, а с другой — прежде всего акторы мировой экономики и их лобби. Под лозунгом саморегулирова­ния в серой зоне между политикой и экономикой строятся потемкин­ские деревни: на поверхности ответственными часто остаются прави­тельства, в то время как фактически, уже на основе форы в виде компе­тенции и информации подготавливает и задает решения технократия концернов, продвигая тем самым политику приватизации государства. Так, концерны и их эксперты принимают активное участие в образо­вании международного финансового рынка, как и в принятии добро­вольных стандартов по защите окружающей среды. Они рассылают своих представителей в национальные и международные экспертные комитеты, когда речь идет о заключении договоров по защите озоно­вого слоя, о соглашении об инвестициях или о правилах Всемирной торговой организации. В этой силовой игре всемирно-общественные акторы и их союзы пускают в ход свой накопленный за десятилетия опыт и мощные ресурсы, в этом далеко опережая деятелей Гринписа и профсоюзов этого мира, изо всех сил сражающихся за свое влияние. Одновременно им содействует то, что можно назвать экономической ло­яльностью политиков: под впечатлением от неолиберальной гегемонии множество политиков различных стран действуют — уже просто по убе­ждению — в союзе с транснационалами, в соответствии с устаревшим и давно подорванным глобальной экономикой лозунгом: «что хорошо для экономики, то служит созданию рабочих мест, а значит — стране».

Наряду с этим эмбриональным, наднациональным приватным го­сударством, которое в собственной организации мировых экономиче­ских акторов и в соответствии с моделью санкционированного само­обязательства правительственной политики, согласно неолибераль­ной идеологии, все больше распространяется на транснациональное и национальное пространство развития, впервые появляется квазиго­сударство без территории, власть которого хотя внешне влияет на про­должающие существовать территориальные государства, но по ту сто­рону своих границ создает новое политическое пространство. Это абсолютно не-политическое государство, государство без обществен­ности; мало того, квазигосударство без общества, разместившееся в не-месте, проводящее не-политику, посредством которой оно огра­ничивает власть национальных обществ и взламывает их изнутри.

Однако эта стратегия приватизации государства, как и другие, имеет пределы. Так, транснациональные концерны не располагают средст-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

вами легитимного применения насилия (не говоря уже о монополии на него), которые остаются прерогативой государства. Столь же не­способны они сами по себе демократически легитимировать свои ре­шения, влияющие и на центр национально-государственной политики. Вследствие этого безлегитимность всемирно-экономических страте­гий автаркии по сравнению с государственной политикой крайне чув­ствительна ко вторжениям власти рынка и ее кризисам. Высокая эф­фективность, с которой мировые экономические акторы по сравнению с национальными государствами принимают коллективные решения и могут устанавливать их обязательность, покупается за счет отсутст­вия публичности. Это означает, что оборотной стороной власти свер­шившихся фактов, которой располагает мировая экономика, оказыва­ется неспособность дать отчет бодрствующей общественности потре­бителей. Отсюда хронический дефицит легитимности, который может возникать из-за двух обстоятельств или контрстратегий.

Во-первых, легитимационный вакуум, в котором действуют миро­вые экономические акторы, может быть выявлен с помощью масс-ме-дийного восприятия риска (террор, техника, климат), всевозможных бойкотов со стороны покупателей и всемирных движений потребите­лей и доведен до исключительно болезненного для предприятий кри­зиса их мировых рынков. Здесь в самом общем виде кроется исходный пункт для социальных движений, которые как бы делают центром своей политики то, что государством, как и мировой экономикой, вы­водится за скобки или игнорируется, а именно вопрос: как нам жить? Это поле этики и ценностей, которое зачистили политика государств и мировая экономика, завоевывается новыми «моральными предпри­нимателями» социальных движений, утверждающими, что они отве­чают глубокой потребности человека строить свою жизнь в рамках особых разумных сообществ.

Во-вторых, взлет мировой экономики влечет главное последствие: национальная связь дезинтегрируется, однако глобальная связь или сплоченность не ощущается в какой-либо форме, руководящей дейст­виями. В самом деле, экономическая глобализация сопровождается ростом числа общественных и политических кризисов и конфликтов. Это развитие может дойти до того пункта, когда возникает угроза ми­ровых, всемирно-региональных социальных взрывов или когда эти взрывы происходят — что и случилось во время кризиса в Юго-Восточ­ной Азии в 1998-1999 годах, что грозит России и Латинской Америке и уже давно стало повседневностью в зоне африканской Субсахары. Самое позднее в момент достижения этой точки кипения будет разо­блачено экономистическое притязание, подспудно движущее этими

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

процессами, — уверенность в способности управлять экономической глобализацией при помощи одних лишь экономических средств.

И наоборот: это означает, что государственная власть, как это ни парадоксально, может быть возрождена, если опереться на опыт по­литических кризисов. Тогда станет ясно то, что могло и должно было быть ясным и так, — мировая экономика, как и рынок в самом общем виде, предполагает наличие политики и государства не только как соз­дателей рамок порядка (в том числе для экономики), но что как раз сам местный источник конфликтов — мировая экономика — для леги­тимного урегулирования порожденных ею диспаритетов и аномий нуждается в легитимирующей силе демократически организованного транснационального обновления политики.

Стремление мировых экономических акторов добиться автаркии по отношению к государству и политике принципиально ограничено по крайней мере двумя причинами. Во-первых, акторам мировой эко­номики не хватает всех предпосылок и ресурсов для того, чтобы поли­тически и демократически легитимировать свои собственные дейст­вия. Да и трудно представить себе развитие, в ходе которого когда-либо может быть достигнута понимаемая таким образом автаркия. Напро­тив, в результате усвоения мировой экономикой государственных за­дач политически детерриториализированные действия и институты глобальной экономики нацеливаются на решение политических за­дач, не будучи на это тем или иным образом легитимированными или легитимируемыми. Но это означает, что пребывающие в безлегитим­ном пространстве транслегального господства крайне хрупкие соци­альные структуры и квазиполитические институты могут рассыпаться, как карточные домики, под влиянием общественного спроса.

Во-вторых, стратегии автаркии ограничены по внутриэкономи-ческой причине: дело в том, что для мировых экономических акто­ров они имеют смысл лишь до тех пор, пока временные, институцио­нальные и материальные расходы на саморегулирование не превы­шают затрат мировой экономики на их государственную проработку. В рамках неолиберального утопизма, который исходит из того, что экономического саморегулирования проблем, порождаемых экспан­сией мировой экономики, удастся достичь on the long run 19 (т. е. ко­гда, по выражению Кейнса, «все будут мертвы»), эти затраты на при­ватное, наднациональное квазигосударство капитала могут казаться доступными подсчету и минимализируемыми. Однако об этом опас­ном оптимизме приходится вспоминать лишь в том случае, если речь

в долгосрочной перспективе (англ.).

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

заходит о том, чтобы «компенсировать» катастрофы целых мировых регионов не только в экономическом, но социальном и политическом отношениях. Очевидно, что расчет мировой экономики делается все­гда без инициатора кризиса, т. е. покоится на экстернализации затрат, которые проводятся как государственные расходы на «общее благо» и которые прежде всего включают также запаздывающую компенса­цию социальных и экологических проблем, порождаемых инвестици­онными решениями мировой экономики.

б) Стратегии субституции

Стратегия автаркии, пусть она в конечном счете возможна лишь в уз­ких рамках, указывает на пределы минимального государства, кото­рые одновременно были бы максимальными рамками мировой эко­номики. Почему бы не быть фасадным государствам и фасадным де­мократиям, которые в сущности сосредоточились бы на том, чтобы всеми средствами парламентской демократии, полиции, масс-медий-ного цезаризма и т. п. задним числом (или превентивно) «политиче­ски легитимировать» всемирно-экономические приоритеты и реше­ния и утвердиться или защититься перед лицом общественного сопро­тивления в национальном контексте? Но подобные попытки всегда проваливаются из-за принципиальной зависимости мировой эконо­мики от государства и политики. Эта принципиальная встречная зави­симость мировых экономических акторов от государственных льгот, запретов, вмешательств, нормирования и соответствующих финансо­вых авансов остается поэтому стимулом для всемирно-экономической эмансипации от государства, и от этого никуда не деться. Поэтому ак­торы мировой экономики постараются расширить эти рамки своего контроля с помощью иных стратегий, чтобы другим путем обеспечить независимость мировой экономики от государственных льгот.

Экономические глобализаторы должны стремиться к тому, чтобы государства, государственные авансы и услуги были стандартными, т. е. взаимозаменяемыми. Надо рассчитывать на два последствия: кон­куренция государств за иностранные инвестиции будет обостряться, а инвесторы при подобных предложениях со стороны государства смогут выбрать наилучший для себя вариант.

Иными словами, структурная всемирно-экономическая власть рас­тет и крепнет в той мере, в какой развитие мира государств стремится к установлению единого стандарта. Если бы удалось установить во всем мире стандартные транспортные, правовые, образовательные, рели­гиозные и политические системы, усилилась бы межгосударственная

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

конкуренция и выросло бы число альтернатив, из которых всемирно-экономические инвесторы могли бы выбирать. В обратном случае, ко­гда лишь немногие государства могут рассматриваться как места, су­лящие высокую прибыль, да к тому же эти государства предоставляют всемирно-экономическим инвесторам далеко не равнозначные усло­вия, положение рынка и власти отдельных концернов ухудшается, как и конкурентная ситуация между ними.

В этом смысле стратегия субституции нацелена на введение для го­сударств единого мирового стандарта (как это практикуется в случае куриных яиц, болтов, потребления, права), чтобы придать им гиб­кость, создать в них комфортные условия для инвестиций. Поэтому считается, что надо по возможности избегать элитарных предложе­ний государства — будь то в форме незаменимых профессий («симво­лические аналитики» 20 — специалисты хай-тека), или стратегий порт-фолио. Но здесь речь идет об условиях, которые в силу большого различия исходных исторических обстоятельств и путей развития го­сударств в разных мировых регионах просто так не создашь. Интерес к подобной возможности субституции государств в отношении при­оритетов мировых инвестиционных решений диктуется прежде всего необходимостью ликвидации всех условий, ограничивающих и сужаю­щих свободное перемещение капитальных инвестиций и финансовых потоков, т. е. к окончательной ликвидации всякой протекционистской политики. Стоит отметить, что в стратегически идеальном расчете мировых экономических акторов эта максимизация прозрачности национально-государственных контейнерных обществ для всемирно-экономических интерпретаций считается универсальной и тем самым применимой для всех. Вот почему это явно противоречит неравенству и иерархичности протекционизма в мировом масштабе, отвечающих принципу: «что позволено господину, еще долго не будет позволено слуге». Слабые государства обязаны ликвидировать границы для эко­номических прав мира, тогда как экономически сильные государства воздвигают и сохраняют протекционистские барьеры против «чужих злоупотреблений» со стороны слабых государств, как например, США, которые всегда противятся признанию и применению универсализма транснациональных договоров. Но стратегии субституции нацелены особенно на стандартизацию базовых условий. В этом смысле, к при­меру, утверждение основных принципов парламентской демократии во всем мире порождает своего рода политическую предсказуемость,

Термин американского экономиста Роберта Рейча, назвавшего так элиту инфор­мационного века. — Прим. перев.

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

которая исключительно полезна для создания мира государств по об­разцу оптимизированного инвестиционного единообразия. А потому обвинения в нарушениях прав человека и принципов демократии на­ходятся в русле политики, превращающей мир государств в инвести­ционный рай; она, таким образом, является в материально-обыден­ном смысле экономически заслуживающей доверия.

С другой стороны, заменяемость ни в коем случае не должна озна­чать единообразия в любом отношении потому, что благодаря разли­чиям и их использованию возникают серьезные шансы для максими­зации прибыли. Так, идея, что все государства должны готовить и по­ставлять только специалистов по хай-теку, незаметно могла бы создать ад для инвесторов, отнимая у них возможность использовать профес­сиональные, этнические и гендерные различия для экономии затрат. В противоположность этому (и по этим причинам) вполне рыночно-функциональным является ограничение заменяемости с помощью всеобщего разделения труда на мировом рынке, которое включает ие­рархии, т. е. мировую классовую систему.

Если отнести это сначала к иерархии капитала и труда, станет ясно, что тут сохраняется разительное неравенство. В то время как глобали­зация капитала возведена в ранг всеобщей нормы и нарушения ее ка­раются всеобъемлющими санкциями, рынки труда можно назвать как угодно, но только не глобальными. Как только всесторонне мобиль­ный работник пересекает границы, он превращается в иммигранта, кандидата на получение политического убежища и экономического беженца, которого ждут сортировочные лагеря и армия вооруженных до зубов пограничников. Что касается сопротивления этому, то оно не выходит за рамки допустимого.

Однако бросается в глаза, что в сфере трудовой мобильности на­ционально-государственный протекционизм — вполне последова­тельно проводимый в имманентно экономическом духе — непре­менно наталкивается на сопротивление мировых экономических ак­торов. Требование равенства мобильности между капиталом и трудом и соответствующая этому политика, даже если они вынуждены счи­таться с ожесточенным сопротивлением национальной клиентуры, могут рассчитывать на поддержку могущественных мировых эконо­мических акторов, во всяком случае в той мере, в какой последние вы­ражают собственные экономически рациональные интересы.

С другой стороны, как уже говорилось, именно глобальное разделе­ние труда (что проявляется в информационной экономике), т. е. стра­тегия ограниченной субституции, предоставляет большие выгоды миро­вым экономическим акторам. Согласно схеме глобального разделения

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

труда, разработанной Мануэлем Кастельсом в качестве модели для ин­формационной экономики, инвесторы могут использовать следующие четыре сектора рынка труда: «the producers of high value, based on infor­mational labour; the producers of high volume, based on low cost labour; the producers of raw materials, based on natural endowments; and the re­dundant producers reduced to the devalued labour 21» [ Castells 1997, 268].

Любопытно, что это глобальное разделение труда вытекает не из внутренней объективной логики информационно-технологи­ческого развития, но предполагает и воспроизводит мировое нера­венство, историко-культурные особенности и пути региональных го­сударств и групп государств. Но совершенно вне зависимости от того, как это разделение труда объясняют социологи, оно в качестве схемы ограниченной субституции предлагает мировым экономическим ин­весторам наилучшие возможности использования, сталкивая, с одной стороны, государства друг с другом, а с другой — трансформируя ис­пользование неравенств и неодновременностей в мировом масштабе в затратосберегающую максимизацию прибыли. И еще раз, иными словами: всемирно-экономическая стратегия субституции оптимизи­рует не равенство, а неравенство в мире государств, и прежде всего в отношении налогообложения, правового надзора, стандартов дос­тойного человеческого труда, технической безопасности, а также эко­логических соображений.

Если бы во всех странах, к примеру, действовали одинаковые нормы защиты труда и окружающей среды, то это лишило бы миро­вую экономику стратегических возможностей сталкивать друг с дру­гом государства в данном отношении и затевать конкурентную борьбу на выбывание. Лишь до тех пор, пока не существует этого единообра­зия и государства, таким образом, в своих стандартах труда и защиты окружающей среды отличаются друг от друга, их легко стравливать. Поэтому продолжающаяся радикализация социальных неравенств в отношениях между регионами и культурами, но также внутри на­ционально-государственных обществ является существенной предпо­сылкой для всемирно-экономической стратегии субституции. В соот­ветствии с ее логикой правительства проводят политическую страте­гию регрессивной мобильности, чтобы привлечь и связать иностранный капитал. Это означает, что они систематически проводят политику де-

21 производители высокой стоимости, базирующиеся на информационном труде; производители высоких объемов, базирующиеся на низкооплачиваемом труде; производители сырья, базирующиеся на природных ресурсах; и лишние про­изводители, труд которых обесценен (англ.).

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

регулирования, снижения налогов, норм безопасности, договорных и профсоюзных нормирований и форм организации человеческого труда, чтобы конкурировать с развитыми, богатыми государствами всеобщего благоденствия, создавая для себя монополию на дешевые, а потому нищенские условия труда.

На другой стороне мировой иерархии, но в соответствии с ана­логичным расчетом богатые нишевые государства упрочивают свое положение в мире, осуществляя стратегию налогового рая. Эта пара­зитическая стратегия нацелена на то, чтобы посредством создания и сохранения «банковской тайны», минимизации налогов, предостав­ления облегченных, т. е. зачастую сомнительных, кредитов и т. п. зав­лекать и связывать глобальные потоки капитала. Помимо непосред­ственной выгоды минимизации налогов это также обеспечивает ми­ровой экономике неизменную стратегическую выгоду: позволяет ей использовать незамещаемость, т. е. разницу между «налоговыми оази­сами» и «налоговыми пустынями» (государствами с интенсивным на­логообложением), таким образом, что одни замещаются другими, т. е. стравливаются друг с другом. Политика государств, которые в этом смысле стремятся ликвидировать разнообразие и установить едино­образие, должна поэтому считаться с ожесточенным сопротивлением мировых экономических акторов. Иными словами, существует скры­тая, как бы извращенная коалиция между (выражаясь на классическом языке политэкономии) эксплуататорами и эксплуатируемыми, между странами с низкими зарплатами и их капиталистическими пользовате­лями, извлекающими выгоду, которые могли бы оказать практически непреодолимое сопротивление космополитической политике, стре­мящейся установить жизненные стандарты, достойные человека.

Однако обе стратегии — стратегия регрессивной мобильности и паразитическая стратегия государственного налогового рая — отя­гощены существенными рисками. Проблема для государств, которые сами снижают свою стоимость, чтобы выжить на мировом рынке, заключается в том, что эта стратегия успешна только в том случае и на такое время, пока число этих государств крайне ограниченно. По мере того как возрастает число подобных государств, растет опас­ность того, что желательная и тем самым ограниченная регрессивная мобильность превратится в политику «свободного падения». С ростом числа государств с низкой заработной платой, которые вынуждены распродавать свои гуманитарные идеалы для выживания на мировом рынке, растет конкуренция в сторону понижения. Государственное использование относительных выгод обращается в свою противопо­ложность. И наоборот: политика, делающая возможным и покрываю-

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

щая бегство капитала, особенно тогда, когда границы между легаль­ностью и криминалитетом размываются или даже сознательно стира­ются, легко может быть в глазах мировой общественности заклеймена как паразитическая. Однако нельзя заранее сказать, как эти налого­вые раи, подвергающие опасности именно богатые государства, мо­гут быть закрыты с помощью международной экономической коорди­нации, вводящей всеобъемлющие регулятивные стандарты (напри­мер, налогообложения), а также защиты труда и окружающей среды. Серьезные попытки межгосударственной координации и кооперации должны были бы иметь в виду, что отказ от кооперации сулит двойную выгоду. «Они могут, во-первых, сэкономить на расходах по участию в трудных переговорах, а во-вторых, выгадать — как “зайцы”, едущие на подножке, — защищая свою экономику от тех или иных закреплен­ных в договорах норм. Ситуация, которая была бы аналогична раз­витию социальной политики в национальном масштабе и могла бы породить глобальное государство всеобщего благоденствия, непред-ставима до тех пор, пока к нарушителям правил не применяются эф­фективные санкции» [ Wiesenthal 19 99, 521].

Стратегия субституции, замещения, если посмотреть из перспек­тивы расширяющейся мировой экономики, принимает, таким образом, весьма противоречивые формы. Это выражается особенно в обращении с различиями. Эта противоречивость проявляется также в опасении, что всемирно-экономическое культурное развитие ведет к макдональдиза-ции. С одной стороны, мировой рынок принуждает, как кажется, к фор­мированию и инсценированию различных местоположений, локусов, чтобы выстоять в конкурентной борьбе между различными предложе­ниями локусов — городов, регионов и наций. Это легко себе предста­вить. В соответствии с этим речь шла бы о том, чтобы культивировать и подчеркивать особую историю локуса, окутывая его неповторимой атмосферой, поощрять и восхвалять многообразие мировых культур, ярко и с фантазией оформлять предложения в области театра, развле­чений, танцев, эротики и обязательно делать это не по единым миро­вым меркам. Инаковость стала бы торговой маркой, с помощью кото­рой усиливалась бы привлекательность для мобильного капитала. Но в той мере, в какой конкуренция локусов за бродячий капитал стано­вится доминирующей, одновременно растет необходимость уравни­вать различия и заменять их своего рода повторяющимся единообра­зием локусов, которое в конце концов приведет к тому, что все локусы приблизятся к негативному идеалу не-локусов, позволяющих, подобно аэропортам или интерконтинентальным отелям, автобанам и торго­вым центрам, глобализированным глобализаторам без особых знаний

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

местной специфики повсюду ориентироваться и устраиваться по од­ной и той же логике. Вот почему так похожи друг на друга торговые мили и возможности шопинга во всем мире. Если захотеть, можно по­купать во всех мировых городах одни и те же марки — от кока-колы до «Бенеттона», расхваливаемые одними и теми же рекламными сло­ганами для эскимосов, для африканцев и даже для Баварии.

Стратегия субституции приводит к парадоксальной ситуации: чем больше уходит в прошлое значение пространственных границ, тем больше обостряется чувствительность мировых экономических акто­ров к специфике локусов, тем интенсивнее поэтому должна становиться фантазия локусов и государств, направленная на заботу об их культур­ном своеобразии; но тем более непредсказуемым при этом становится для местной политики и политиков способ создать привлекательность для текучего капитала. Зачастую это выливается во фрагментирован-ную политику, которая в свою очередь усиливает и ужесточает фраг­ментацию локусов, различий, разрывов и разновременностей.

Увеличив масштаб рассмотрения, можно подытожить. С одной сто­роны, мировое нормирование и стандартизация образования, права и нормы демократической политики, а также соблюдение прав че­ловека и защита окружающей среды лежат вполне в русле всемирно-политической стратегии субституции, проводимой глобально дейст­вующим капиталом. С другой стороны, расколдовывание налоговых раев или осуществление режимов минимальных зарплат находится в кричащем противоречии именно к этой стратегии субституции, по­скольку только эта не-заменяемость государств друг другом позволяет мировым экономически акторам стравливать их друг с другом.

в) Стратегии монополизации

Хотя мировые экономические акторы используют конкуренцию ме­жду государствами, они должны заботиться о том, чтобы избегать конкуренции с другими мировыми экономическими акторами. Это значит, что власть отдельных концернов растет по мере того, как им удается монополизировать определенные доли мировой власти. Мак­симизация конкуренции между государствами дополняется минимизацией конкуренции между экономиками.