Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным 19 страница

Само собой разумеется, что эта возможность прямой монополиза­ции вообще открыта только для таких мировых экономических акто­ров, которые достигли определенного уровня в отношении как осна­щенности капиталом, так и присутствия. Монополии мирового рынка означают, что не только все прочие экономические акторы, но и все

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

государства, зависящие от соответствующих услуг, технологий или ноу-хау отданы на произвол концерна, во всяком случае тогда, когда отказ от соответствующего продукта чреват тяжелыми последствиями. Кон­церн может достичь господствующего положения на мировом рынке посредством либо контроля или выведения соперников из игры (что само по себе указывает на значение столкновения интересов мировых экономических акторов), либо договоренностей с ними. Вот почему необходимо устанавливать и развивать своего рода всемирно-поли­тическую экономическую дипломатию между концернами, действую­щими в глобальных масштабах. Можно назвать по меньшей мере пять отправных точек для образования мировых монополий:

- технологические монополии; они требуют колоссальных капиталов, имеющихся только у гигантов мирового рынка, и зачастую только в том случае, если они поощряются существенными суммами со сто­роны богатых государств;

- финансовый контроль за мировыми финансовыми рынками;

- монополистический доступ к природным ресурсам;

- монополии на СМИ и средства коммуникации;

- монополии на оружие массового уничтожения; причем эти мировые монополии находятся в руках не только частных мировых эконо­мических акторов, но и государств.

Стоит отметить, что в подобных монополиях всегда имеются ак­ционеры и пользователи из числа государств. Откуда следует, что об­разование таких монополий порождает и закрепляет во всем мире иерархию неравенств и жизненных возможностей. Они вынуждают страны, и так уже сознающие себя обреченными на нижнюю ступень мировой иерархии, спускаться еще ниже. Таким путем в мировом масштабе возникают «отношения поставщиков» и «формы заемного труда». Образование монополий обостряет и тем самым наглядно де­монстрирует мировую поляризацию — на богатых и нищих.

Согласно последним оценкам unctad 22 сегодня существует при­мерно 60 тысяч оперирующих в мировом масштабе концернов с 500 тысячами филиалов, разбросанных по всему миру. Они осуществляют большую часть мировых сделок, предоставляют большинство транс­граничных инвестиций, ответственны за львиную долю трансферта технологий. При этом в 70 % трансграничных торговых сделок фигу­рирует по меньшей мере один транснациональный концерн, а 30 % коммерческой деятельности совершается внутри одного и того же

22 United Nations Conference on Trade and Development — Конференция ООН по тор­говле и развитию.

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

предприятия, хотя концерн пересекает национально-государствен­ные и континентальные границы.

Большое число мультинациональных концернов, однако, вводит в заблуждение: целая элита крупнейших концернов уже давно покинула центр поля. Согласно UNCTAD только 100 самых крупных мировых кон­цернов (не считая финансовых домов) продали, по последним данным, товаров на 2, 1 трлн долл. во всем мире и обеспечили работой 6 млн че­ловек за границей. И это лишь данные, относящиеся к деятельности концернов за пределами стран их пребывания. 90 % этих гигантов — вы­ходцы из западных индустриальных стран; но и предприятия из Венесу­элы или Кореи не теряли время даром, перескочив в верхнюю сотню.

Монополии мирового рынка сдвигают всемирно-политическую структуру: государства в целом теряют свое значение, так что место отношений между государством и экономикой занимает отношение между экономикой и экономикой. Даже в стремлении выполнять свои национальные задачи государства становятся менее зависимыми от других государств, чем от мировых экономических инстанций. Так, транснациональные фирмы для многих государств оказываются ок­нами на мировой рынок. И если некая фирма обладает:

а) контролем над технологиями,

б) доступом к глобальным ресурсам капитала,

в) доступом к крупным рынкам в США, Европе и Японии,

то эти страны (например, периферийные) вынуждены довольство­ваться ролью посредников. Если государство (как и концерн) может достичь богатства только завоеванием места на мировом рынке (по­скольку национальные рынки являются слишком мелким источником прибыли, необходимой для выживания), тогда дипломатия между го­сударствами и фирмами, т. е. дипломатия внешней экономики, стано­вится главным условием успеха для внутренней политики и подтвер­ждением деловых качеств правительства на выборах.

Стратегия монополизации, если взглянуть на нее с другой сто­роны, является стратегией снижения конкуренции. При этом данное снижение конкуренции имеет двух возможных адресатов. Во-первых, отношения государства и экономики; здесь ликвидация конкуренции с очевидностью доказывает, что именно экономика, а вовсе не государ­ство, в состоянии производить экономически рационально, т. е. эф­фективно, с ориентацией на снижение затрат, на качество, на тесную работу с клиентом и т. п. Главное здесь в том, чтобы разгромить госу­дарство как конкурирующего организатора потребительских ценно­стей и услуг, на что нацелены стратегии монополизации экономической рациональности с помощью мировой экономики.

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

Во-вторых, стратегия монополизации, как уже говорилось, позво­ляет определить ее в плане отношений между разными экономиками; знаменательно, что эта стратегия межэкономической дипломатии сво­дится к формам, которые представляют собой враждебный захват (само название выдает их суть) или предполагают отказ от кооперации.

Стратегии монополизации экономической рациональности

В биполярном мире противостояния «Восток — Запад» конкурировали также две формы экономической рациональности: частно-экономиче­ская капиталистическая форма Запада и государственно-экономическая и государственно-социалистическая форма Востока. Только крах Вос­точного блока позволил частным экономическим акторам создать ми­ровую монополию на экономическую рациональность, что имело и имеет последствия для стран бывшего Советского Союза, но не только для них. Это также означает, что внутри западных капиталистических цен­тров (а от них влияние распространяется на весь мир) государственно-экономические элементы оказались под давлением: «стратегия прива­тизации» государственно-экономических предприятий — от промыш­ленных концернов Центральной и Восточной Европы через железные дороги, телекоммуникации, а также почтовое дело в США и Западной Европе, но и далеко за пределами этого — демонстрирует поучитель­ную историю успеха систематической монополизации экономической рациональности хозяйственными и мировыми экономическими акто­рами. В той мере, в какой мировая экономика исключает государство как рационального экономического конкурента, становится возмож­ным забирать все больше элементов государственно организованной системы услуг из распоряжения государства, отдавая их в распоряже­ние приватной экономики. Для затыкания бюджетных прорех прави­тельства могут даже загнать за бесценок серебро, в том числе досто­примечательности и объекты национальной культуры. Кроме того, вывеска «приватизация» прикрывает и стремления создать благопри­ятные предпосылки для новой экономической монополии.

Тотальная критика государственной экономики, как и государст­венно-критический дискурс в целом, благоприятствуют и поощряют монополию мировой экономики на экономическую рациональность и на этом фоне — как ни парадоксально — делают возможным создание новых монополий, новых узких мест снабжения и новых рисков. Так, например, в хаотически приватизированной системе железных дорог Великобритании уже стали почти обыденным явлением постоянные ремонты, хронические опоздания, недостаточное снабжение и массо­вые столкновения поездов. Можно даже сказать, что вместо государст-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

венно-монополистического недостаточного снабжения англичане по­лучили приватно-монополистическое неэффективное хозяйство. Если подобное явление проникнет в такие чувствительные области, как тех­нологии повышенной опасности (атомные электростанции), то поло­жение в политическом плане может быстро стать взрывоопасным.

4. Стратегии межэкономической дипломатии

По мере того как государства так или иначе уступают власть мировым экономическим акторам, все большую важность приобретают перего­воры между фирмами, так что в конце концов дипломатия между концер­нами превзойдет по значимости дипломатию между государством и кон­церном [Strange 2000, 64 ff.]. Эта внутренняя всемирно-экономическая дипломатия может осуществляться в рамках одних и тех же отраслей промышленности (скажем, самолетостроении) или между различными отраслями (например, между компьютерной индустрией и проектиро­ванием спутников). Цели этой всемирно-экономической дипломатии ясны; они, в частности, легко вычитываются из лихорадки слияний, охватившей гигантов экономики. При этом речь идет о том, чтобы пу­тем переговоров, сотрудничества (вплоть до новых симбиозов) разви­вать и укреплять мировые монополии для усиления их структурных властных позиций в отношениях между экономиками и в отношениях с государствами и для успешной борьбы с конкурентами. «Кто глотает, того не проглатывают» — этот лозунг, как кажется, влечет к гигантома­нии на мировом рынке, хотя оправданным может оказаться и противо­положный лозунг — «Кто глотает, того проглатывают»; это происходит, когда во властном покере мирового рынка крупных игроков заглаты­вают еще более крупные. В этом смысле следовало бы, вообще говоря, переформулировать или заново разработать international relation theory 23, превратив ее в transnational relation business theory 24. Это позволило бы пролить свет на Венский конгресс мировой экономики и задать вопросы: какие конфликты и противоречия правят здесь и как можно препятст­вовать возникновению экономических войн или их подготовке?

г) Стратегия превентивного господства

Все до сих пор названные или эскизно обрисованные стратегии ми­ровой экономики, как бы убедительно они ни раскрывали и ни раз-

23 теорию международных отношений (англ.).

24 бизнес-теорию транснациональных отношений (англ.).

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

вивали властный потенциал мировых экономических акторов, также обречены на неудачу. Они терпят крах из-за того, что все усилия миро­вой экономики сломить, свести к минимуму или заменить власть го­сударств наталкиваются на абсолютный предел: мировой экономики без государства и политики не бывает. Слегка преувеличив, можно сказать, что провал стратегий капитала заложен в исконном инте­ресе капитала. Сама мировая экономика нуждается в сильной транс­государственной всемирно-политической руке, устанавливающей для нее рамки порядка, поскольку иначе теряется признание обществом, а значит, и власть транснациональных акторов.

Проведем мысленный эксперимент. Допустим, что удалось ус­пешно реализовать стремления, выраженные в названных выше стра­тегиях власти капитала. Тогда этот абсолютный успех одновременно означал бы ее крах. Экономика не выбирается населением, но совер­шенствует и практикует (на чем и основывается этот мысленный экс­перимент) только свое транслегальное господство без демократиче­ской легитимации. Превращая государство в зомби и ликвидируя го-сударственно-демократически организованную политику, экономика упраздняет собственные предпосылки, запускает непредсказуемые политические реакции. Проигравшие от глобализации идут во всем мире на баррикады — и что тогда? Происходят мировые экономиче­ские кризисы — и что тогда? От принципов мировой экономики тре­буют (как это было в случае религиозных догматов) обоснования и об­щего признания — и что тогда?

Именно успехи стратегии всемирно-экономического господства приводят к мысли, что политика и государство, с точки зрения соб­ственных интересов экономики, необходимы и незаменимы. Необхо­димы — поскольку революционная, хаотически перепутывающая все общественные и политические структуры и привычный порядок ве­щей мировая экономика в погоне за прибылью становится крайне за­висимой от легитимности и подвергается опасности с ее стороны. Незаменимы — потому что всемирно-экономические стратегии автар­кии и монополизации в конечном счете терпят неудачу из-за того, что только созданная государством, демократически организованная по­литика может принимать коллективно обязательные и одновременно легитимные решения о структуре и будущем обществ.

Тогда если согласиться с тем, что мировые различия между госу­дарством и рынком, политикой и экономикой неснимаемы и нести-раемы, при преследовании и осуществлении всемирно-экономиче­ских целей возникает ключевой вопрос: как становится возможным, с одной стороны, признавать государство и политику автономными

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

и неотъемлемыми, а с другой — связывать их в осуществлении все­мирно-экономических целей, мобилизовывать и активизировать их для этих целей? Как может получаться, чтобы государственная по­литика строилась одновременно в согласии с мировой экономикой и автономно? Иными словами, как удается приводить в действие по­литику и государство для продолжения всемирно-экономического расширения власти автономными средствами? Ответ дает стратегия превентивного господства. Она переносит проблему господства, суще­ствующую во взаимодействии капитала и труда, на отношение капи­тала к государству. Это придает ситуации новую остроту и одновре­менно взрывоопасность, поскольку теперь, образно говоря, лев пы­тается махать бичом над головой укротителя.

Различают две стратегии превентивного господства: во-первых, стратегию стран-изгоев (можно даже говорить о стратегии Спринг­филда 25. Согласно этой стратегии во всемирно-экономическом миро­вом «обществе преуспевания» устанавливается межгосударственная система престижа, по которой мир государств делится по образцу об­щества провинциального американского городка Среднего Запада, т. е. согласно неолиберальной шкале, на свободолюбивые «хорошие страны» и угрожающие мировому спокойствию «страны-изгои»); во-вторых, на стратегию неолиберализации государства (в соответствии с ней государственно-автономная политика организуется по образу превентивного, неолиберального послушания).

Стратегия стран-изгоев

Как может удаваться межсистемная координация мировой экономики и государства при том, что обе следуют различным, не сводимым друг к другу «логикам»? Первый ответ был выработан на национальном уровне, а теперь может быть спроецирован на уровень всемирно-об­щественный. Из основ социологии известно, что нормы, т. е. реаль­ная значимость ценностей, опираются не только на субъективно ус­военное знание о моральном качестве этих ценностей, но и на пред­шествующее господство, поскольку утверждение норм покоится на возможности распоряжаться позитивными и негативными санк­циями. Существуют всевозможные ответы на вопрос, почему люди из­бирают определенные ценности и нормы в качестве внутреннего ори­ентира для своих действий. Суть вышеизложенной теории состоит

25 Спрингфилд — вымышленный город из мультфильма «Симпсоны», образ усред­ненного городка американской провинции. В США почти в каждом штате есть свой Спрингфилд. — Прим. перев.

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

в следующем: что бы здесь ни приводилось для обоснования этого, нельзя найти объяснения для существующей системы норм и прести-жей без обращения к предыдущим структурам господства, поскольку обращение к господству, во-первых, объясняет выбор между альтер­нативными системами ценностей, а во-вторых, отвечает на вопрос, кто и какими средствами располагает для «заучивания» этих ценно­стей, т. е. для духовного усвоения их с помощью позитивных и нега­тивных санкций.

Стратегия превентивного всемирно-экономического господства использует именно эту идею. То, что обычно несколько легкомыс­ленно называют мировым сообществом, должно было бы в соответ­ствии с этим мыслиться как глобальная система статуса и престижа, которая демонстрирует по меньшей мере два основных свойства.

Во-первых, она покоится на глобально действующем ценностном принципе, в данном случае — на неолиберальных нормах всемирно-экономического преуспевания. Кратчайший путь ко всемирно-эконо­мическому успеху, вымощенный критериями, сформулированными на языке экономики, сочетает высокую стабильность денежного курса, умеренный рост заработной платы, низкие забастовочные квоты с ми­нималистским государством, которое в свою очередь ограничивается созданием конкурентных и социальных рамочных условий при высо­ком уровне собственной ответственности за граждан и предпринима­телей. Наряду с этими ценностями экономической свободы сущест­вуют ценности свободы политической — повсеместное утверждение правозащитных и демократических норм. И то и другое в совокупно­сти, предполагаемая неделимость экономических и политических цен­ностей свободы образуют в мировом масштабе ценностное ядро, ко­торое, будучи перенесенным на глобальный уровень и наделенным со­ответствующими всемирно-экономическими и военными средствами для осуществления санкций, приводит к возникновению всемирно-общественной иерархии престижа, на верху которой находятся «хо­рошие государства», западные «overdog-государства», а внизу — «пло­хие государства», глобальные underdogs или, на языке американской внешней политики, «государства-изгои».

Во-вторых, для утверждения всемирной иерархии престижа тре­буется ряд существенных предпосылок. Как уже говорилось, необхо­димо располагать соответствующими средствами для осуществления санкций. Это значит, что конформизм по отношению к мировой эко­номике должен поощряться, а уклонение от нее — наказываться. Этот механизм действует через реальное вмешательство или невмешатель­ство глобальных инвесторов или посредством политики МВФ, Все-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

мирного банка и т. п., а также посредством политики «военного гу­манизма», реально угрожающей поставить систематическое наруше­ние прав человека выше принципа автономии международного права и применить военную силу от имени «сообщества народов» против эт­нических чисток и геноцида.

Объективированные и институционализированные ценностные критерии всемирно-экономического преуспевания сигнализируют о благополучии и направляют тем самым потоки капитала. Да и там, где этого не происходит, дискурсивная гегемония неолиберального дискурса, который, как было показано, черпает свою власть не в по­следнюю очередь из стирания границ между действительностью и воз­можностью, обеспечивает восприятие еще не существующего, кото­рое подстегивает экономически конформистские действия. Иными словами, всемирное отождествление основных ценностей с экономи­кой, жизни с преуспеванием осуществляется благодаря действитель­ному или ожидаемому всемирно-экономическому наказанию за непо­слушание — силой санкций мировых экономических акторов и орга­низаций.

Действие этих неолиберальных ценностных императивов во все­мирном масштабе дополняют и подтверждают различные учрежде­ния и методы. Так, даже конфликт по поводу исключения стран-изгоев не оказывает разлагающего влияния, как может показаться на пер­вый взгляд, а напротив, укрепляет интеграцию во всемирно-эконо­мическую систему ценностей. Это происходит тогда и постольку, когда и поскольку в этом конфликте и благодаря ему удается прийти к кол­лективному пониманию основных экономически-либеральных ценно­стей, лежащих в его основе. Точно так же коренные различия в пре­стиже стран не ставят обязательно под вопрос интеграцию мирового сообщества, а напротив, увеличивают возможности применения санк­ций, поскольку кандидатам на понижение статуса можно противопос­тавлять примеры его повышения. Вот почему полезно публично ос­вещать «карьеры стран», поощрять и восхвалять их, как это делалось в отношении «государств-тигров» Восточной Азии.

В результате этого «государства-тигры» оказываются не просто ан­титезой государств-изгоев. Дело в том, что они демонстрируют пери­ферийным странам с низким статусом динамическую ориентацию на средний уровень, оказывая двоякое действие, укрепляющее эконо­мическую систему мировых ценностей. Странам, оказавшимся ниже этого уровня, они доказывают, «что все в наших силах», а это подра­зумевает осознание собственной вины за неудачу, того, что сам не­удачник несет ответственность за свой статус. Странам выше этого

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

уровня они сообщают шокирующую новость: их статус может пони­зиться, если эти страны не будут соответствовать всемирно-экономи­ческим критериям преуспевания. Такие подвижки необходимо фикси­ровать и демонстрировать, чтобы экономические ценности могли бы повсюду раскрывать свое объединяющее воздействие. Кроме того, при этом исключаются две вещи: во-первых, принятие статичной ми­ровой системы (престижа), в которой имеются вечные, не зависящие от уровня преуспевания государства и мировые регионы, победившие и проигравшие; а во-вторых, исключается ситуация, когда статус стран во всемирной системе престижа устанавливается независимо от поли­тики того или иного государства - благодаря либо исходному историче­скому и культурному положению (история колониальных завоеваний, империализм), либо монопольному положению мировых экономиче­ских акторов, несмотря на превентивный неолиберализм политики.

Эта стратегия превентивного господства, которую я назвал здесь стратегией стран-изгоев, приводит, таким образом, к странному пара­доксу: с одной стороны, такие понятия, как «мировой рынок» и «ми­ровое общество», кажутся настолько комплексными, что даже слово «комплексность» является грубым упрощением; с другой стороны, в мировом обществе, интегрированном в мировой рынок, дела явно идут как в Спрингфилде (штат Миннесота). Там мир еще пребывает в полном порядке: всем известно, что существует добро и зло, четко отделенные друг от друга, причем доброта «добрых» проявляется и подтверждается в том, что они возмущаются злокачественностью «злых», изгоняют их, насколько возможно, по-хорошему или по-пло­хому Таким способом при молчаливом согласии добра и зла укрепля­ется система норм, разделяемая обоими. В той мере, в какой дейст­вует подобная самодефиниция (пусть хотя бы в качестве идеологии), в самом деле оказывается возможным — не прибегая к прямому вмеша­тельству мировых экономических акторов, мягко говоря, «позволять развиваться» политике государств, превентивной, конформной по от­ношению к мировой экономике и одновременно автономной.

Стратегия неолиберализации государства

Эта стратегия стремится снять количественное различие, содержа­тельные противоречия между государством и мировым рынком, пре­образуя государство в государство мирового рынка. Это означает, что государство мыслится как удлиненная рука мирового рынка, как про­должение политики мирового рынка государственно-политическими средствами. Именно на это нацелена политическая, а не экономиче­ская программа неолиберализма.

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

В этом заключается прежде всего парадоксальное признание не­отъемлемости и незаменимости правительства, государства и поли­тики. Правительства в их двойной роли (как родины и принимающей стороны мировых экономических акторов и предприятий) играют ре­шающую, даже все более важную роль для осуществления всемирно-эко­номических интересов. Только поэтому возможно и необходимо пре­образовать неолиберальную ортодоксию в неолиберальную политику реформ, политику неолиберального государства. Только так государ­ство может превратиться из укротителя и противника в партнера ми­ровой экономики.

В соответствии с этим с 1970-х годов разрабатывается неолибераль­ная теория местоположения политики и общества, которая перела­гает неолиберальное кредо в теорию «экономического государства» — competition state 26 — и в корреспондирующий образ «экономического общества» — культуру предпринимателей. В этой теории политиче­ские акторы — государства или города — мыслятся как акторы накопле­ния. Понятие политического выкраивается под знаком неолибераль­ного императива применительно к его новому ядру — местному фи­лиалу всемирно-экономической политики — и сводится к нему; под этим знаком составляется новая — малая и большая азбука внешней и внутренней политики (а границы последней как таковые уже не дей­ствительны), политики рынка труда и политики образования, соци­альной политики etc. Если бы менеджеры мировой экономики на­писали поздравительное письмо Деду Морозу к Рождеству, то скорее всего получилась бы теория всемирно-экономически ориентирован­ного конкурентного государства.

Данная политическая и государственная теория превентивного не­олиберального послушания может при этом уверенно ссылаться на на­блюдаемые изменения. Все большее значение в понятных собствен­ных интересах государств приобретает вопрос: как завоевать доступ к мировому рынку и обеспечить себе место в нем? Старая билатераль­ная государственная дипломатия все чаще сменяется дипломатией мультилатеральной, где ключевую роль в осуществлении государствен­ных целей играют акторы мирового рынка. Внешнее проявление та­кой эволюции — возникновение и дифференцирование нового уровня транснациональных политических арен, который поддерживается та­кими институтами, как вто, ОЭСР 27, или государствами «восьмерки».

конкурентное государство (англ.).

Организация экономического сотрудничества и развития — Organization for Economic Co-operation and Development (OECD) (англ.).

ГЛАВА iv. ВЛАСТЬ И ЕЕ ОППОНЕНТЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

Здесь, а не на национальных аренах, не в национальных обществен-ностях и организациях обсуждаются, пишутся и переписываются пра­вила силовой метаигры мировой политики, со временем изменяющие и национальную политику и общество. Это не в последнюю очередь проявляется в том, что классические сферы национально-государст­венной внутренней политики — образование, транспорт, энергетика, внутренняя безопасность, а также финансовая политика — все больше трактуются и перетолковываются, исходя из принципов международ­ной конкуренции на мировом рынке.

С конца 1970-х годов возник неолиберальный консенсус между го­сударствами и организациями, чьи решения и политика имеют боль­шой вес для формирования мировой экономики (правительство США, страны «восьмерки», ОЭСР, МВФ, Всемирный банк и т. д.). В соответ­ствии с этим консенсусом не только необходимо, но и желательно, чтобы национально-государственные институты реформировались на основе принципа «двойной свободы», т. е. согласно максимам поли­тической свободы (демократия, права человека) и всемирно-экономиче­ской свободы. Если рассматривать их как ключевые положения поли­тики «третьего пути», то эта политическая прагматика обеспечивает конформную к мировому рынку перестройку национально-государст­венных политических принципов и институтов. Тем самым политика «третьего пути», объявляющая себя, согласно своему самопониманию, современной ключевой дефиницией нового «всеобщего блага» в эпоху глобализации, становится политикой превентивного господства всемирно-экономических акторов. В конечном счете критерии рациональности транснациональной экономики (в первую очередь критерии глобаль­ных финансовых рынков) становятся ориентиром, больше то го — кри­терием рациональности политики, уповающей на интеграцию в миро­вую экономику. Давно ведутся споры о конце идеологии, а с недавних пор — о конце политики. Здесь же лояльная к мировому рынку поли­тика трактуется и осуществляется таким образом, что конец идеоло­гии и конец политики как бы становятся ее торговой маркой.

Однако эта стратегия, вопреки реалистически-моральному само­пониманию базируется на серьезной ошибке. То, что государства вы­нуждены настраиваться на конкуренцию на мировом рынке, оши­бочно отождествляется с безальтернативностью политики, превен­тивно соблюдающей так называемые законы мирового рынка. Речь, таким образом, идет об экономистическом ложном самопонимании поли­тики, ибо политика и государство мыслятся исключительно с точки зрения примата мировой экономики, что в конечном счете равно­сильно самоограничению, самоотречению, даже самокастрации по-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

литики и политической теории в угоду догматической лояльности мировому рынку.

Эта критика, однако, в принципиальном отношении двусмыс­ленна. Дело в том, что она может превратно восприниматься с пози­ций политологического реализма. Этот реализм исходит из того, что государство (прежде всего национальное) никогда не может быть све­дено к экономической политике; оно, будучи поборником монополии на применение насилия, всегда преследует геополитические военные цели и интересы. Вот почему уравнение

Государство = Неолиберальное государство = Экономическое государство

фактически означает кастрацию. Здесь удаляется ядро политического, ведь ему тогда — как это часто происходит в истории — под флагом пре­вентивного пацифизма, на сей раз обоснованного позицией мировой экономики, отказывают в праве на возможные военные интервенции. Но эта консервативная теория государства и политики не дает ответа на вызовы мирового рынка, а посему ограничивается в большинстве случаев тем, что отделывается от проблем и последствий экономиче­ской глобализации, относя их к «разговорам» или «идеологии», ссыл­кой на эмпирические недостатки и не задается вопросом (в чем согла­суется со стратегией неолиберализации государства) о возможностях параллельной глобализации или транснационализации государства и политики.